АНТОЛОГИЯ русского стихо РОМАНА
prosodia © Alexei Berdnikov Dépôt légal - Bibliothèque et Archives nationales du Québec
...настоящая книга поставлена Первым томом в стихороман АБ: ВОЙНА И МИР эпохи Евгения Александровича ЕВТУШЕНКО... Москва-Квебек 2017 (предисловие+постраничный комментарий – пера Алексея Аркадиевича БЕРДНИКОВА)... АБ
Алексей Бердников
“ИВОЛГИН” : 29 безупречных ВЕНКОВ[1]
ЛИСТАЯ РУССКОГО “ИВОЛГИНА”
РОМАН-С-РОМАНОМ
РОМАН
PROSODIA
ЧАСТЬ ВТОРАЯ ЛУЛУ
11. КОКТЕБЕЛЬ
Оцвели уж давно хризантемы в саду, А орешник в лесу не зацвел. Мою милую новый любимый увел, И теперь я ее не найду. Я тебя потеряла себе на беду: Ты, должно быть, другую завел - Только где бы ты жизнь по любви с ней ни вел - Все равно я найду, я приду! Хризантемы в саду были так хороши, Что не стану на розы смотреть. Мне осталось в тиши, мне осталось в глуши Нездоровым румянцем гореть. Чтоб навеки слились обе наши души - Я сегодня должна умереть.
Я сегодня должна умереть... Курантов хриплый бой сказал, что десять Уж вечера, в последний раз все взвесить И утрясти свой чемодан на треть! Затем остылый завтрак подогреть И съесть! И нос на квинту не повесить, Но вздернуть вверх, туда, где светит месяц, И вниз проклятый чемодан спереть. И запер дверь на оба оборота, - И крикнул ваньке, что не в том ряду: Стой, где стоишь - я на тебя пойду. Сверх - гривенник, эх, золотая рота, И поезд - виселица и гаррота. Оцвели уж давно хризантемы в саду.
Оцвели уж давно хризантемы в саду... Как было не оцвесть - ведь хризантемы. Пусть полностью не помнил он поэмы Иль пьесы - все имел ее в виду. Уснул, но спал неважно: на ходу. На рельсах сон есть род философемы. Вокруг одне равнины были немы И сиры - Как в семнадцатом году, - Подумал он, - ах, только б не заплакать. Противная зима: дожди да слякоть - Лишь на Страстную Бог снежок привел. Да и какой же снег - бугрист да квел. А эта жизнь - такая одинакоть, Пока в лесах орешник не зацвел.
Пока в лесах орешник не зацвел, Он скоротает эту жизнь без горя На шлюпке в два весла, со штормом споря, Вдали больных, прельстительных фефел. Вот потянулись кровли крымских сел, И поезд стал, и он сошел у моря, И Ванька-местный, чемодан спроворя, Его увез туда, где рок отвел Ему на этаже высотном номер: Он глянул вниз с балкона - чуть не помер Так захватило дух… вернулся в холл И к горничной в сумненьи подошел: Есть кто еще в отеле, где окно в мир, В отеле, в коий рок меня привел?
Мою милую новый любимый увел, - Пел чистый и весьма приятный голос. Есть ниже этажом одна-с, вот соло-с! - Сказала горничная. Славный сол! - Сказал с улыбкой доктор и пошел Туда, где море с берегом боролось, Снял брюки, выкупался, в нем боролось Два чувства, он от берега пошел. Весь этот год провел он как в аду: Болезнь возлюбленной, ее утрата, Уход туда, откуда нет возврата… И милый образ без конца в бреду: Брат и сестра, ушедшая от брата. И теперь я ее не найду.
И теперь я ее не найду. Он на балконе вновь стоял и слышал, Как пела женщина внизу, он вышел, Столкнувшись с горничною на ходу. И он спросил про эту там, внизу, Испытывая странное волненье, - И получил немедля объясненье, При коем чуть не выронил слезу: Несчастная клянет свою звезду - Муж у нее погиб что ль в катастрофе ль: Она совсем свихнулась - тут любовь иль Привязанность, иль что - где быть суду? Красива? …да страшна как мефистофель… Она и вам накликает беду.
Она и вам накликает беду… И бедный доктор фыркнул, он стал весел, И более на квинту нос не весил: В окно взирал на Карадаг в чаду. Осенняя погода в том году Внезапно на дворе сменись весною, И доктор как-то ожил сам собою, Как все не выходило в том году. Газон вдруг маргаритками зацвел, И доктор мой подумал: Это счастье! Какое дивное небес участье В том, что вот был и пасмурен, и квел - И вдруг покой и воля, и бесстрастье. И чуть было другую не завел.
Он чуть было другую не завел, Но вовремя одумался - не хочет. Пусть там поет себе или пророчит, Мне дела нет, - и стал к работе зол. Библиотечных полок пил глагол, Часами слушал, как волна бормочет, И чувствовал, что горе уж не точит Его как прежде, - словом, отошел. И, видя в крупных маргаритках дол Иль Карадаг в серебряном тумане, Приливы сил испытывал как ране. А раз, взглянув на расшитой подол, Затосковал по Тоне или Тане, - Но только где б он с нею жизнь ни вел...
Только где бы ты жизнь по любви с ней ни вел, Подумал доктор мой словами песни, - Ее не сможешь ты любить, хоть тресни. А вот и буду, - молвил доктор зол. И о четырнадцати строчек в стол Сонет смурной и полный околесни Марает он, затем по местной Пресне Гуляет, мня глазами нежный пол. Как все прелестно в них, как на виду - Да климат ведь: наруже все, на воле. Когда тепло, то места нет стыду. А сердце падает в саднящей боли - Чу, чей-то шепот вдруг: Будь счастлив, что ли! Все равно я найду, я приду.
Все равно я найду, я приду… Будь, пожалуй, ко мне безучастлив! Но доктор понимал, что он так счастлив, Как редко выпадает на роду. На эспланаде дама на ходу Роняет зонтик, зонтик улетает Ступеньками, но доктор уж хватает И ей сует - в шутливейшем ладу - Шелк, от нее слинявший: благодарна, Кругла, свежа - портрет с нее пиши, К тому ж - проводит отдых столь бездарно! Скучает: пищи нет ей для души - Вокруг одни балды и все попарно, Лишь хризантемы в парке хороши.
Хризантемы в саду были так хороши, Но при чем тут, мой друг, хризантемы, - Они смеются, в виде общей темы - Их взморье ждет, качели и твиши. Галоши сбросивши на голыши, Уходят в голубое море, где мы Так любим все торчать, забыв проблемы, - Несчастные береговые вши. Ну, вот и все! Теперь себя прогреть! - Кричит она и резко, и высоко И, словно устрица, вся в каплях сока, - Летит на камни чтобы обгореть. Она пышна, бела и волоока, И доктор любит на нее смотреть.
И доктор любит на нее смотреть И думать, как ее он тащит в нумер, Пока закат совсем еще не умер И в небе долгом перистая редь. Тогда глинтвейн в стакане разогреть, Взять рубаи (Плисецкий, либо Румер) Чтобы вплести цикады знойный зуммер В чужих стихов волнительную бредь. Уж ей вино шепнуло: Согреши! Уж доктор, взяв забытую сноровку, По всей длине разбормотал снуровку. Уже она сказала: Потуши! И сладострастно изогнула бровку. Уже... Весна! Что делать нам в глуши?
Весна! Весна! Что делать нам в глуши! И доктор, перебрав от счастья дозу, Блюет на деву, принявшую позу, Которая тотчас встает в тиши, Дает ему по морде от души, - Оплачивая ужин, жизни прозу И нерасцветшую в стакане розу, - И слезы, слезы - что твои гроши - У ней бегут… она меж тем без звука Ушла - и вслед ей лучше не смотреть. Чего же стоит вся твоя наука, - Подумал доктор… он не стал тереть Пылающей ланиты. Вот так штука - Нельзя же на работе так гореть!
Нельзя же на работе так гореть, - Подумал он и взял ланиту в руку. Он испытал приятнейшую муку, На большую полу-влюбившись треть. Он чувственность пытался подогреть, Представив тонкую в запястье руку, Подъема идеальную излуку И то, на что не в силах был смотреть. В счастливом ужасе он встал и вышел На свой балкон и ясно так в тиши Прекрасную мелодию услышал: Она звенела так, как камыши Звенеть в ветру не могут… голос, пришел И нерасстанен, пел про две души.
Тот дивный голос пел про две души, Что и в посмертии не могут слиться. Угодно милой муке было длиться, И доктор прошептал: Не вороши Во мне угольев - иль сожжешь мне сердце! И слезы счастья потекли из глаз: Он возжелал увидеть здесь, сейчас Ту, что со сладострастьем страстотерпца Себя терзала в нем… от счастья нем, Он пил губами глаз внезапно милый Тот облик, что с неведомою силой Возник, чужой и близкий вместе с тем, Несчастной, что мелодией унылой Опела смерть садовых хризантем.
Что в смерти вам садовых хризантем?! - Он крикнул и взглянул - и отшатнулся, Как человек, что спал - и вот проснулся. Должна я оправдаться? Перед кем? - Она лукаво засмеялась: пленник Могил так не смеется… он тотчас Узнал и понял - и постиг: из глаз Слеза скатилась - счастья. Спи, изменник. Он спал, спал мертвым сном. Душа в аду Или в раю. Спал головой в подоле. И сердце замирало в сладкой боли, Когда рвался романс к ветрам на воле Зимы усталой в инейном чаду – Я так тебя любила – кто же боле? Оцвели уж давно хризантемы в саду, А орешник в лесу не зацвел. Мою милую новый любимый увел, И теперь я ее не найду. Я тебя потеряла себе на беду - Ты, должно быть, другую завел. Только где бы ты жизнь по любви с ней ни вел - Все равно я приду – я найду. Хризантемы в саду были так хороши, Что не стану на розы смотреть. Мне осталось в тиши, мне осталось в глуши Нездоровым румянцем гореть. Чтоб навеки слились обе наши души, Я сегодня должна умереть.[2]
УТРАТЫ И НАХОДКИ
...Человек, в конце пути, предназначенного ему, да ляжет в землю сырую, не гоже ему наживать пролежни в позорах по криптам и мавзолеям. И совсем не в виде мыльного пузыря бессмертная сущность его долженствует устремляться в назначенные ей пространства. А то, что рукописи пойдут на папильотки – вряд ли против того стоит заранее так пылко возражать и в наших представлениях о подобном (или похожем) исходе столь удушливой волной краснеть, вдруг застыдяся...
Алексей Бердников: ЗАВЕДЕНИЕ В «ЛЕДУ»
...и говорят, у Эскимоса есть поцелуй посредством носа... Но это нам не привилось...
(А. Вознесенский)
...сплю и вижу сон в ту самую «руку» - я в кругу отческих светил «киддо-центризма». Подбиваются бабки последних технологий, отрабатывается путевая карта обращения пацана и пацанки в полноправных «партнеров» в диалоге их с Учителем и Наставником. Некто спохватывается – да вот, как же, идучи сюда, захватил – самый свежий западный методический курс – как раз к данному вопросу... выхватывает из портфеля репрезентантный том... поперек обложки – заголовок... «ГАДЕНЫШИ»...
Алексей Бердников: ДИАЛОГИ НА КОСИНСКОЙ
Болезнь Возлюбленной, Ее утрата. . . Уход туда, откуда нет возврата. . . И Милый Образ без конца в бреду. . . Брат и Сестра, ушедшая от Брата. . . Такова первоначальная экспозиция, или, если хотите – то подоплека “Коктебеля”, являющаяся в определенном смысле вариацией темы “Орфеуса”. Только здесь, пожалуй, в роли “Эвридики” находится сам незадачливый “Орфей” - это его спасать из “тартара” изменнической любви приходит с небес оскорбленная в своих лучших чувствах “Лàура” (герой еще и лирик “весенних” сонетов Петрарки, так разительно отличающихся тональностью от “основного корпуса”) .
“Любимые растения” Петрарки – лавр, падуб. . . те же “две свежих розы, стибренных в раю”. С “любимыми” Иволгина – не так легко разобраться. Помимо “оцветших” ко времени рассказа хризантем (и не желающих зацветать зеленых веток орешника) – это маргаритки, горечавки, одинокая роза (все-таки слишком напоминающая танцовщицу – и оттого на нее как-то “противно смотреть”). А ранее – зимолюбки, гранатовые кусты, кипарисы, мирты – и Бог знает еще какая зелень – вроде мальпигии гранатолистной, миндаля, внезапно, по его приезде, “зафейхуавейшего” , да и самого фей-хоа.
Ну, о винограде, шевелящем зеленым усом, зеленом бобе – и говорить бы не стоило. . . дневные лилии. . . цветки герани и чертополоха. . . дрок, шиповник, урезанные московские топольки и роскошные “контактные” тополя, струящие “семя в воздух стывший глиной” . . . Что и говорить – наш Доктор – “ботаник”, при том, видимо, недурной. Самые крупные его потери в этой области происходят за счет Женщины. . . живой любознательной особы, которой, как выяснилось, тоже нравятся живые цветы, она в них буквально купается. Разговор при свежем знакомстве, вполне естественно – о цветах. Оба смеются оттого, что у столь разных, в половом отношении, людей сразу образовалась тема общего интереса. “Хризантемы в саду были так хороши. . . “ - вздыхает чувствительный Доктор.
“Ah! Mums! - what, the hell, is to me the story? “[3] – возражает со смехом свежая в обоих смыслах знакомая, впервые (как видно – не всуе) поминая тартар – оба весело смеются. Вскоре затем происходит непоправимое – то, что не может не произойти. Потребительница иволгинских цветов, стихов Хаяма, глинтвейна, “умирающего заката” и прочих изящных вещиц, “бьет морду” Иволгину ото всей своей прекрасной чистой души, оплачивая заодно с прежде перечисленным – и “неотцветшую в стакане розу” (застывшую, словно бы в изумлении, в балетной позе босоножки Дункан) – и удаляется, усеивая свой крестный путь крупными – “что твои гроши” - слезами. И с нею уходит. . . лето.
Собственно говоря, “Коктебель Иволгина” – это только внешне ностальгия по утраченной любимой женщине, попытка измены ее памяти, кончившаяся позорным провалом (есть предположение, что этот самый “пьюкинг” - означает просто непредумышленное извержение семени) – который был “непонят” или “непринят” . . .
“Коктебель” же на самом деле – повторяющийся из года в год – именно - год - влюбленного в цветы персонажа. Мы знакомимся с ним, когда он только что восстал от зимней спячки, деятельно окунувшись в весеннюю оттепельную слякоть, - марширующим к лету, упивающимся цветением природы, походя сминающим маргаритки и цветки невостребованного удовольствия – и – незаметно для себя – оказывающимся “с головой в подоле” поздней осени и даже инейной зимы (!) убаюканный гобоем знакомого с детства голоса, навевающего приятный неодолимый сон. . .
Лиз Бэрретт (перевод с английского - АБ)
Алексей Бердников «ИВОЛГИН» : 29 безупречных ВЕНКОВ
...при всём том - оскорбительно никомунекобелен...
