Поздравления гения...

Павел СЕРДЮК
Ты моя Заглавная страница –
музыка рифмующей стези,
премия Оскар в деревне Ницца,
где живу по ужас дней в грязи
грядок огородных песнопений
Букварём засеянных семян.
Не плачу налоги или пени –
и не развлекаю Несмеян,
нарыдавших лужи окоёмок
в блюдечках тарелок и кастрюль
марта, что туманами так ёмок,
словно пух тополий, что июль
всё фасует щедро по подушкам
снов моих, исполненных теплом,
что аплодисментами в ладошках
смотрят вдаль, ликуя о былом.

С Днём поАзии!

Она решила отрастить плавник
и ветку вишни с лепестками розы,
чтобы никто ей в сердце не проник
из персонажей и героев прозы,
что вечерами ветром досточтимы
и в сумерках почти не различить
ни персонажей, ни сюжеты темы.
Она решила: вечер нарочит –
и потому без плавников негоже
идти дорожкой лунной тростником,
о нём мечтать, встречая тень его же.
А он, конечно, вспыхнет мотыльком
огней вечерних всполохами кратко.
И ей казалось: рифмы так легки,
что не нужна особая тетрадка
для птицы окольцованной руки

С отступающими днями Прозы!

Грядет троллейбус вестником благим
по лужам зим вчерашних спозаранку,
поёт капель весны блаженной гимн
и сыплет сахар медленно на ранку
первейших чувств спешащий первоцвет,
за ним второй, и далее по списку.
Я от хандры покапельно привит
кленовым соком, и пишу записку
апрелю марта ветром пристяжным,
что мчится в бок, конечно, левый крайний.
Идут на нерест кошки, как княжны –
и каждой птицей я сладчайше ранен.

С наступающим Эвтерпиным днём

Кихотствуя у мелкой речки Дом,
препровождаю времени потоки,
воспоминая модус дней с трудом,
чешу затылок (да иные штуки),
вяжу на память сеток узелки,
в полночный час не затеваю трёпа
со звёздным небком, ибо мотыльки
летят на дурь ума в оттенках крепа
промозглой мглы скрипящих позвонков
коленных чашек без отбитых ручек,
чешу Пегасу пяточки подков,
а он доволен, словно подпоручик,
времён Царя Гороха, чей приплод
засеян мною на пустых страницах
Поэзий Баскервилящих болот
и ощущаю привкус сна в криницах
обоих полушарий естества

С завтрашним!

Поэзия всегда немножко странно
и выглядит, и пишет, и чудит:
то ноет, как одна сплошная рана,
то фимиамом мысленно чадит,
то на манжете сюртука рифмует:
я вас ещё, и всякое тако.
Или морской волной подтёки смоет
обратно в пену, что, как молоко,
для Афродиты по утрам под вечер.
Но мы к ней, как галёркники галер,
прикованы, а я совсем подвенчан,
как кавалер – и затеваю флёр.
Она мне рада, а кому ещё же
ей класть на плечи руки в полутьме,
но не живу с ней, а тоскую вчуже
на выселках, поскольку горь в уме
здесь так вокруг, что ей по пояс будет

Словесности с любовью нелицемерной

Сидит и дышит горловой мой ком
на проводах рифмованной строкою,
с которой не случайно здесь знаком
обычной встречей волн перед рекою
ударных, что впадают в омут Стикс
и Лету лет притворно малой лепты
по крохам йот, рифмующих Прости
осечкой длинной пулемётной ленты
с кольцом гранатным обручальных игр
на безымянном пальчике развалин,
дымящихся, как отголоски иг,
что нам в десятом классе раздавали
на Выпускном отсюда на века
без права прозы в рифмах переписки.
И мой восторг в грунтах черновика
взойдёт тобой, как всходят обелиски
сиять на солнце мрамором гранита

К Элизе

Поэзия живёт во всякой шелухе
пространства, где ещё живут иные –
и мыслят обо всём рифмованно, кхе-кхе,
восстав на табурет, читают в выходные
законной Музе некое тако,
за что она ему прощает всяко –
и наливает в блюдце молоко,
чтоб это всё в поэте не иссякло.
А он и рад, впадая в конуре
в подобие идиллии иллюзий,
чтоб март пророс в картофельной коре
от слов его мечтательных «К Элизе»

С Именем Ея!
Поэзия – гулящая жена,
она неудержима тиражами,
она непостижимо сложена
в дворце, короне, тапках и в пижаме.
Она тебе верна, пока ты смел,
пока ты смел переступить чертоги,
когда плевки чужою кровью смыл.
И смоется от спящего в итоге.
Она прощает боль и нищету,
она к тебе придёт перед расстрелом,
но в миг оставит, если будешь туп,
предашь себя жирком поднаторелым.