...бессребреник, наподобие ракушки, он не зарабатывает на чужом здоровье, дарит свое прощение любому без разницы и не дергается к звонку при виде любой царапины... прежде, чем приняться за дело, он не «берет следа», будучи осмеянным, не называет это «неудачей»... ну так - он ищет самовыражения в собственной независимости... либо на манер противопехотной мины...
“THE LEGEND”
...Трудно сказать, почему муравей всякий раз вынужден «создавать себе богиню по образу и духу своему». Скорее всего – не кристальная чистота вверенной ему окружающей среды является его томительной целью. . . Хотя, думаю, что мысль о конечной опрятности Творения не может не приходить в голову никак не крупнее булавочной головки (но что же наша человеческая голова в сравнении с головизной кашалота, например. . . )
Алексей Бердников: САНИТАРЫ ЛЕСА
...следовало бы предупреждать...
-русская Мыслитель-
Андрея Передереева:
МЕЖДУ ПЧЕЛОЙ И ЛàУРОЙ
-русская агиогамма дядюшки Леши1-
…1УТРЕННИЙ РАЗГОВОР У ЧАЙНОГО СЕРВИЗА... – трехмерные обитатели плоских миров -- ...мир, покривленный, как скомканная бумага, не становится с тем трех-мерен, тем более – о четырех, шести, одиннадцати и так далее – измерениях. С другой стороны, сколько ни учись наш глаз у дядюшки Галилея истинному воззрению на вещи, как ни выслушивай укоры старика Вильяма не лгать ему в-заправду про «красы обитель», глаз вечно упорствует на своем – луна садится, солце восходит, а земля – плоская. Поэтому – самый верный инструмент пальцы, ощупывание. Философы-эстетики почитают из всех пяти чувств благороднейшим – зрение. И все достопамятные до нас эпохи принадлежали целиком и нераздельно этому небесному, заложенному в нас, инструменту... ну, сегодня, мягко говоря – это не так. Королева
...среди сегодняшних пяти чувств – Осязание ...ты, Океан, внемли счастливый зуд: Две каравеллы по тебе ползут (осень 1492го)... приравниваем Эпоху Великих Географических Открытий чуть ли не к периоду заболевания Матери-Земли пидокулезом? Что ты, Мать-Земля, порасселася, порасселася-поразверзалася... да и мне глазной профессор тут один все, помню, сетовал: мол, кабы ему от оптика принесли инструмент в такой степени несовершенный, как глаз, то он бы не взял, отправил назад... Дурак твой профессор... Не дурак – Гельмгольц. Отсюда следует, что невежество есть мать счастья и чувственного блаженства, а это последнее есть райский сад для животных, как это ясно видно из диалога «Тайна коня Пегаса», равно как из того, что говорит премудрый Соломон: «Кто отращивает ум, тот умножает печали». Хотите общую теорию поля? Их есть
...у меня! Оказывается – есть. Во первых, сама метафора. Как еще Эвклид вещал нам – поле – понятие двумерное, то что пахарь-с-сохой заглубляет его на весь сошник, ничего не меняет, трехмерней оно от этого не становится. Так же – средняя глубина зеркальных вод мирового океана – ничтожна относительно совокупной площади зеркала. То, с чем мы имеем дело – тонкая скользская пленка, подпадающая юрисдикции планиметрии Меркатора, как «моя жизнь», вполне себе круглая на вид, ЛДТ, укладывается целиком на плоском столе Меркадора[4]. Наблюдая «волнения» поля мы включаемся в жизненные перипетии пленки, испытываем последствия, едва ли не пагубные, пытаемся обратить их же себе на пользу, так сказать, извлекать выгоду для нужд сельского хозяйства и промышленности, для сугубого эффекта в экономике. Пытаемся подковать числом... метафорой
Алексей Бердников: СОН ГРОЗНАГО
Андрей Передереев:
Салонная Критика Мой Петрарка
-на освещение Алексеем Бердниковым
– тогдашнего и нынешнего «русских вопросов»-
-в поэзии и так-
...нацболы...мм... партия национального большинства (анти-нацмены вроде)..? в словаре русских исторических реалий прочтете - Национал-большевистская партия (НБП) — российская общественно-политическая организация националистического характера... на лицо контрадикцио ин адъектис, как говорят в Рязани: большевики никогда не были русскими националистами, но завсегда – националистами анти-русскими (МНП), исполнителями мениппеи вполне себе русофобской, отзвучавшей конкретно в МИМ-ах, псевдобулгаковских, – поздних шестидесятых п.в... посмотрим на отцов вдохновителей. Савенко-Лимонов, Эдуард Вениаминович,
...малороссийский жид. In 1966, together with his first actual wife, Anna Moiseevna Rubinstein, (their marriage was not registered officially) he first came to Moscow, earning money sewing trousers (Limonov "dressed" many in the intelligentsia; sculptor Ernst Neizvestny and poet Bulat Okudzhava among others), but later returned to Kharkov... Прилепин, Евгений Николаевич (Захар – лже-имя выбрано с огромным смыслом: Схария – основоположник секты жидовствующих в Новгороде при Иване Третьем), «русский» писатель и блогер, коего едва ли не каждая первая строка готова замутить от фальши. Ирония судьбы. Инородец сегодня не нацмен, - нацбол...
ОТКР/ИСТ
.Алексей БЕРДНИКОВ
АНТОЛОГИЯ русского стихо РОМАНА
prosodia © Alexei Berdnikov Dépôt légal - Bibliothèque et Archives nationales du Québec
Алексей БЕРДНИКОВ
ХХ ВЕК:
ФУГИ
И
ШЛЯГЕРЫ- prosodia © Alexei Berdnikov Dépôt légal - Bibliothèque et Archives nationales du Québec
...настоящая книга поставлена Первым томом в стихороман АБ: ВОЙНА И МИР эпохи Евгения Александровича ЕВТУШЕНКО... Москва-Квебек 2017 (предисловие+постраничный комментарий – пера Алексея Аркадиевича БЕРДНИКОВА)... АБ
Алексей Бердников
“ИВОЛГИН” : 29 безупречных ВЕНКОВ[5]
ЛИСТАЯ РУССКОГО “ИВОЛГИНА”
РОМАН-С-РОМАНОМ
РОМАН
PROSODIA
ЧАСТЬ ВТОРАЯ ЛУЛУ
12.ЛЕГЕНДА
…о Докторе (Рождественская волшебная сказка) Кто каждым летом ездит в Коктебель, Тот знает: там в скалах живет безумный - Он с виду тих и вроде бы разумный, С ним пара догов: сука и кобель. Он на суки навесил колыбель, В которой спит дитя под гвалт нешумный Толпы больных густой и многодумной, Рябящей, как на озере зыбель. Он лечит их прикосновеньем пальцев, Eст что дадут, спит только досветла, Жалеет мучеников и скитальцев. С ним женщина жила, но не звала Его никак: ушла… для нас, страдальцев, Он наш до боли, твердый… как скала.
В аккурат на Православное Рождество Бердников дарит Православным Англофонам (такие, видимо, еще имеются) свою волшебную сказку об Иволгине, чудесном Врачевателе, который полагает жить (согласно “Легенде”, уже живет) безыменно в приморской глуши, бескорыстно исцеляя “всех убогих и больных” (как помянутая “к ночи” Командорова Дона Анна) – чего, видимо, желал бы прочим своим коллегам (желал бы и нам, колико бы мы “могли вместить”). Впрочем, Россия в ХХ веке “сие” (да и много чего подобного) “вмещала” . . . Вернемся же к “герою” . “THE LEGEND” тут, на наш взгляд мало чем отличается от “ЛЕГЕНДЫ, 84”. Обратимся на счет “героя” ко всесведущей Леонидовой. . . Послушаем, что она скажет.
. . . разве не распространился в России к концу нашего (Двадцатого - я) века, богатого на великие события, тип интеллигента, которому пока еще далеко до интеллигента начала века (конец ХIХ - все тот же я) - (когда интеллигент выводился не одним поколением, а потом сгинул по причинам, обсуждение которых не является целью данной работы), итак, повторяю - разве не распространился у нас сейчас интеллигент, которого узкая специализация своей профессии уже не устраивает, вышедший из родителей самых разнообразных? Как снежная лавина, со временем обрастающая, так множится и живет среди нас этот тип, возвышающийся над посредственностью, над фабричными изделиями, пачками выпускающимися из мастерской. Прекрасно образованный, разумеется, не нашей школой, с тягой к иностранным языкам, истории, живописи, музыке, настоящему искусству, обязанный себе, своему уму, таланту, бесконечному стремлению познавать. . . и т. д.
Послушаем, и решим, пожалуй, что. . . подобный вывод вряд ли будет следовать из “THE LEGEND” или из ее прабабки “ЛЕГЕНДЫ” . . . Да, собственно, и “Леонидову” мы взяли наугад – из самого начала ее работы – без непосредственного кивания на “ЛЕГЕНДУ”. “ЛЕГЕНДА”, вообще-то, работа преуморительная, писанная “на полях” общего замысла, в минуту отдыха и отвлечения. Автор все забывал и забывал дать “герою” какое-либо из “Христианских имен”, и вот тебе пожалуйста – уже Двенадцатый номер, близится середина работы. Дошло до того, что и “герой” этим обстоятельством оказался обеспокоен.
Завязывая знакомство с дамами, он, называя себя, бурчит нечто невнятное. Дело происходит в Коктебеле, на Эспланаде. Видимо, Доктор производит впечатление неврастеника, либо пижона (на кого-то так, на других эдак) . Его удаляют с “эспланады” (понимай так, что также из “социальной жизни” этого, с вашего позволения, “Баден-Бадена”). Другой, на его месте, запил бы или повесился. . . Но наш Доктор – крепкий орешек (нам бы его “нервную систему”). Он решает посвятить себя целиком прогулкам на свежем воздухе, каковые проводит за философическими размышлениями о смысле существования себя и множества, находя то и другое вполне бессмысленным.
Положение спасает некая Дама. Незнакомка – под вуалью (возможно также что и в мантилье, которую, по его первому требованию, отказывается “скинуть”), она. . . (впрочем, он и сам не промах – не расстается с цилиндром. . . в русской, теперь уже “версии” - это “сомбреро на бровях” ) . . . она, явившись к нему с левкоями (довольно уже было “роз” и “хризантем”), спасает “пациента” на краю ямы, куда он сам себя загнал, буквально – возвращает ему жизнь “по росту”. Какова эта “новая жизнь”? Вы прочли стихи, открывающие статейку? Тогда чего же спрашиваете? Как уже было говорено, - “ЛЕГЕНДА” - шутка, и при том – преуморительная. Помимо изначального идиотизма ситуации – еще кое-чего стоит и ее “разработка”.
Доктор выкручивается, как может, публично присваивая себе последовательно имена одно нелепее другого. В конечном итоге знакомясь с “хорошей” девушкой и собираясь сойтись с ней “по интересам”, он обзывается “Флорентием”, чтобы тотчас же исчезнуть в направлении родильной палаты, где должен появиться на свет наследник некоего высокопоставленного лица. . . Так кончается грустная эпопея с “бросанием службы в диспансере”, “пленерами” и “брожением досветла” по околоморским пространствам. . . Все кончается тем же, с чего оно, видимо, началось. “Досветла” ему уже не бродить. “Досветла” он “спит только”. Остальное суточное время – служит.
Без отпусков и выходных, не получая за это денег – служит нуждающимся в его методах пациентам (тут – ничего странного: ведь он действительно “чудесный врачеватель”) . . . Так что, несмотря на общий абсурд не вытекающей из всего предыдущего концовки, – автор и его герой выходят, как могут, с честью из сложившихся по ходу повествования условий. . . Что же касается нынешней “THE LEGEND”, то она определенным образом отстоит от “ЛЕГЕНДЫ” своей непропорциональной сюжету серьезностью. Она, кажется, еще более “уморительна” “ЛЕГЕНДЫ”, но – несомненно не лишена, причитающейся именно ей дозы трагедии. Саркастическая мина первоначально заявленной экспозиции – Who, impecunious then as a shell, Prefers the idleless idleness to a bummer Of the idle busyness as a tame mummer, Who, coming back home, can’t help but shed yell, - [6]
Саркастическая мина, в запале которой временно разделены и противопоставлены одна другой тоска пустопорожней деятельной столичной клоунады и радость деятельного безделья Юга, - внезапно разряжена подчистую: “в южном зное оголтелом” Доктор, все тот же столичный “пролетарий умственного труда”, замечательно прилагает все те же усилия избегать общества с его “жизнью” и точно так же, спустя день-два по приезде, страдает привычно-невыносимою мукой одиночества. В его реквизите немедленно появляются цилиндр (перчатки? ), трость. . . картавость речи, нежелание называть себя по имени, давать другим людям возможность называть его. . . тем самым исключая любое проявление дружелюбия с чьей-либо стороны.
Не называть своего прямого имени – это старая, как мир, уловка. В “христианском” имени заложены все основные характеристики Лица, и даже адрес, по которому возможно нанести удар. . . Гениальному диагносту уж это-то обстоятельство известно. . . Молчит об имени его и автор, хотя так или иначе – автор выдает имя своего героя “мехом наружу”. Вот послушайте – разве это не “имя” - Who, impecunious then as a shell, Likes not to earn upon his nearest’s living, Who pours without distinction his forgiving And doesn’t at every old scratch toll the bell, - He before doing things doesn’t take a smell,
He being mocked doesn’t nickname this “misgiving”. He expresses yet himself in a free-living Or in a manner antipersonnel. [7]
“Для мудреца - достаточно”, и так слишком много сказано, чтобы “составить имя”. Девушке, которая явилась “на зов имени”, он коротко сообщает: “I’m Ivolgin” … Он слышит от нее: “Mirabel…” Таковы – пароль и отзыв, открывающие в обоих людях замки от кладовой света. . . Дальше происходит настоящее обыкновенное чудо. . . Прислушайтесь к их разговору. “О чепухе” , их диалог полон скрытых смыслов и умысла - “Let my curls in peace, Darling! Don’t be smeary” , - She said, - “Aren’t you quite weary to compel Ever from one then and always her gummer? It’s clear, your striving here is pennyworth; But you wish, so I think, to prove my berth. Don’t be offended, you are not a mummer, You lie more coherently of every drummer, Who leaves then fresh, sunburned, an overcomer…
Who leaves then fresh, sunburned, an overcomer… - The case be over, more – that’s not our case… I pray, do understand my vow in base: It wouldn’t to one please one’s belated bummer, Or one’s quest for one over the blessed earth, Probably in charge with the blooming abdomen, In no state to catch the Doctor’s cognomen - Go, Darling, hence while fast yet is not dearth! “ “But I’m the Doc. . . the Doctor’s trusted thumber! “ Admits the Doctor with some puzzled mug. “I do believe you, tell me, my sweet thug, The enigma of the name, his parents’ hummer, He was given in that year, when he did dug - Who rests with soul and body there in summer,
Who rests with soul and body there in summer, Exclaimed the Doctor, “His name is. . . . “ “But swear! “ “I do swear; I’ll say low, lend me an ear! “, - And then she moves to him with soul and “gummer” 1) станок для заточки зубьев или реставрации пил 2) клеенамазывающее устройство ( в этикетировочной машине ). “Stop here, “ the Doctor cries, “with this your deal! I’ll tell you of it in the deepest detail, But give me more time to compose, agree tale! “ She starts to guffaw, flash her teeth and spiel: “Do agree tale… detainn’t to touch the bell… You know, the nine months will not pass as slowly! “ “I’ll record here myself in time, the hell! “ - So he, while starting for an inn, the unholy, Where one delivered of her roly-poly, Who every summer goes to Koktebel… [8]
Шутливая беседа на “ридной”, с недавнего времени, для обоих, английской “мове”, пересыпана замечательными артикуляционными эскападами, которые ни один “англофон” вам – оценить не способен –“Let my curls in peace, Darling («пизда»!)! Don’t be smeary” , [9] - говорит со смехом она ему, ожидая от него ответа в том же звуковом ключе. . . “I’ll tell you of it in the deepest detail(-ди-пизди-!)! [10] - немедленно возражает он ей, и можно только представить себе, как оба тотчас – навзрыд – хохочут от еще одной возможности так шутить. . . У этих шуток конец обычно грустный. Не шутите с женщинами! – как будто, вслед за Классиком, предостерегает автор. Доктор уходит в свои занятия (вполне в духе Чехова, хотя изображены скорее символически) , а его Незнакомка от него уходит, заскучавши над шарадой имени Иволгина. . . Да и ее собственное имя, скорее всего, было ею придумано. А нам на память остался их диалог и их смех. . . АНОНИМЭС
...и заявленье об уходе справил...
...The human bond that he feels at home is not an illusion. On the contrary, it is rather an inner reality. Man is inside all men. In a real sense any man may be inside any men. But to travel* is to leave the inside and draw dangerously near the outside...
Chesterton
* «Просвещение» как раз настаивало на сугубой пользе «путешествия» в качестве инструмента «взаимообщения» и «взаимопознания» себе подобных... Шекспир в одной из ранних пьес изрекает «мысль» - мол «не далеко от глупости ушла домоседная мудрость...» Сегодня эта «максима» больно бьет бумерангом по «просвещенному имиджу» самогό просвещенного человекознатца... АБ
...Ум его по обыкновению находится в бездействии; наш герой широко раскрывает глаза и через эти раскрытые форточки совершенно пассивно втягивает в себя впечатления окружающего мира; когда декорации быстро переменяются, тогда форточки работают исправно, и пассивное втягивание впечатлений мешает нашему герою оставаться наедине с самим собою; когда же передвижение декораций прекращается и когда вследствие этого бесцельное глазение становится невозможным, тогда хроническое бездействие ума выдвигается на первый план, Онегин[11] остается наедине с своею умственною нищетою, и, разумеется, ощущение этой безнадежной нищеты погружает его в то психическое состояние, которое называется скукою, тоскою или хандрою. Все это нисколько не величественно и нимало не трогательно...
ДмПисарев (1840-68) «ПУШКИН И БЕЛИНСКИЙ» (1865)
12. ЛЕГЕНДА
Кто каждым летом ездит в Коктебель, Кто отдыхает там душой и телом, Кто уезжает свежим, загорелым И в дом привозит сливу мирабель, Кто сам себя готов сажать на мель Весь год чтоб месяц заниматься делом Безделья в южном зное оголтелом, Кто со слезами едет прочь отсель, - Тот счастлив, будто дней себе прибавил, Тому не жмут бразды и удила, Тому, подобная халве, хвала, - Как Петр смирен, воинственен как Павел, Отнюдь не нарушая светских правил, - Он наш до боли, твердый, как скала.
Жил-был до боли твердый (как скала) Д-р Иволгин, чудесный врачеватель - Окрестных всех пляжей обозреватель, Чья все еще сердечная зола Хранила угли, страсть же отцвела, Как отцветет она в тебе, читатель, - Хоть все еще мой доктор был мечтатель, Хоть больше походил он на вола, Которым Петр-апостол пашню правил: Пусть мимо мир летит во всей красе, Свое он тягло тянет по росе, - То именно, в чем рок его наставил, - Так думал доктор, глядя вслед косе, Отнюдь не нарушая светских правил.
Отнюдь не нарушая светских правил, Брал трость и шел фланировать Бродвей, - Уйдя в свое сомбреро до бровей, - Здороваясь же с дамами, картавил: Ту с мужем, эту с тягостью поздравил, - Отметил в этой чистый вид кровей, Кривой шепнул, что видел и кривей, - И каждый раз ни разу не слукавил. Завел знакомство дважды, но представил Себя различно: раз назвался Петр, В другой раз - Павел Львич и не поправил Себя, но повторил, напротив, тверд: Так-с, Павел Львич! - а про себя был горд, Как Петр смирен, воинственен как Павел.
Петр знает меру, но безмерен Павел, - А вместе церковь Божия они. У братьев не было другой родни - Господь же Дон Жуана им добавил. И все извилины в мозгах их завил Лавлас так сильно, что ни в зуб толкни, - И доктор, сидя на столе в тени, Всех проходящих дам до дыр буравил. Я выхожу непьян из-за стола, - В тревоге думал он, прервав сиденье, - Зачем же непотребное виденье Нагой ноги иль перси, что гола? Аллах, ты насылаешь наважденья! Тебе за это вовсе не хвала.
Тебе за это вовсе не хвала, Что я с ума схожу тут понемногу… - А сам решил идти с болезнью в ногу И постепенно бросить все дела. Его взманила розовая мгла Рассветов, и, как записного йогу, Его теперь не затащить в берлогу: Он на пленерах бродит досветла. Он понял вдруг: была иль не была, Но нужно бросить службу в диспансере Теперь же - ибо всякому по вере Его дается, - вера в том была, Что тот, кто дни проводит на пленере, - Тому не жмут бразды и удила.
Тому не жмут бразды и удила, К кому нейдут с истерикой иль срывом, С болезнью мерзкой и с лицом игривым, И раскалясь нарочно добела. Такая жизнь его бы привела К самоубийству с жизни сей обрывом Иль к хохоту с рыданьем и надрывом, - В чем видит он еще поболе зла. Он заблуждался, но себя поправил: Отныне он не их, вообще - ничей, Швырнул порткле со связкою ключей И заявленье об уходе справил. Он был несчастнейшим среди врачей - Теперь он счастлив, будто дней прибавил.
И, счастлив, будто дней себе прибавил, Сел в поезд и теперь сидит в Крыму, - Где фей-хоа цветет и все в дыму Нежнейшем - и миндаль зафейхоавел. Фланируя Бродвеем местным, Павел, Вдруг слышит, Львич, и в точь: спешит к нему Блондинка, не знакомая ему, Ладошку тянет, - он ее оставил В недоумении - стоять досель С протянутой ручонкой: слезы-вишни - Он даже буркнул ей, что "плакать лишне", Когда давно уже ступил под ель Далекую в горах (спасай, Всевышний, Кто со слезами едут прочь отсель).
Кто со слезами едут прочь отсель, К ним ныне не питает он участья: Являются сюда в погоне счастья, В предчувствии его спешат в отель, - А утром к ним в окно летит Апрель С цветущей веткой миндаля - и счастье Так близко, а глаза полны участья, Сострастья даже, и разлит в них хмель,- И первый, кто на пляже, опустелом С той осени, попался на прицел Тоскующего зрака, - твой удел. И как не будет он твоим уделом, Когда он обходителен и смел: С безделья в южном зное оголтелом.
С безделья в южном зное оголтелом Ты не смелей - лишь менее скромна: Ты насиделась в городе одна, Оголодала и душой, и телом. И вот однажды в пляжном гроте белом Ему становишься как бы жена - О счастья невозможная волна! - И постигаешь сердцем, оробелым От счастья, что беременна, - да что Там тяжела, когда всем тем отделом Еще и резь ужасная - а то И нечто просто жуткое, зато Меж тем куда-то сгинул Бельмондо Чтобы с другой заняться тем же делом.
Не буду больше заниматься делом, - Решает доктор, - пусть у них болит: Ведут себя, как скромность не велит - Что ж странного, что после страждут телом?! Так грезил он на камне обомшелом, Бежал тех мест, где все народ валит И где то девица, то инвалид К нему кидались с видом озверелым. Он уточнял им, что не Петр - Мигель, Что с доктором он только схож - не боле, Советовал пить анальгин от боли И класть на связки мыльную фланель, - И не забудьте в чай - английской соли! - Чем сам себя подчас сажал на мель.
Чем сам себя подчас сажал на мель, - Не рекомендовал мочи к ожогам И заклинал девиц почти что Богом - Чтоб мылись чаще: прогоняет бель. Советовал, чтоб дети ели зель, - Над ним смеялись и дразнили йогом, - Вообще же изъяснялся в стиле строгом И крайне точном - нам смешном досель. Однажды на горе мадмуазель Он встретил, и она ему развратной Не показалась - но вполне опрятной, К тому же - стройной, легкой как газель Она была, и с девицей приятной Знакомство свел. Флорентий! - Мирабель! –
Была прелестна дева Мирабель, Но имя все же странное какое, И почему у ней в руке левкои? - Подумал доктор. - Тут должна быть цель. Зашли попить вино, поесть макрель, И он к ней потянулся - в веки кои. Оставьте локоны мои в покое, - Она отозвалась. - Ну неужель Не надоест вам быть столь озверелым: Ведь ясно, что в вас нежности на грош, А просто страсть одна - упиться телом. Не обижайся - ты не нехорош: Складнее, чем все прочие здесь, врешь,- Да и с лицом со свежим, загорелым.
Но и с лицом со свежим, загорелым, Ты должен все-таки меня понять: Мне мало светит на тебя пенять Иль бегать за тобой всем светом белым, Повсюду целясь животом дебелым, Или - болезнь какая, выяснять: Тут доктора устанешь догонять - Поди-ка ты отсель покуда целым! - Но я сам до... я с доктором знаком, - Сознался доктор с видом осовелым. Согласна, - говорит, - поверь меж делом Мне тайну: на прозвании каком Ему родители сошлись тайком, Его нам вылепив душой и телом.
Его прозванье - за душой и телом… - Воскликнул доктор. - Побожись! - Божусь! - Дай на ушко теперь тебе скажусь! - Она тут потянись к нему всем телом! Постой, - кричит ей доктор, - с этим делом! Тебе я беспременно доложусь - Дай время мне: пока соображусь!- Она тут - хохотать оскалом белым: Соображайся, да - но не замедль: Ведь девять месяцев промчатся быстро!- Соображусь до времени регистра! - Заверил доктор, кинувшись в отель: Там исходила в родах дочь министра, Что каждым летом ездит в Коктебель.
Кто каждым летом ездит в Коктебель, Тот знает: там в скалах живет безумный. Он с виду тих и вроде бы разумный, С ним пара догов: сука и кобель. Он на суки навесил колыбель, В которой спит дитя под гвалт нешумный - Толпы больных густой и многодумной, Рябящей, как на озере зыбель. Он лечит их прикосновеньем пальцев, Eст что дадут, спит только досветла, Жалеет мучеников и скитальцев. С ним женщина жила, но не звала Его никак: ушла… для нас, страдальцев, Он наш до боли, твердый… как скала. . . [12]
Алексей Бердников «ИВОЛГИН» : 29 безупречных ВЕНКОВ
...не мантилья или вуаль, а ее имя и букет левкоев у нее в руке. . .
...Брал трость и шел фланировать Бродвей...[13]
…Отнюдь не нарушая светских правил, Брал трость и шел фланировать Бродвей, - Уйдя в свое сомбреро до бровей, - Здороваясь же с дамами, картавил…[14]
...Who, impecunious then as a shell, Prefers the idleless idleness to a bummer Of the idle busyness as a tame mummer, Who, coming back home, can’t help but shed yell...[15]
Алексей Бердников: ЗАПИСКИ ДОКТОРА ИВОЛГИНА роман М 1984
...И вот, черпая гордость в самом униженьи, стал он давать свой маленький, желтый, перепончатокрылый дневник на прочтенье всем, кто хотел, а хотели довольно. Он смотрел, как случайные по этому поводу люди, одноклассники, одноклассницы, поспешно читали письмена, иероглифы, почеркушки, каракули сокровенных, мучительных, неповторимых и глупых его причитаний, и понял, что это не страшно, а страшно другое, невидимое и недоступное для других...
Равиль Бухараев: (ЗЕРЦАЛО МОЛЧАНЬЯ)[16]
...не потому, что от нее светло – а потому, что с ней не надо света...
Иннокентий Анненский
...В июньском лесу перисто и влажно. Купы уходят куда – то высоко вверх, и там звонко повествует и благовестит какая – то птица. Там же в упругих медленных сучьях затерялись два узла веревки от качелей – на которых сидят герои этой робкой повести – Илона и Иннокентий, она – прижавшись к нему, он – задумчивый и сурьезный...
Алексей Бердников: СЕМЬ КОЛОДЦЕВ роман М 1976
ОСОБОЕ МНЕНИЕ
(места из переписки) . . . Он в цилиндре, она в мантилье и под вуалью. . . красивая пара. . . . . . Его удивила не мантилья или вуаль, а ее имя и букет левкоев у нее в руке. . . . . . Ее появление “в мантилье” было вызвано необычной для русского доктора его манерой рекомендоваться, называя фамилию. . . Тем более – для педиатра. . . Вряд ли у пациента возникнет сразу после “знакомства” желание откровенничать. . . “Доктор Иволгин! “ “Господин Доктор” , - может, это нормально для Заграницы, но здесь у нас как-то больше “Антон-Палычи” и “Иван-Иванычи” . . . . . . Для того чтобы вести его во Дворец Бракосочетаний, ей вполне достаточно было и его фамилии. . .
Ее фамилии с нее никто не требовал. Иное дело – “для последующей жизни вдвоем”. Как это – “Иволгин, слетайте, пожалуйста, в магазин за провиантом”? . . . Ну вот она и ушла. . . . . . Ушла потому, что он был занят круглыми сутками с пациентурой, а мантилью снять – так никто и не попросил. . . С подлинным верно. ДИАЛОГИ С ИНТЕРВЬЮИРОМ Поделись с нами своими секретами. . . Прежде всего – почему такая разница во времени? Когда ты писал “Рема” - в 1978-79 – ты тратил четыре часа на “венок”, сегодня, при таком немыслимом “аппарате”, за шестичасовой рабочий день ты едва успеваешь “набрать” пятерку сонетов. . . Я думал, что быстрота теперешней моей работы скорее способна вызвать удивление. . .
Впрочем, начну с того, что мой “интеллектуальный запас” никогда не был на уровне моих романов, он был где-то у них внизу. Но, работая с русскими текстами, я кое-как за четыре часа успевал “догнать” убегающий от меня “курсор” . . . За моим “английским” курсором я практически не могу поспеть – я постоянно ползу где-то сзади. Этим, видимо, и объясняется моя здесь “медлительность” . Мой основной инструмент – теперь, как и тогда – рифма. Только рифма может подсказать вам ритмику ( “интонацию” ) вашей речи. Она же несомненно выводит на тропы. Она именно и есть тот резец, который высекает в мраморной глыбе языка, отчеркивая все лишнее. Она же является основным “творцом сюжета”.
Сюжетные “неудачи” венковистов Серебряного века в основном связаны с нежеланием Автора следовать куда ведет Рифма. Они слишком внимательно читали Верленовский “Art poétique” , между тем, Верлен попросту над ними всеми издевался. Ты говоришь, что Рифма у Маяковского – “его” рифма – помимо звуковой организации стиха, выполняет еще какую-то языко-образующую работу. Как давно и насколько глубоко ты “завяз” в этой ее ипостаси? Во время моей работы над “Ремом” со мной вместе над моими проблемами бился институт ВИНИТИ, поставлявший мне по утрам словарную сводку энциклопедических многотомников. Мне ничего другого не оставалось, как им следовать. Отсюда пестрящие в моем тексте мало кому понятные (без словаря) “лексемы”. Но есть там и кое-что поинтереснее: “неологизмы” и “архаика” мною изобретенные в одночасье. . .
Было бы странно, если бы я не пользовался теми же методами в “наборе” моих английских “четырнадцатистрочий” . Мой ванкуверский коллега, молодой человек, как-то заметил, знаю ли я, какой именно язык более всего распространен на Земле? Так вот – он сказал, что язык этот – “ломаный английский” . Ну что ж, отметил я, с некоторым удовлетворением, о ту пору, - так будем продолжать ломать его и дальше. . . Провидеть - провидчествуй, а моего "арапа"-спонсора Русской Поэзии на Аглицкой Мове (он, в отличие от нас грешных, владеет многими западно-восточными языками, только вот разве - в "срединном" Русском - ни бе-ни-ме) - словом, "арапа" не трожь! Был у меня, одно время еврей-спонсор, да спустя полгода - выдохся.
Не понял, что помимо 10 000 баксов, потребных на "печать всего Бердникова-Тогдашнего", неплохо бы озаботиться продлением жизни Оного-Бердникова, дабы успел, покуда "коньки откинет", перевести себя достойно на какой разумный еще язык. . . Белинский писал по этому поводу, что “если бы сам Пушкин взялся переводить Гёте, мы и от него потребовали, чтобы он показал нам Гёте, а не себя”. В наши дни (да и тогда) – весьма наивная претензия к Пушкину. Во-первых, какое дело до Гёте Пушкину, ни уха ни рыла не емлющему по-немецки? Тем более – рядом “гениальный переводчик” Вася, который вам сейчас – хотите изобразит “лесного Царя”, хотите “Одиссея хитроумного” (с того же по-немецки) .
А Белинский (Кашкин) вам сейчас наскажет, что, хотя ErlkÖnig – это немного не “лесной” и совсем не “царь”, но так оно выходит даже и лучше – для идиота отечественного, а не зная греческого, конечно же, правильнее переводить эту классику с немецкого, так как немцы – народ дотошный и уж, конечно, все тонкости гречишности постарались сохранить, хотя бы и во вред их собственному дурацкому языку. И вообще. . . – у англичан так принято – отгружать попарно нелепейшие обстоятельства образа действия (а ты – нишкни и не пробуй! ). Во-вторых, это уже совершенно по счастью, - человек, не спешащий прочесть Гёте на немецком, не будет его читать и по-русски (а уж тем более петь на русском “Лесного царя”, звучащего откровенно нелепо) .
Что касается переводов с английского (это в-третьих) – то и тут все устроилось ко взаимному согласию. В переводах с него на русский нынче нуждаются не столько классики, сколько дены-брауны – и то не столько потому, что интеллигенция освоилась с трудностями англоязычия, сколь оттого, что классика ныне нам непотребна, а потребен цирк (а тут – как ни переводи – плохо не получится) . И тем не менее. . . тем не менее. . . Предлагаю одну простейшую подстановку (все равно критерии перевода иноязычных стихов на английский нам неизвестны. . . неизвестно даже – есть ли они) . . . Итак, подстановка. Предположим – Бердников не то чтобы переводит свои стихи на английский. . . а наоборот. . . нашел себе Автора на этом языке и теперь тачает его нам на русский на голубом глазу – и как ни в чем не бывало. . .
Вот тогда и применим “кашкинские критерии”, да и поглядим, что от нашего Бердникова сбудется в сухом остатке. Итак. . . ЛУЛУ. . . Он был знаком со всяческой травой И переведался на всех базарах С торговками из ведьм и самых старых, И вел цветковый сбор и листовой. И вот за медным самоваром с песней Он объяснял про свойства сих хвощей Возможно популярней и дайджестней… Хвалил употребленье овощей И плакал над печалию вещей От жалости - ну а с гармоньей, бес с ней! ...Как мы уже говорили, Бердников взялся за перевод на русский язык англоязычного текста (Договор с Издательством. . . Сумма Гонорара прописью) , заведомо превосходящего его более чем скромные возможности русского автора. По счастью, мы случаемся тут рядом – дабы нелицеприятно судить, не осуждая огульно. . . итак, подлинник вот, вот текст –
...He knew each blade of grass in our greenbelt Demanding satisfaction from each iris And took edvices from witch and papyrus Without avoiding things bewitched or spelt. Now, at the brazen songster and scene stealer, He did a song and dance on those mare’s tails, Storytelling most clear in great revealer; Praised the use of vegetables (for the entrails! ) And shed tears over life’s cat-o-nine-tails And wolfishly howled found them in a peeler![17] Как видим, беда Бердникова не в том, что он в детстве “недоучил” английский, скорее в том, что с “ридным” российским у него не вполне хорошо. Ну как можно английское спаривание синонимических обстоятельств образа действия переводить один-в-один (Возможно популярней и дайджестней…) ?
При этом так и передавать – английское digest – дайджестом? Да еще в виде наречия в превосходной степени сравнения! Ну, это попросту никуда не годится! Но смотрим дальше. . . От жалости (ну а с гармоньей - бес с ней! ) - Он исходил, обдумывая - где б? -Конечность человеческих судеб, Свершаемых подчас нельзя бесчестней. …к примеру, вы вот: пары нет прелестней, И чудно любитесь, а случай слеп, -Тут он прервался чтоб намазать хлеб, -И вдруг - ах, не бывает неуместней Чем эти вдруг, - воскликнул он, явив Весьма значительный благой порыв, - И в трауре курьеры Пресней! Пресней! Вот вере поношенье и подрыв! Ах, эти недостачи перекрыв, Она была б мне много интересней. В конце первого катрена произошла недопустимая подмена. . . исчез куда-то “коренник” (извозчичья карета?).
. . . конечность человеческой взаимной ненависти-любви (так естественно звучащей у Англичанина), заменена на ничего не говорящую “конечность человеческих судеб” - на общее место всех цыганских романсов. . . Затем – “пара взывающих к справедливости”, стала под пером неловкого перелыгателя “парой – нет прелестней”. А куда подевалась эта совершенно очаровательная фразочка с “совестью, кутающейся в меха угрозы”? Не потянули? Отступили? And wolfishly howled found them in a peeler…“I cry, you people, while I’m thinking of The finiteness of human hatred-love, Revealed in the most foul temper of whealer. Either of yours - what for a nice appealer! Aren’t you in love then – as turtle and dove? “ –
He ate their bread-and-butter well-thought-of And then resumed in his tune soft and velar – “And, suddenly (Ah, what’n improper word The “suddenly” ! ) . . . (There he became one squealer) - Death’s Couriers - as dashed off from their cord! Isn’t an abuse? Faith-stumbling block! Absurd! . . . Without this conscience mine menaces’ furred As well I would be an eternal kneeler – Неправильно понятое, неверно переведенное в начале – заставляет прегрешать и дальше нашего горе-переводчика. Попробую дать, не прерывая, весь этот “бред по-русски”, дабы вы смогли лучше “продегустировать” его безвкусицу. . . Она была б мне, вера, интересней, - Продолжил доктор, - если бы любовь Вела к любви всегда, как кровь за кровь, А то все норовит пооколесней. Рождается из ненависти страсть, Переходящая затем в остуду. Любовь, которая подобна чуду, - Нас вынуждает лгать, блудить и красть. Короче, если бы имел я власть, Я строгий выдал бы регламент блуду. - Регламент был бы вынужден отпасть, - Лулу сказала, - в том я спорить буду. -Нет! - крикнул доктор и потряс травой С его натурой огненно живой.
С его натурой огненно живой, Стал доктор снизывать ей аргументы: То казусы, то даже инциденты, А то и просто случай рядовой. Она на то качала головой И говорила: Это все моменты, Не более - и вам нужны как ленты Для престидижитатора, ой-ой! Лулу и доктор столь вложили жара В нимало не ожиданный дебат, Что доктор, от натуги став горбат, Был раскален как летом Ашхабад, Она ж цвела гортензией бульвара - Вся бело-розовая как опара. Вся бело-розовая как опара, Она в конце воскликнула: Люблю-с! Как негритянка не любила блюз! Любима-с! Как гитана иль гитара! Все чепуха! - воскликнул доктор яро, - То - сексуальное влеченье плюс Односторонности взаимный флюс - Так любит неразумная хозара! - А вы... А вы... Вы, доктор… колобок! - Лулу вскричала в умоисступленьи, - От девушек и баб вы прыг да скок! Вас ждет лиса на малом отдаленьи! - - Ах, та-то? - молвил Иволгин в сумненьи. - Рот истерично ал, но не глубок!
Рот истерично ал, но не глубок... - При чем тут рот? - Лулу спросила склочно. - При том! - ответил доктор, сплюнув сочно, И тем подвел дискуссии итог. Уж смерклось. Вышел. Разыскал свой стог, Где проводил досуг свой еженощно За чтеньем Плавта с лампочкой заочно, Разрыл его, заполз и тихо лег. Вокруг волнами лунного муара Пополз туман. Ах, полная луна! Ах, прелистая прелесть дортуара! Он слышал, как росой прошла она - Босая, всеконечно влюблена… Взор бледно-голубой, от Ренуара…
Переводческие нелепицы множатся. “Деляга-двурушник” Амур, вооруженный еще - как следует не расцветшей - розой, становится “любовью, норовящей пооколесней” . “Порождаемая ненавистью страсть обращается льдом” - сообщает подлинник. “Рождается из ненависти страсть, Переходящая затем в остуду. . . “ - мямлит вослед Переводчик. Наши привязанности – гласит оригинал – Восьмое Чудо света, бороздят наши моря, наподобие пиратских парусников прошлого, для свершения позорного греха выметать кости. “Любовь, которая подобна чуду, - Нас вынуждает лгать, блудить и красть. . . “ - анемично лепечет Переводчик. Это всего лишь супружеские измены на лицемерных устах держателей приходов, - говорит Автор устами Героини. – Вашими негодными средствами вы не возьмете настоящей крепости. . . (здесь героиня, очевидно, имеет в виду себя) . А что же Переводчик? Вот вам – пожалуйста –
Она на то качала головой И говорила: Это все моменты, Не более - и вам нужны как ленты Для престидижитатора, ой-ой! Наконец – “вся белорозовая, как опара” (ну, одолжил наконец-то и Переводчик: передал хотя бы грамотно! ), она вскричала: Да! Я влюблена! Да так, как ни одна Черная Девушка никогда не страдала по (бледному, холодному) инею (Поймите же г-н Переводчик – что вот именно так: она ДЕЙСТВИТЕЛЬНО никогда не страдала по нему!), люблю так, как даже Лукиан не мог любить Св. Луку! (Поймите, несчастный Выродок от Литературы: он ДЕЙСТВИТЕЛЬНО никак не мог Св. Луку любить, так как много предшествовал тому во времени и пространстве!)
As well I was then an eternal kneeler To Love, - he said, - only when his rosebud Convey love to love, as do blood to blood… But devious is the eternal double-dealer. Hatred bears passion who becomes then ice. The affections ours – the eighth of the worlds marvels Courses our seas as once did pirate-carvels - To perpetrate the ignoble crime of dice. . . The least power had I, I would throw the belt To lewdness. . . ” “How then now, - Looloo retorted, - For each restriction here must be aborted… You know? ”. - “I don’t know nothing! ” he did pelt And shook his grass before her all unthwarted… Before her of they both – more bright and svelte. . .
Before her of they both – more bright and svelte - He started to dash off his deadly reasons: An incident, a lost chance from the off-seasons, A mean or insignificant hand-dealt. To all that she then shook her head in fault While saying: “These are nothing more than treasons - In sanctimonious lips of diocesans You’ll take no real fortress by the assault”. Into their unexpected allocution The Doctor and Lооlоо put in much fire, So much, that he, hunch-backed from his desire, To win - became as red as summer-choir; But she bloomed - a hydrangea-constitution - All pinky-white like leavened-dough’s solution…
All pinky-white like leavened-dough’s solution, She finished as exclaiming: “In love I’m! As the Black Girl never it was with rime! Beloved I’m – as Saint Luke by one Lucian! . . . ” “That’s nil but humbug! ” – the Quack’s attribution There chimed, - “But sexual bent, whim’s paradigm, Quite futile stuff and not to care a dime - Just as the every man’s in trash solution! ” “ Ah, there you are! . . . You’re none as a spoilt brat! ” - Looloo cried in a moment of delirium. - “One leaping forth while one must still stay at… You’re watched, Great Moses – further – by your Miriam…” “I see…” - the Doctor said, - “As I quite eerie am… “A shallow mouth, hysterically red. . . ”
“A shallow mouth, hysterically red…? - Looloo looked warily, the trouble-maker. Her Quack saw wolfishly, in a jawbreaker… Spit lushly, wherewith summed up discourse read. . . Dusk fell. He exited… sought it and fled To his haystack, whence had done his time-acre… Going to bed read Plautus, the Wiseacre, By flashlight. . . dug and crawled into his bed. . . Around, in a soft moonlight moire-delution, The fog was creeping… Ah, full moon’s delight! Ah, dormitory-charms on July night! Now he just by his ear of Rosicrucian Hears her steps on dew-grasses, all love-plight, - Eyes of pale azure, Renoir’s contribution –
Перехожу к следующей, последней странице горе-перевода, которую так и тянет меня назвать “страницей позора” для всей русской переводной поэзии с английского. . . Переводчик, видимо не понял “сценку в стогу” , приняв эту очевидную предсонную грезу Доктора за сцену презренного адюльтера. . . Отсюда же общая смазанность сведенного на нет финала. “Нежная пара двух душ. . . искупление мира” , говорит Автор устами Доктора. “Они весьма смотрелись – эта пара”, - вторит ему незадачливый Переводчик.
(Кто бы ЭТО мог взять на себя?
...зацветающие желтым пухом ивы Тюбингена над ледяным прозрачноструйным Неккаром у башни Гёрдерлина позывали к немедленному коленопреклоненному покаянью, и неистребимая скудость Москвы отравляла вид на блаженный закатный океан с прибрежных скал Сиднея; это раньше исходил я стыдом заемного благополучия в розовых вишнях Лондона, и всякий влажный ветер чужбины мучал и терзал меня, как незаслуженная благодать...
Равиль Бухараев: (ЗЕРЦАЛО МОЛЧАНЬЯ)[18]
!
...О, гнусные следы Гагтунгровой лапы видны и на многом другом в царстве животных! Ему удалось, например, надавив на некоторые шельты животных, совершить над ними насилие, которому трудно найти аналог в нашем слое. Он не то что расплющил их или раздробил, но он сделал их из индивидуальных коллективными...[19]
Даниил Андреев «РОЗА МИРА»
НАТАЛИЯ РУБИНШТЕЙН,
что ли? Ну, с Богом! ) Взор бледно-голубой, от Ренуара… Взор бледно-голубой, от Ренуара… И слизистая, алая как морс… Свернула к стогу. Ты не спишь? Замерз? Вползла, легла на сердце, стеклотара Полупрозрачной плоти - льда и жара, Классический высвобождая торс Из шубки куньей, чей короткий ворс Ущекотал приятно Елизара. И вспомнить стыдоба, как ты убог: Что ты молол мне за столом о страсти, Когда ты сам, ты сам в ее лишь власти... И спичкою - чирик о коробок: Вся бело-розовая, только масти Каштановой подмышки и лобок.
Каштановы подмышки и лобок, - Подумал доктор, - да, но шевелюра... В то время, как в окне, горевшем хмуро, Звучал во многом схожий монолог: Ничтожный доктор! Что за мысль! А слог! Как смеет... барабанная он шкура! Что я ушей развесила как дура! Немедленно прогнать... найти предлог.. - Но, милая, у нас с тобой грибок! - О том я больше слушать не желаю! - И вдруг с патетикой: О, знаю, знаю, Что ты ко мне любовью неглубок ... - Упрек неслыханный, как понимаю: С ней жил он как с голубкой голубок. С ней жил он как с голубкой голубок И потому, почесывая темя, Сказал, что с ней в одно умрет он время. -Клянись! - она вскричала. - Видит Бог! Судьба отмерила нам разный срок, Но мы внесем свою поправку к теме...- Она повисла с радостью на Реме: Клянусь, что разделю с тобой твой рок! Их поразила громом Божья кара: Их в лодке вскорости отвез Харон Туда, где нет грибка и нет катара. А доктор умер позже. Что ж - и он? Он думал, возвращаясь с похорон: Они весьма смотрелись, эта пара!
Eyes of pale azure, Renoir’s contribution – The mucous membranes scarlet as a pulp. . . Turned to his lair: “Awaken? ” – did insculp… She crept in, just upon his heart, the elution Of ice and embers, lucid flesh-solution, Freeing her classical shape, at one gulp, From her fur coat, whose shortened nap of whelp Pleasantly tickled up his evolution. ”What a shame to recall your retribution! What rot you told me that time at your tea About love! What a dull solemnity? Are you now in a state of dissolution? ” A stricken match… one white-and-pink grantee…
Her armpits, pubis hers - coloured capuchin…
“Her armpits, pubis hers - coloured capuchin”, - The Doctor thought. . . “That’s OK, but her hair. . . ” Whereas at glass-panes, right out of his lair, There was another talk in evolution. . . ”One paltry Doctor – worth an execution! What insolence! Do find him one in pair! And I did listen to… how did he dare! He’s to be fired - no deal his allocution! ” ”But what about our fungus? ” “Oh, my Lad, Shut up for I don’t want to hear about it! ” - And quite pathetically: ”Do breathe out it – You don’t love anymore! ” One reproach bad! And mostly improbable, though undoubted… They lived in perfect harmony – I said –
They lived in perfect harmony – I said - That’s why, scratching his head, in an excitement, He said, Fates had issued us the only indictment. . . “Swear, Darling! ” - She cried. He said: ”Don’t be sad! I’ll follow your pace unconcerned and glad, As thought as good the race done onto alightment. . . Your good or evil – I needn’t the other incitement: I swear to share your fate – one sane, one mad! ” They have been stricken by God’s resolution. Caron took them away to that still place, Where people haven’t funguses nor horse-race. As for the Doctor, he hadn’t dissolution That year… He thought considering their pace: A tender souls’ sweet couple… – world’s ablution… - Jan. 13 2011
- Что там Белинский! Бердников писал еще и не по такому поводу, что “если бы сам Бердников взялся переводить Бердникова, мы и от него потребовали, чтобы он показал нам Бердникова, а не себя”. Н-да. Именно вот так. Вот так вот.
Алексей Бердников «ИВОЛГИН» : 29 безупречных ВЕНКОВ
...был знаком со всяческой травой...
...эпиграфы... почки в лиственных пазухах...
Алексей Бердников: СУП ИЗ ТОПОРА
...Но ты, ушедший в свет иных до срока - Пытающийся повернуться ныне Лицом к истоку - по какой причине - Какой кручины[20] ради там далеко? –
Алексей Бердников: РАВИЛЮ БУХАРАЕВУ 04.06. 97 Вскрсн - 07. 06. 97 срд
г. Николаев, Украина
...пишет как бы мастихином, грубыми мазками, близко смотришь - ничего не понятно, отойдешь подальше - возникает изумительная по мастерству красок картина. Бердников как бы вяжет свои венки ("Стихов прекрасных вязь!")...
Наталья Леонидова: БЕРДНИКОВ – ИВОЛГИН
«...В этом году (2009 от 1984) в сентябре, я слышал, исполняется четверть века от момента, когда вы поставили последнюю точку в конце полуторагодичного труда вашего. И теперь, и чем дальше - этот труд уходит от нашего времени, тем грандиозней он нами видится. Для меня он вот уже несколько лет как сверкает бриллиантом чистейшей воды, поворачиваясь по моему желанию, у меня в виду – любой из своих 29 изумительных граней. И вы знаете – чем дальше, тем все больше осознается мною, что бриллиант этот – Женщина. Одна. Всего лишь и всегда – одна. А не две там или три – тем более. Это ее грани, грани одного единственного женского существа, его разные многоразличные ипостаси. И мы бываем ослеплены этим немыслимым фантастическим зрелищем...»[21]
-о. Александр (Гривомясов): ДИАЛОГИ НА КОСИНСКОЙ
Андрея Передереева:
МЕЖДУ ПЧЕЛОЙ И ЛàУРОЙ
-русская агиогамма дядюшки Леши1-
…1УТРЕННИЙ РАЗГОВОР У ЧАЙНОГО СЕРВИЗА... – среда обитателя не заедает -- ...в пику поговорке, мему совейских времен (что «заедает» человека, - так это среда, ну понятно – не суббота же!). Поговорили, ранее, о тонкой океанической пленке – зазеркалии мировых вод. Ну понятно - мы не рыбы и не дельфины (акулы бизнеса, меж нами, – не в счет). Даже для таких, как Трамп, среда наша – воздушная, типа «тропосфера», пленка, тонкая столь же, как и океаническая. Как вы уже поняли – взаимозависимая, интерпроницаемая. Со школьных уроков физики – учитель плотно накладывает полированной поверхностью алюминиевую пластину на такую же медную – в конце урока – не разнять: срослись атомами-перебежчиками туда и сюда. Иллюстрация, иначе никак не явимого, феномена – подвижности «элементарных» частиц «твердой» материи.
Одно время нам даже забивали голову тезой – атом-де, внутри, он пустой, ну, пустой совершенно. Просто внутри этой зияющей пустоты – одна стотриллионная мат-точка – ядрышко, оно-то и «крепит». Донесем, теперь же, до Читатель. Упомянутый только что нуклео-оккупант – он трехмерный суверен своей несоразмерно громадной части общей для всех атомов среды, которой правит вполне индивидуально – инструментами «поля». Добрейший наш Иван Иваныч (Разумов). Некогда в чине капитана. Внушавший нам мысль о полисемии, правящей молекулярным миром. Даже антропоцентризме,
Хотите пример? Ну вот вам для начала. Существует множество оскорбительных для нашей науки случаев, которые подтверждают мою уверенность в том, что организмы нескольких видов могут прийти к успешному слиянию. Такой характер имеет соединение гриба и водоросли с образованием лишайника, который сильно отличается от обоих первоначальных видов. Но цель и реальные результаты этого процесса становятся гораздо более очевидными, когда мы встречаемся с ним довольно высоко в животном мире. В море вокруг африканского побережья можно встретить сотни разновидностей некоторых морских существ. Его научное название - гидромедуза, и есть известный родственный вид, известный как сифонофора. В океане нет другого животного такого размера, которое могло бы похвастаться такой обширной библиографией. Эрнст Хакель и
...другие известные натуралисты потратили годы на их изучение, описание и классификацию. Главная особенность этих существ заключается в том, что каждый взрослый экземпляр представляет собой сложное животное, состоящее из сотен особей. Отдельная особь рождается в процессе отпочковывания от генеративной группы сложного животного. Эти новорожденные особи свободно плавают и способны продолжать жизнь поодиночке и размножаться самостоятельно. Каждая из них представляет собой совершенное морское существо со ртом, желудком, плавательным аппаратом и половыми органами. Если случайно встречается группа сифонофор, они цепляются друг за друга. У некоторых видов органическое объединение происходит немедленно, у других - в меньшей степени. Но, за исключением этого небольшого различия, конечный результат
...он одинаков. Сразу после объединения отдельные особи претерпевают любопытные изменения. Одна группа формирует сложный плавательный аппарат; другая группа становится желудком и пищеварительной системой; а еще одна группа развивается в половые органы сложного животного. Одна группа даже берет на себя функции печени и становится печенью. Каждая особь из такой группы утрачивает все свои отдельные органические функции. Представители желудочной группы, например, забывают, что они когда-либо искали пищу или вели самостоятельную сексуальную жизнь. Новый организм - это совершенное целостное животное. Если бы вы увидели его в его совершенной стадии, вам бы и в голову не пришло, что оно было сформировано таким образом из отдельных особей. Но его можно снова разбить! Можно разрывать на части каждую особь...
Алексей Бердников: СОН ГРОЗНАГО
Андрей Передереев:
Салонная Критика Мой Петрарка
-на освещение Алексеем Бердниковым
– тогдашнего и нынешнего «русских вопросов»-
-в поэзии и так-
..материала, напоминающего рог... может быть и твердым, из известняка. Именно таким толстым известковым футляром одеты многие коралловые полипы. Из этого футляра, часто ярко окрашенного, делают бусы, серьги и другие украшения. Из этих же футляров, столетиями наслаивавшихся друг на друга, образуются в далеких теплых морях поросшие пальмами коралловые острова. Есть среди кишечнополостных и такие, у которых члены колонии распределяют между собой обязанности и уже не могут существовать друг без друга. Называются эти животные сифонофорами. Колонии сифонофор не прикреплены ко дну, а свободно плавают, подобно медузам... уже даже не колония, а единый организм. Правда, организм этот составлен из отдельных животных. К таким составным животным относится и
одно из самых опасных морских созданий — физалия, она же португальский кораблик. Поплавок физалии может достигать сорока сантиметров в поперечнике и несет на себе гребень — парус. Поплавок переливается голубым и розовым цветом, парус белый, а свисающие под поплавком щупальца синие и красные. Те, кто видел физалию в море, говорят, что она очень красива. Но славится португальский кораблик не красотой, а своей ядовитостью. Прикосновение щупалец кораблика вызывает жгучую боль, а через несколько минут — боли в мышцах, нарастающую слабость, затрудненное дыхание. Плыть в таком состоянии человек, понятно, не может и, если его не выудить вовремя из воды, благополучно тонет. Физалия водится не только в океане. Обычна она и в Средиземном море, и европейцы знакомы с ней с глубокой древности...
ОТКР/ИСТ
.Алексей БЕРДНИКОВ
АНТОЛОГИЯ русского стихо РОМАНА
prosodia © Alexei Berdnikov Dépôt légal - Bibliothèque et Archives nationales du Québec
Алексей БЕРДНИКОВ
ХХ ВЕК:
ФУГИ
И
ШЛЯГЕРЫ- prosodia © Alexei Berdnikov Dépôt légal - Bibliothèque et Archives nationales du Québec
...настоящая книга поставлена Первым томом в стихороман АБ: ВОЙНА И МИР эпохи Евгения Александровича ЕВТУШЕНКО... Москва-Квебек 2017 (предисловие+постраничный комментарий – пера Алексея Аркадиевича БЕРДНИКОВА)... АБ
Алексей Бердников
“ИВОЛГИН” : 29 безупречных ВЕНКОВ[22]
ЛИСТАЯ РУССКОГО “ИВОЛГИНА”
РОМАН-С-РОМАНОМ
РОМАН
PROSODIA
ЧАСТЬ ВТОРАЯ ЛУЛУ
13. ЛУЛУ
Когда-то в Бибиреве под Москвой Я пользовал семейство от болезней Советами – что и когда полезней Как в частной жизни, так и в деловой. Когда друзья болеют – волком вой От жалости, ну а с гармоньей – бес с ней! Она была мне много интересней, Чем он - натурой огненно живой. Вся бело-розовая как опара, Рот истерично ал, но не глубок, Взор бледно-голубой - от Ренуара. Каштановы подмышки и лобок, С ней жил он как с голубкой голубок - Они весьма смотрелись… эта пара.
Они весьма смотрелись - эта пара… Как мало кто глядится в наши дни. Коль в мире есть любовь, то лишь они Любили с редкостной удачей дара. Я только у безумного Эдгара Читал о страсти нежной, что сродни Была безумцам этим искони: О, счастье, тихое, как Ниагара! И столь же тихий взмах косы кривой Его не рвал, но заметал навеки Обоих разом в мир, в котором реки Текут не мертвою водой - живой. О, мне бы так, как эти человеки Когда-то в Бибиреве под Москвой! Когда-то в Бибиреве под Москвой Жилось привольно и дышалось сладко. Быть может, что бревенчатая кладка Не заслоняла каменной вдовой От жизни атмосферной вихревой, А в гридне с фикусом стояла кадка, И пусть там время шло не вовсе гладко, Но угол чистый был и был он свой. Что сердцу гостя может быть любезней, Нежли странноприимственный уют, Где чай из самовара подают В чепце губернских барышень уездней? Частенько врач засиживался тут: Он пользовал семейство от болезней.
Он пользовал семейство от болезней, И грипп была тягчайшая из них. За чаепитьем - находил же стих! - Читал стихи, что к делу шли уместней. Сей доктор обладал десятком жизней, Казалось. Пил он, точно, за двоих - Хоть чай свой. Были: пара глаз живых И настроение нельзя капризней. Но вот что было в нем всего чудесней: Он излучал сиянье доброты, Хоть в жизни он познал и маяты, И батоги, какие пожелезней, Ломали многие его хребты... Советами - что и когда полезней - Советами - что и когда полезней - Он ценен был, ну а приятен тем, Что соблюдал иерархию тем И всуе не упоминал болезней. Мы назовем ее Лулу: известней Она под этим именем всем тем, Кто ране читывал нас. Он был Рем, И это имя мне других любезней. Прекрасны оба, оба с головой… Ровесникам, обоим им за сорок… Московских обитатели задворок Когдатошних - в районе Поварской - Друг другу чуть не с детства став подспорок Как в частной жизни, так и в деловой –
Как в частной жизни, так и в деловой Дела вели отменно образцово, Что на Руси всегда пребудет ново И вечно вызывает взгляд кривой. Когда-то учреждения главой Она была - с приходом же Хрущева Ушла в отставку, ко всему готова. Рем был работник вовсе низовой… Подчас, скажу, с диковинной канвой Поступков - хоть ну кто же не диковин? Он в отрочестве сам бывал не свой, Когда по радио гремел Бетховен, Заболевал вдруг, начитав стиховин… Когда друзья болеют - волком вой! Когда друзья болеют - волком вой, In species, конечно, при катарах. И доктор видел пользу тут в отварах Ad usam из ромашки полевой. Он был знаком со всяческой травой И переведался на всех базарах С торговками из ведьм и самых старых, И вел цветковый сбор и листовой. И вот за медным самоваром с песней Он объяснял про свойства сих хвощей Возможно популярней и дайджестней… Хвалил употребленье овощей И плакал над печалию вещей От жалости - ну а с гармоньей, бес с ней!
От жалости (ну а с гармоньей-бес с ней!) Он исходил, обдумывая - где б? - Конечность человеческих судеб, Свершаемых подчас нельзя бесчестней. …к примеру, вы вот: пары нет прелестней, И чудно любитесь, а случай слеп, - Тут он прервался чтоб намазать хлеб, - И вдруг - ах, не бывает неуместней Чем эти вдруг, - воскликнул он, явив Весьма значительный благой порыв, - И в трауре курьеры Пресней! Пресней! Вот вере поношенье и подрыв! Ах, эти недостачи перекрыв, Она была б мне много интересней. Она была б мне, вера, интересней, - Продолжил доктор, - если бы любовь Вела к любви всегда, как кровь за кровь, А то все норовит пооколесней. Рождается из ненависти страсть, Переходящая затем в остуду. Любовь, которая подобна чуду, - Нас вынуждает лгать, блудить и красть. Короче, если бы имел я власть, Я строгий выдал бы регламент блуду. - - Регламент был бы вынужден отпасть, - Лулу сказала, - в том я спорить буду. -Нет! - крикнул доктор и потряс травой С его натурой огненно живой.
С его натурой огненно живой, Стал доктор снизывать ей аргументы: То казусы, то даже инциденты, А то и просто случай рядовой. Она на то качала головой И говорила: Это все моменты, Не более - и вам нужны как ленты Для престидижитатора, ой-ой! Лулу и доктор столь вложили жара В нимало не ожиданный дебат, Что доктор, от натуги став горбат, Был раскален как летом Ашхабад, Она ж цвела гортензией бульвара - Вся бело-розовая как опара. Вся бело-розовая как опара, Она в конце воскликнула: Люблю-с! Как негритянка не любила блюз! Любима-с! Как гитана иль гитара! Все чепуха! - воскликнул доктор яро, - То - сексуальное влеченье плюс Односторонности взаимный флюс - Так любит неразумная хозара! - А вы... А вы... Вы, доктор… колобок! - Лулу вскричала в умоисступленьи, - От девушек и баб вы прыг да скок! Вас ждет лиса на малом отдаленьи! - - Ах, та-то? - молвил Иволгин в сумненьи. - Рот истерично ал, но не глубок!
Рот истерично ал, но не глубок... -При чем тут рот? - Лулу спросила склочно. -При том! - ответил доктор, сплюнув сочно, И тем подвел дискуссии итог. Уж смерклось. Вышел. Разыскал свой стог, Где проводил досуг свой еженощно За чтеньем Плавта с лампочкой заочно, Разрыл его, заполз и тихо лег. Вокруг волнами лунного муара Пополз туман. Ах, полная луна! Ах, прелистая прелесть дортуара! Он слышал, как росой прошла она - Босая, всеконечно влюблена… Взор бледно-голубой, от Ренуара… Взор бледно-голубой, от Ренуара… И слизистая, алая как морс… Свернула к стогу. Ты не спишь? Замерз? Вползла, легла на сердце, стеклотара Полупрозрачной плоти - льда и жара, Классический высвобождая торс Из шубки куньей, чей короткий ворс Ущекотал приятно Елизара. И вспомнить стыдоба, как ты убог: Что ты молол мне за столом о страсти, Когда ты сам, ты сам в ее лишь власти... И спичкою - чирик о коробок: Вся бело-розовая, только масти Каштановой подмышки и лобок.
Каштановы подмышки и лобок, - Подумал доктор, - да, но шевелюра... В то время, как в окне, горевшем хмуро, Звучал во многом схожий монолог: Ничтожный доктор! Что за мысль! А слог! Как смеет... барабанная он шкура! Что я ушей развесила как дура! Немедленно прогнать... найти предлог.. - Но, милая, у нас с тобой грибок! - О том я больше слушать не желаю! - И вдруг с патетикой: О, знаю, знаю, Что ты ко мне любовью неглубок ... - Упрек неслыханный, как понимаю: С ней жил он как с голубкой голубок. С ней жил он как с голубкой голубок И потому, почесывая темя, Сказал, что с ней в одно умрет он время. -Клянись! - она вскричала. - Видит Бог! Судьба отмерила нам разный срок, Но мы внесем свою поправку к теме...- Она повисла с радостью на Реме: Клянусь, что разделю с тобой твой рок! Их поразила громом Божья кара: Их в лодке вскорости отвез Харон Туда, где нет грибка и нет катара. А доктор умер позже. Что ж - и он? Он думал, возвращаясь с похорон: Они весьма смотрелись, эта пара! [23]
«УПАДОК ЛЖИ!»
...в заведомой чужбине, «наш человек» постепенно обретает искомую «историческую родину». Чего же боле! «Отчизна наша там, Где знают нас, где верят нам». Где Аллах, через Его структуры, дает нам деньги на пропитание души нашей и наших присных. . . И ни даже «дальней Альпухарры гаснущие золотистые края», как сказал «всё тот же Пушкин»[24] (хотя ныне всё больше думается, что то был – напротив – Толстой, Алексей Константинович) не способны нас отныне вернуть к состоянию «стыда заемного благополучия» против «неистребимой скудости Москвы». . .
Алексей Бердников: ЛЮБОВЬ И СМЕРТЬ РАВИЛЯ БУХАРАЕВА
...И эта мелкотравчатая греховность - по закону сообщающихся сосудов - постоянно подается в алавастровую вазу Италийца, она оказывается. . . обыкновенной пробиркой, полной всяких нечистот: Петрарка - наивный холодный честолюбец; Лаура, неземная Лаура, простите, дура, к тому же, грязная баба, наставляющая страстотерпцу мужу рога с ее любовником (я не шучу: загляните хоть в № 123 этого сочинения). Но все это - хотя и запоздалые, но цветочки...
Алексей Бердников: ВНУТРЕННЯЯ РЕЦЕНЗИЯ
...английский – идеальный язык для выхода русской идеи...
Алексей Бердников: СУП ИЗ ТОПОРА
–Воскликнет вторично наш (английский) классик, отметив явный отход с боевых позиций Золотой роты Поэтического перевода. Упадок – ибо не потому, что врать сейчас стало менее сладко – а потому, что любая мокроносая девчонка, еще вчера сидевшая у тебя за партой и слушавшая, приоткрыв ротик-бантик, “дядю” - теперь норовит тебя же своими же мокрыми трусишками – по сусалам. . . да английскими познаниями, теми же. . . Вот оно и “упало”. У Вас упало. . . Не надо винить во всем обязательное поглупение России на великорусское самосознание. . . Упадок еще начался именно в момент и с возникновением Документа о Государственной Важности перевода с Одного Языка на Русский.
Именно тогда обозначился запрет на “имеет место быть”, “подъезжая к Вам, у меня слетело” , “ваша жена мне отнюдь по вкусу”, и тд и тп. Нелепицы, “делающие нам живой язык”. Помнится, особенно пыхтел и страдал лицом Корней Иванович – восхитительный русский поэт, которого даже мой видавший виды язык не поворачивается назвать “детским”. Выблистили прямо-таки до одурения. В БВЛ солоновичи принялись научать пушкиных, как именно следует переводить “Неистовых Роландов”. Смачную эппелевскую польскую классику попытались всячески маскировать низменным камуфляжем. . . Из “фототипического” издания Великорусского Словаря В. Даля слетело слово “жид” и производные – став на какое-то время действительно “порхатым” (а говорят еще – “не воробей”!).
Впрочем, это опять же. . . к слову. . . “Так, или примерно так, думал Иволгин, предаваясь своим обычным вне-литературным занятиям с пациентурой – то говорливой, то немой, - скользя с ними, ветряночными, коклюшными и прочими, в клинической гондоле по светлой глади медицинской лагуны. Сегодня ночью к нему “приползала” Лулу – “его” Лулу. Ночевать в стогу его. Нелепица какая-то стог этот. Приснится же. . . Здесь, в Британии, и стогов-то толком нет. Не мечут стогов – машинно-катают. В такой стог не залезешь, разрыв его. Настоящий большой стог – Средняя полоса, Россия. Месяц ясный – Андрей Тарковский. Но. . . ночевать в стогу? Устраиваться на ночлег, читать там перед сном Плавта – при свете звезды карманной. . . Бред какой-то. Нарочно не придумаешь.
Ну вот – она пришла. . . покойница. . . как к Петрарке его Лаура. . . Дождался, стало быть. . . Петрарка. . . Ну что? И что, что пришла? Пришла, чтобы напомнить, какие глупости она от него выслушивала тогда, “у самовара с песней” . . . Да и сама говорила “вещи” не столь уж разумные. Даже в этом нелепом, на взгляд местной Лондонской Рубинштейн, русском переводе - Лулу и доктор столь вложили жара В нимало не ожиданный дебат, - опять нелепое нерусское словцо. . . Что доктор, от натуги став горбат, Был раскален как летом Ашхабад, Она ж цвела гортензией бульвара - Вся бело-розовая как опара.
Вся бело-розовая как опара, Она в конце воскликнула: Люблю-с! Как негритянка не любила блюз! Любима-с! Как гитана иль гитара! Переводчик, понятно, по доброте душевной, попытался сгладить прямую нелепицу реплики (разговор шел на английском) Все чепуха! - воскликнул доктор яро, -То - сексуальное влеченье плюс Односторонности взаимный флюс -Так любит неразумная хозара!
“ Ah, there you are! . . . You’re none as a spoilt brat! ” - Looloo cried in a moment of delirium. - “One leaping forth while one must still stay at… You’re watched, Great Moses – further – by your Miriam…” “I see…” - the Doctor said, - “As I quite eerie am… “A shallow mouth, hysterically red. . . ”
“A shallow mouth, hysterically red…? - Looloo looked warily, the trouble-maker. Her Quack saw wolfishly, in a jawbreaker… Spit lushly, wherewith summed up discourse read. . .
Доктор тяжело вздохнул, отхлебнул остывающего чаю. . . и попросил вызвать следующего. . .
ВЫКАТ “Русский Переводчик” комментирует (2000)
...В «неистребимой скудости Москвы»[25] как-то, тем не менее, уживались стремления к Абсолютной истине (в Аллахе) с соседством жены – православной христианки (на Западе – все оне: британки, итальянки, ирландки – чадру носят), и завидное состояние «печатающегося» поэта – с милыми не-официальными застолиями, где ты был (и остался бы, если бы не уехал) «первым среди равных». Да, но взманила Муза Дальних Странствий, и пришлось уехать. . . «Надолго. . . Навсегда» (Как сказано, на этот раз уже точно, у «того же Пушкина»)...
Алексей Бердников: ЛЮБОВЬ И СМЕРТЬ РАВИЛЯ БУХАРАЕВА
...В самом деле – до него не было лирика столь трепетно когда-либо относившегося к Женщине, готового тотчас распластаться целовать прах у ея ног, самое тень ея, не избегая при этом мест интимнейших. Но сама Женщина его неизъяснимо мучит так, что он готов загнать ее куда-то далеко, «за Гатчину» даже, - Женщина, известно, гонит от него сон, аппетит и даже рифму. Вблизи Женщины он не только не в состоянии прикоснуться к ея тени губами или чем-то там, но, мнится, что вообще не может при ней ни о чем вслух помыслить, кроме как о тиранстве правительства или об ужесточении кредитно-финансовых поборов...
Алексей Бердников: САМАРЦЕВ РИФМУЕТ
...Русский Интеллектуализм, разложенный сладким угаром Сведенборга-Экхарда-Беме, падает на колени перед непостижимым, для него самого, непреодолимым соблазном Маркса-Лассаля-Конта-Ленина и в исступлении омерзительной похоти целует самый прах между сапог чудовищной «возлюбленной»... но это несколько позже... тут надобно пообождать годок-другой...
Алексей Бердников: РЯБАЯ БАБА ПОД КРАСНЫМ БЕЛЫМИ ЯБЛОКАМИ ПЛАТКОМ...
...Сюжет этой новеллы - логическая загадка, кроющаяся в союзе меж тем как (если бы диалог за окном, глядящим хмуро - вводился другим словом: наречием "потом" или "перед тем" - но нет - как чугунный столб стоит это меж тем как! Итак, Иволгин 1 (Рем) остается с женою - дома - под вечер - меж тем как Иволгин 2 (доктор) уходит читать Плавта в свое пасторальное убежище. Туда же вскоре к нему приходит жена Иволгина 1 (Лулу) . Откуда мы знаем, что это именно она? Потому что - "что ты молол мне за столом о страсти" (она приводит аргументы только что прозвучавшего спора между ней и доктором) .
Одновременно в комнате за хмурым окном она же убеждает Иволгина 1 (Рема) гнать вон доктора за его "ничтожность". Может быть, стог доктора это все-таки супружеская спальня Лулу, доктор и Рем суть одно лицо, супруги после спора расстаются на считанные минуты: Рем идет в опочивальню, ложится, раскрывает книгу, входит Лулу и т. п. ? Тогда врач, засиживавшийся у них - тот, кого надо гнать - всего лишь сюжет их разговора? Что же, может быть. Либо: опара полупрозрачной плоти, возникшая на сеновале у материального доктора, была не Лулу, а какая-то другая женщина, разговор с которой "о страсти" предшествовал разговору в гостиной Лулу (мы уже знаем, что доктор обладал "одной, но пламенной, страстью", которую мог всюду выказывать: страстью третировать любовные страсти) …?
Либо: "сползновение" на сеновале есть возвышенная греза засыпающего с книгой доктора…? Либо: (мысль поистине ужасная, я отрекаюсь от нее еще до того, как выскажу) - стог, лампочка, Плавт, вечерний визит и амурная ссора - нежное мечтание Лулу, пока она вершит свой предполуночный туалет - ибо доктор действительно был у них, действительно поговорил о страсти и, получив, ожидаемый им, отпор, отбыл - а отошел ли он на романтический сеновал или поехал спать в другое место - пусть это решает Благоразумный читатель (Благоразумная читательница) . Вот "меж тем" так уж "меж тем"! И, наконец, неизменная Леонидова –Иволгин занимает по отношению к Лулу такую позицию: с одной стороны, он предостерегает Лулу от ее страсти к нему, а с другой - не отказывается от любви этой женщины.
Она нужна ему. Он благодарен ей за ее бескорыстие, истинную дружбу… ему, бесконечно одинокому, уставшему от преследования и измен других женщин, нравится Лулу - своей жизнерадостностью, сильным характером, а главное: он уверен в ее порядочности и преданности. Лулу-Эвелина-Ева - его пристань, где он может укрыться от непогоды, его забвение… ей одной поверяет он, правда, не до конца, - свои заботы и боль души. Однако он говорит Лулу: "Если бы любовь вела к любви всегда, как кровь за кровь, а то все норовит пооколесней. Рождается из ненависти страсть, переходящая затем в остуду. Любовь, которая подобна чуду, - нас вынуждает лгать, блудить и красть". На что Лулу отвечает ему: И вспомнить стыдоба, как ты убог:Что ты молол мне за столом о страсти, Когда ты сам, ты сам в ее лишь власти. . . …Все чепуха! - воскликнул доктор яро. -То - сексуальное влеченье плюс Односторонности взаимной флюс -Так любит неразумная хозара! –
Но, как мы знаем теперь, оба достаточно далеки от истины. . .
СТРОЕВОЙ УСТАВ ПЕРЕВОДЧИКА
...над пропастью во лжи...
...Цветущее гречишное поле, усеянное медоносными «переводческими» пчелами. Потрудитесь их пересчитать. Их там два десятка. . . примерно. Oh! Bloomin’. . . Bloomin’ arse! ...Попробуйте запустить туда со стороны хотя бы одно насекомое – его же сии «труженицы» так отделают – родная пчелиная матка не узнает...
А Бердников: ДИАЛОГИ НА КОСИНСКОЙ
...Спрошенный мною на минуту углубился в помещенный выше перевод, затем отрицательно помотал головою. «Нет. И еще раз – нет. Перевод непрофессионален. Более того – безграмотен. Это – Петрарка? Да? Ну, я так и думал». Развивая далее свою мысль, он сказал: В первой строке слово «стибренных» - это низкое слово, Петрарке, думаю, не свойственное. Следовало бы сказать «сорванных», хотя, быть может, следующее за тем – «позавчера» накладывало бы известное сомнение в их свежести, так как перенесло бы обстоятельство времени к первому по времени действию. Глагол «стибрить» здесь лучше – так как не стремится стяжать обстоятельство времени (загадки воровского жаргона!) – но все равно он не идет здесь по стилю – это слово НЕ ТОГО РЯДА. Я спросил – строит ли он сам свои «ряды», проверяя их возможно на товарищах, или получил их в наследство от когда-то живших и творивших до его появления на свет поэтов-переводчиков. Он мне на то не ответил, заговорив о погоде, и вслед за тем убежал под каким-то пустячным предлогом...
Алексей Бердников: ДВЕ СВЕЖИХ РОЗЫ СТИБРЕННЫХ В РАЮ...
- старое осиное гнездо, давно заброшенное полезными сельскохозяйственными насекомыми. . . которое самое время спихнуть с обрыва носком штиблета. “Белинские” и по сию пору склонны полагать перевод стихов “адекватной передачей значимых единиц текста с Одного языка на Русский”. Однако – глядя на вещи в простоте, нельзя не заметить, что остаются жить “переводы” , сделанные совсем на иной “макар”[26]. Один из моих приятелей (фамилия ненужна) начинает утро в Доме Творчества (Малеевка) , делая самому себе русскоязычный подстрочник 1 (одного) сонета Петрарки (итальянский язык он знает весьма прилично) .
Затем он ищет (в русском синонимическом словаре, если на то пошло) слова подстрочника, находящиеся в некотором звуковом соответствии ( “рифма” ). Затем. . . ну, что затем – понятно. . . Процедура избавляет его от мук совести (и редакционных попреков) , что будто чего-то “недодал” важного по Петрарке. Однако – глядя на вещи в простоте, нельзя не заметить, что этот мой знакомый, видя в переводимом классике не преодоленного по времени тексто-графа, а ие носителя толики поэтического чувства – вряд ли стал бы так цепляться за “слово” - передав нам тонкое течение поэтических смыслов (настроений, что ли) – то есть – “возвратив” Петрарку его “истоку”...
. . .Русскому истоку? Ну, вот именно так. Заглядывая в “тонкое течение поэтических смыслов (настроений, что ли) “, нельзя не отметить, что “Лукиан (прибл. 117-180 Анно Домини) “, конечно же ведет свою родословную от Луки Святого (1 век А. Д. ) и что Темнокожая Девица (словно бы лермонтовская “сосна” - по “прекрасной пальме” ) – не может не тосковать по горстке серебристого холодного инея. Конечно “негритянка” любит “блюз” и “гитана-ли-гитара” не могут быть не-любимы гитаном-ли-музыкантом. Но это, боюсь, не выходит за рамки банального. Вообще – я подумываю о более существенных критериях различать “плохое” и “хорошее” в отдельном переводе.
Если, обратив знаками подлинник и перевод, мы сможем, положа руку на сердце, позволить себе не понять “где же, собственно, кто” - то “фокус перевода” удался. Я даже думал, как назвать этот тест. Хотелось бы присвоить ему имя моей давней Лондонской знакомой, впервые невинно затронувшей эту струну моего сердца. “Тест Девицы Рубинштеин” Тьфу ты пропасть! Вспомнилась еще одна – на этот раз Питерская – знакомая – переводчица “Африки” (с латыни, Петрарки же) – Лена Рубинштейн. . . [27][1]Но вот что тогда под вопросом –
“АЛМЕЯ ЛИ ОНА? “ (Девица ли? )
...Чужого жука всякий обругает с превеликим удовольствием. . .
Марк Твен
20 лет занимаетесь ерундой. . .
Саша Самарзев
70 лет занимались ерундой. . .
Итальянский гид на Капитолии
2000 лет веруют Исе, хотя он сотворен. . .
Мусульманин
...Надо сказать, что бердниковские модели дивно выписаны. Лошади от них ржут, бабы бесятся. Некая Наташа пыталась выцарапать глаза у некой куклы – еле оттащили. Автора обвиняют чуть ли не в подпольном клонировании какой-то легковерной женщины, так вот запросто себя доверившей его шармёру-доктору. ИЛЬЯ. Лошади ржут у нас за Сулою вообще чаще всего без малейшего повода. Вспомните историю с Апеллесом – кони, проезжая мимо его картин, непременно ржали. Я не думаю, чтобы он был столь талантлив как живописец – но на рекламу, видимо, не скупился. О. АЛЕКСАНДР. Да, но женщины! Женщины! Эти-то на рекламе овса не дадут себя провести! ИЛЬЯ. Право, не знаю, что и подумать. Если случай повторится – придется закрывать картофельное поле или уносить балаган. Не хотелось бы связываться с богами Олимпа[28].
АННА ЛОШАДИНА – Цепочка Стиховедческих Симпосионов
...Приматам свойственно бездымное горение приматом. Петр\Павел в Христианстве явили нам примат Божественного над земным. Монтескье\Джефферсон – примат Бизнеса над культурой ...Руссо\Маркс\Ленин – в Коммунизме - примат Коллективизма над частным. В частности – вот и я, грешным делом, считаю, что Вавилонское Столпотворение спутало нам Пра-Английский язык, извратив его немыслимо всеми нанесенными ветром прочими языками планеты. . . Двадцать лет вынашиваю одну эту идею. . . У нас, г-рит, разные с тобой вожди -И фюрер ваш, известно: бесноватый! Что с гитлеровцем сделалось, ребяты! Он пистолет схвати и наведи На нашего - и в грудь ему всади Две пули. . . Нет! Ошибся враг заклятый - У доктора вдруг всплыл призыв когдатый:За други, мол, и жизнь свою клади!
И доктор, выступивши для афронта, Те оба выстрела перехватил - И навзничь полетел от горизонта. - Но политрук героя подхватил И так подлюгу фрица угостил - Что тот и сам имел опрокидонта! Есть чудные, как тост опрокидонта, Девизы - я напомню вам один: Будь за свою идею паладин А с прочими - не допускай конфронта! Не то: размякнешь, а противник, он-то Тебе возьмет - и влепит под сурдин! И может выйти худо, коль один - И доктора ты не имел как зонта. Опять же: щупай землю впереди - Не прись напропалую: не бульдозер! И яму с немцем в ней - ты обойди! Средь них такие есть, ну, сам суди - Приличные: герр Маркс, или - герр Мозер. . . А есть: им на глаза не попади!
...Вот неполный список публикаций Бердникова издательством PROSODIA за последние 20 лет. “Нищий Принц” “СОНЕТЫ Уилльяма Шекспира” “БЕРДНИКОВ и чуточку сверху” “ДОКТОР в чужом уме” (фр. Сонеты из “Иволгина” ) “КНИГА Форумов” “МИРГОРОД ТОВАРНЫЙ” (проза разного времени) “НЕПАРАЛЛЕЛЬНЫЕ ОКТАВЫ” “ЗОЛОТОЙ ВЕК” (фр. ) “ВЕК ЗОЛОТОЙ” (англ. ) Весной этого года, если выживем – “ЖУРНАЛ Д-РА ИВОЛГИНА” (англ. ) Если это ерунда, то – возможно – рядом с двадцатью годами Льва Толстого. . . Но с двадцатью годами Самарцева?
Алексей Бердников «ИВОЛГИН» : 29 безупречных ВЕНКОВ
...она мыслует грустно и светло...
...С его натурой огненно живой, Стал доктор снизывать ей аргументы: То казусы, то даже инциденты, А то и просто случай рядовой. Она на то качала головой И говорила: Это все моменты, Не более - и вам нужны как ленты Для престидижитатора, ой-ой! Лулу и доктор столь вложили жара В нимало не ожиданный дебат, Что доктор, от натуги став горбат, Был раскален как летом Ашхабад, Она ж цвела гортензией бульвара - Вся бело-розовая как опара...
Алексей Бердников: ЗАПИСКИ ДОКТОРА ИВОЛГИНА роман М 1984
...Это всё, конечно, еще не «литература» в обычном человеческом понимании слова, но всё-таки уже некоторый феномен, достойный быть названным «пара-литературой». Вот в этом-то «феномене» и обретаемся мы с моим добрым приятелем... отнюдь не этно-исповедальным беженцем!
Алексей Бердников: ГЕНИЙ... ПАРАДОКСОВ ДРУГ...
...И. П. Пономарьков совершенно справедливо считал, что фальшиво поющих учащихся нельзя лишать возможности пения в классе, где бы они могли попробовать свои силы, исправить недостатки, хотя позволять им петь вместе со всеми, как умеют, даже и неверно, нельзя, потому что это закрепляет привычку фальшивого пения...
Шенгеля Наталья Алексеевна Луганский областной колледж культуры и искусств Специальность «Музыкальное искусство» Специализация «Эстрадный вокал»...
...Море талантливых стихов. Умеют многие и много. Но умеют одинаково. Классно, но одинаково. Не в смысле взаимопохожести, хотя и это есть, а в смысле (опять-таки из фигурного катания) — школы. Это не противоестественно. Это нормально. Конвенционально, так сказать. А вот есть неконвенциональный Бердников, неконвенциональный Пальчиков — люди сверхзадачи. Алексей Бердников пишет романы в стихах, один из которых — “Жидков” — в 99-м увидел свет (издательство “Просодия”, похоже, лишь для этого предприятия и было создано), ошеломляя своим колоссальным объемом и тем, в каких формах он написан: октавы вперемежку с самыми сложными сонетными сооружениями (что-то еще покруче короны, не говоря уж о венке). . . . Судить о . . . работе попросту не берусь, мне такое не по силам. . . . . Пока мы делаем вещи, клепаем стишки, строчкогонствуем, эти безумцы просят потесниться Данта или Хлебникова. Их священное безумие — перво-наперво колоссальный труд...
Илья Фаликов
…в связи с триумфальным шествием венков сонетов, феноменом Юрия Линника, написавшего и прокомментировавшего немыслимое количество высококлассных венков, выпустившего в конце прошлого года книгу «ΣΤ΄ΕΦΑΝΟΣ» [11], обобщающую его творческие озарения и теоретические рефлексии, думается, настала пора для изучения венков сонетов о венках сонетов, тем более…
Олега Ивановича Федотова ВЕНОК СОНЕТОЛОГОВ И СОНЕТИСТОВ
(…Альманах 7-го симпозиума Международного научно-творческого семинара Школа сонета, прошедшего 17-18 декабря 2015 г. в рамках конференции «Филологическая наука и школа: диалог и сотрудничество», приуроченной к 75-летию ученого-филолога Олега Ивановича Федотова)
...прививка «мультикультурой» всё чаще осложняется ныне «нацистским воспалением»...
Алексей Бердников: СУП ИЗ ТОПОРА
Андрея Передереева:
МЕЖДУ ПЧЕЛОЙ И ЛàУРОЙ
-русская агиогамма дядюшки Леши1-
…1УТРЕННИЙ РАЗГОВОР У ЧАЙНОГО СЕРВИЗА... – фрактал ли он? -- ...удивительно ли, что современное искусство, отражая бред омраченных душ, перекликается с искусством инженерным... Андрей Белый. Собрание сочинений. Арабески. Кажется забавно, но и язык алгебры – не более, нежели лже-реальность: современный математик, доказавший теорему Пуанкаре, Григорий Перельман подвергает сомнению «реализм» и собственно математики, приравнивая ее исследовательскую роль к функции изобретения: «Особенности современной математики заключаются в том, что она изучает искусственно изобретённые объекты. Нет в природе многомерных пространств, нет групп, полей и колец, свойства которых усиленно изучают математики. И если в технике постоянно создаются новые аппараты, всевозможные устройства, то и
...в математике создаются их аналоги – логические приемы для аналитиков в любой области науки.» (www.kp.ru\daily\6773\ 836229; 28 apr 2011)... сегодня редкий Математик не пытается научить Господа Бога, каким образом Ему было бы лучше обустроить Его творение, так сказать, изначально, изъясняя, Ему уже теперь, елико возможно, нестыковки общего плана и отдельные досадные провалы в этом Его, так сказать, бытии. Попытки усовестить утративших дитячье целомудрие гениев вычисления, Гришей Перельманом и кем-то там, кого не знаю, к результату до сих пор не приводили. Алгебраики школы Московского государственного университета, в 1975 году, подняли бунт против «старой» хронологии, сочтя ее, повидимому, окончательно заплесневевшей. Спекуляции «школы» (которые, отдельные, - лично я, считаю в высшей степени интересными...
...и заслуживающими напряженного внимания), привели в стан поборников новой исторической теории друга моего дяди Равиля Раисовича Бухараева, кончавшего в аккурат об эту пору (а именно в 1977г) кибернетическую аспирантуру при выше означенном Московском университете. Через дюжину лет, съехав от нас в страны Британского содружества (в конце концов - Лондон), он, между делом, эти знания, должным образом, развернет и явит. Вот как московские учителя дяди Равиля понимали и преподали ему историю русской ордынской эпохи: « ...прибыв на Русь, царь Эней-Иоанн обнаружил здесь...» то есть – ну как прибыл, так собственно и обнаружил. Дальше должна бы водиться песнь о Дидоне покинутой, в исполнении самой Покинутой. Однако нет. Не то. Теоремой Пуанкаре-Фоменко сидит у меня в мозгах заноза этого «прибытия на Русь царя Энея-Иоанна, некосновенно
...обнаруживавшего здесь»... татарского владыку, незамедлительно взявшего нашего Ивана в союзники и даже исделавшего этого Вèчного Жùда античного мира своим побратимом. Дело произошло после того, как вышеупомянутый Эней, Иваном до того не будучи, заключив с Агамемноном постыдную сделку возмутил против законного владыки купленную часть элиты, Илион пал. Но греки сотворили с захваченной Троей такое, после чего оставаться в пределах Анатолии Счастливой никаких сил, ни возможностей у прото-Иуды и его клана решительно не оставалось. Отсюда длившаяся десятилетиями одиссея находчивого, получившая у одного прото-Карамзина же звучное имя «энеиды». В конце серии домогательств с обиванием высоких порогов и штатными предательствами, достославная кодла прибилась к италийскому берегу. Там и осела, рекомендуясь округе этрурами.
lateinische bevoelkerungen der umschaft koennten sich kaum bildern einen positiven sinn der ganz sinnlosen artikulationen des rede-apparatus- ausdruecke - wir entruehren-reich-vertreter. lassen wir uns davon entruehren
latinske folk i samfunnet kunne knapt forestille seg en positiv følelse av de helt meningsløse artikulasjonene i taleapparatet-uttrykk - vi entruehren-reich-representanter. la oss la oss lokke av det
sich entrühren meinung
få opprørt mening
...в основном - ОТКР\ИСТ,
но также –
Алексей Бердников: СОН ГРОЗНАГО
Андрей Передереев:
Салонная Критика Мой Петрарка
-на освещение Алексеем Бердниковым
– тогдашнего и нынешнего «русских вопросов»-
-в поэзии и так-
...Менделеев пользовался методом карточек, на каждой из которых было написано название элемента, его атомный вес и основные свойства. Он перебирал их, как пасьянс, ища логику. Это монотонная, рутинная работа. Найдите момент «отдыха от труда». Учёный, уставший от безуспешных попыток, засыпает. Это психологически правдоподобно. Мозг продолжает работать на фоновом уровне (эффект инкубации). Просветление приходит не во сне, а после него, в момент пробуждения, когда сознание свежо. Подмените процесс результатом. Вместо того чтобы сказать: «После отдыха ему в голову пришла
окончательная идея», легенда утверждает: «Во сне он
увидел готовую таблицу». Это драматичнее. Это чудо. Припишите автору красочные детали. «Всё встало на свои места», «он увидел её как на картине», «проснулся и сразу записал». Эти детали не подтверждены, но они делают историю живой и кинематографичной. Первое упоминание «сна». Сам Менделеев в своих опубликованных работах и серьёзных интервью никогда не ссылался на сон как на источник открытия. Легенда, по всей видимости, зародилась в устных рассказах и была впервые зафиксирована уже после его смерти, в воспоминаниях современников «со слов» или в популярных биографиях.
ОТКР/ИСТ
.Алексей БЕРДНИКОВ
АНТОЛОГИЯ русского стихо РОМАНА
prosodia © Alexei Berdnikov Dépôt légal - Bibliothèque et Archives nationales du Québec
Алексей БЕРДНИКОВ
ХХ ВЕК:
ФУГИ
И
ШЛЯГЕРЫ- prosodia © Alexei Berdnikov Dépôt légal - Bibliothèque et Archives nationales du Québec
...настоящая книга поставлена Первым томом в стихороман АБ: ВОЙНА И МИР эпохи Евгения Александровича ЕВТУШЕНКО... Москва-Квебек 2017 (предисловие+постраничный комментарий – пера Алексея Аркадиевича БЕРДНИКОВА)... АБ
Алексей Бердников
“ИВОЛГИН” : 29 безупречных ВЕНКОВ[29]
ЛИСТАЯ РУССКОГО “ИВОЛГИНА”
РОМАН-С-РОМАНОМ
РОМАН
PROSODIA
ЧАСТЬ ВТОРАЯ ЛУЛУ
14. СЕНТИМЕНТАЛЬНАЯ ПОЕЗДКА
Там, где набор угоров и расселин Сокрыл от глаз шалет и бунгало, Я возникаю тихо всем на зло И вижу, что топчан уже застелен. А Иволгин... Ах, Иволгин, ужель он Не знает, как люблю его светло? Я женщине в бесстыжее мурло Гляжу с улыбкою, а вид мой зелен. Он говорит: Ах, как ты невпопад, Прекрасная, любимая до боли! Ну, что там, говорю, будь счастлив,что ли! И выхожу под дождь и листопад, Потерянно следя, как лужа соли Рельефам сообщает перепад.
Рельефам сообщает перепад, - Решала Эвелина, - верно, море! Так я тотчас прибуду - либо вскоре! Так это Коктебель? Ни тучки над! Тут паровоз, соделав парный ад, Умчался для Алушт и Евпаторий. Она нашла искомый санаторий В каскадах лестниц, ив и балюстрад. Тотчас ей номер выделен и велен С обоями и мебелью ампир, Где толстыми коврами пол застелен, Где некогда работал Елин-Пелин, И где оправлен чистых вод сапфир В цветной набор угоров и расселин. Там, где набор угоров и расселин, Ее блуждает, став сапфирным, взор. В нем есть восторг и в нем сквозит укор Тому, кому восторг не виден Велин. Зачем простор так синь, а луг так зелен, Зачем так кряжисты отроги гор, Зачем над лесом звезд иль пташек хор, - Когда с любимым жребий их разделен?- Она мыслует грустно и светло. Конечно, Иволгин тотчас найдется И сыщется, едва она пройдется Вдоль этих скал, сверкающих голо, И спустится по ним на дно колодца, Сокрывшего шалет и бунгало.
Могу войти в ваш мирный бунгало? - Спросили из-за двери по-кавказски. В ее лице тотчас сменились краски. Входите! - бросила она презло. Вошедший не был с грудью наголо, Одет по моде, вежлив как из сказки, И на нее смотрел не без опаски И строил презабавное мурло. Что вас ко мне, милейший, привело? Он ей сказал застенчиво: Мне скучно! Со мной вам вряд ли будет весело! Он стал просить: Примите благодушно! Интеллигент я, вопреки наружно. Веду себя я тихо всем на зло. Веду себя я тихо всем на зло И молодой женою обладаю, Которую люблю, но пропадаю Теперь от скуки здесь: не повезло. Пишу стихи, работается зло, Но силы в творчестве мои съедаю И потому нимало не гадаю Вас увлекать... и дале - как пришло. Тут легкой дымкой взор застлался Велин. Она сказала: Что ж, и я жена Сама, и мужу верностью должна… Хотя терпеж мужской небеспределен: На день вернусь чуть раньше, чем должна, И вижу, что топчан уже застелен.
И вижу, что топчан уже застелен И муж приподнят… как-то ни к чему…- И то: мужчине трудно одному, - Сказал Кавказец, - коль он не приделен. Приезд мой в Коктебель все ж не бесцелен, Сказала та, - по виду моему, Ищу я человечка здесь, в Крыму, - Он, как меня увидит, станет зелен. Кто ж он таков? Он врач и менестрель он, Он светлый дух, он человек-оркестр, Он в Оксфорде читал один семестр, И дважды он навылет был прострелен… Он: Иволгин - вот весь его реестр. А! Иволгин... Ах, Иволгин? Ужель он? А! Иволгин... Ах, Иволгин? Ужель он? Что слышу я? Вы знаете его? Его? Чуть-чуть. О нем же ничего… Окроме что - игрив, покуда хмелен. В любви и ненависти беспределен. Драчлив. Мне не понять тут одного: Откуда только силы у него? Не то чтоб враль, а так - первоапрелен. Как вам искать такого в ум пришло - Он тут весь лес переломал дровами. По крайности, теперь, когда я с вами, О нем забудьте! - Что вдруг вам взбрело? Довольно вам чернить его словами - Узнайте: я люблю его светло!
Узнайте: я люблю его светло, И хватит на уши лапшу мне вешать. Пришли вы, вижу, не меня утешить, А рассказать, какое он фуфло. Я прогоню вас: слишком тяжело! Зачем вы стали душу мне кромешить? Но он сказал: Не мог я не опешить, Мне это имя - просто нож в горло! Две противоположности свело: Моя жена и я - мы были пара Неразлучимая, как у Эдгара, И время нам ребенка принесло, Увы! Не счастья для - ради кошмара! Из глаз его немедля потекло. Из глаз его немедля потекло, Но, не стирая слез сих, посетитель Вскричал сердясь: Коварный обольститель! Ты отнял честь моей Консуэло! Да, хуже ничего быть не могло! Теперь хотите быть за дочь отмститель? Нет! - крикнул незадачливый родитель. - Мою жену к нему же понесло! Теперь я вдов! Бездетен! Неуделен! И как безумный он захохотал. Она сказала: Ты меня достал! Но тут он снимок взял да и достал, Где мимо объектива, что нацелен, Гляжу с улыбкою, а вид мой зелен.
Гляжу с улыбкою, а вид мой зелен, И я на снимке выгляжу скелет. И рядом два скелета разных лет На голом топчане, что незастелен. Сей остов - женин, тот же - Консуэлин, - Сказал кавказец. - Ультрафиолет! Хотите пару снимков? Жаль, что нет. Ну и растлен же он, будь он застрелен! Тут Эвелинин гость как психопат Поднялся по стене и плоско вылез В дверную щель… в подушку слезы лились… В окно катился жуткий водопад Луны над морем, пульсы страшно бились И пропадали страшно невпопад. Пусть даже в руку сон, он невпопад! - Сказала Эвелина, встав с кровати. - А коли в руку и впопад - некстати. И плащ накинувши спустилась в сад. Усами шевелил там виноград И влажный ветер клал на лоб печати, И огонек манил в далекой хате, - Она туда поперла наугад. Пройдя по тропке так с версту, не боле, Она вдруг оказалась у шале, Лепившегося в соснах на скале, И, дверь найдя, на свет ступила с воли. И был там он. И он cказал: Але! Прекрасная, любимая до боли!
Прекрасная, любимая до боли! Как я страдал, голубка, по тебе… Сколь многим благодарен я судьбе, Что мучиться не побуждаем боле! Она спросила склочно: Оттого ли, Что шибко подустал в большой борьбе С кавказской бабой и ее бебе, Что стосковался по ее неволе? Тебе какой-то чуши напороли… - Сказал он, горестно подернув бровь. - Мужик я и веду себя - по роли. Что делать мне, когда взыграла кровь? Не покидай меня, моя любовь! Ну что там, - говорю, - будь счастлив, что ли! Ну что там, - говорю, - будь счастлив что ли! И ветер принимает на штыки, И две жены глядят из-под руки, С презреньем говоря: Взбесилась что ли? И у обеих от лозы мозоли, И волосы и платья коротки, Белы лицом и телом и кротки В такой суровой, пусть внебрачной, школе. Они теперь хотят, чтоб жив и рад Он был, а после скажут: Пусть бы умер! И внидет калуер, проставит нумер, И крылья за спиной зашелестят У двух твоих сестер - и слышу зуммер И выхожу под дождь и листопад.
Я выхожу под дождь и листопад, Но тут меня вернуться побуждают Две женщины, им крылья прободают Простой и неизысканный наряд. О чем-то меж собою говорят Вполголоса, идут - и пропадают, Как будто в спектр невидимый впадают, И в предрассветной ясности парят, Покровы относя из той юдоли, Где все обманчиво, того, чей смех Мог ранить или радовать до боли. Он грешен был и вот унес свой грех: За ним глаза, лишенные утех, Потерянно следят - две лужи соли. Потерянно следят две лужи соли Сквозь сетку легкую сквозного сна, Как солнцем стала полная луна И пенье птиц забило в антресоли. И доктор в дивном сьюте цвета моли К ней двинулся от яркого окна И нежно произнес: У нас весна - Мне про нее две ласточки мололи. Ее я ждал и ей безумно рад, И пусть я здесь скорее по наитью, Принес я все что надо к чаепитью И слез веселых благодатный град: Со-бытие здесь бытия событью Приятный сообщает перепад. [30]перепад. [31]
СЕНТИМЕНТАЛЬНАЯ ПОЕЗДКА. . . В ЛАС-ВЕГАС
…1921 рік, Париж. Щороку любителі музики збираються в замку Маргарити Дюмон (Катрін Фро). Ніхто майже нічого не знає про цю жінку за винятком того, що вона багата і що увесь час присвячує головній своїй пристрасті — музиці. Маргарита співає. Вона співає щиро, але страшенно фальшиво[32]. Їй ніхто ніколи не говорив про те, що її спів жахливий, але лицемірні гості не пропустять можливості прийти і посміятися над її виступами. Чоловік, родичі і друзі підтримують Маргариту і вона продовжує жити в ілюзії. Коли молодий журналіст вирішує написати захоплену статтю про останній виступ, Маргарита починає ще більше вірити у свій талант. Усе ускладнюється того дня, коли Маргарита, остаточно увірувавши у свій талант співачки, вирішує виступити в Опері…
И-Нет: Аннотация к кинокартине «Маргарита» Париж 2015 укр.яз
..So sadly but serenely she conceives… “It’s so sad, but she’s serenely pregnant…” - so communicates to us the computer-in-laid translator into Russian, seriously concerned (everything in this best one of all the worlds goes up to the best)...
...Так к сожалению, все же ясно: она забеременела. Вот видишь - все идет к лучшему в этом лучшем из миров. К сожалению - не могу смеяться, горло...
Из Переписки
Беременная или нет (тем боле если беременная) Эвелина приезжает на далекий нам ныне Черноморский курорт отвоевывать "ее счастие шаткое". Ее портрет здесь невероятно углубился. Приятный вид вечернего Коктебеля производит на нее, в общем, отвратительное впечатление. . . Там, где набор угоров и расселин, Ее блуждает, став сапфирным, взор. В нем есть восторг и в нем сквозит укорТому, кому восторг не виден Велин. Зачем простор так синь, а луг так зелен, Зачем так кряжисты отроги гор, Зачем над лесом звезд иль пташек хор, -Когда с любимым жребий их разделен? - Она мыслует грустно и светло. Конечно, Иволгин тотчас найдется И сыщется, едва она пройдется Вдоль этих скал, сверкающих голо, И спустится по ним на дно колодца, Сокрывшего шалет и бунгало.
Она понимает что фальшивая декорация природных красот скрывает от глаз картины безудержного разгула. С ней знакомится интеллигентный Кавказец, поверяющий ей свою судьбу, полную драматизма. Недавно он привез сюда на отдых свою горячо любимую молодую жену, которой его тут же лишили. . . Женщине недосуг объяснять, зачем она явилась в этот Коктебель, поэтому она тут же делает упор на то, что она теперь замужем и является верной женой своего мужа (что, как мы знаем, далеко не так) , хотя мужчин, достойных любви такого накала, повидимому, не существует. Эвелинин поздний гость рассказывает ей, что все игорные притоны Коктебеля давно уже схвачены приезжaющим сюда из Москвы на лето якобы "доктором" по фамилии Иволгин, "переломавшим здешний лес дровами". Этот страшный человек имеет преступные связи широко по миру, одна из его ставок находится в Лондоне.
Эвелина слушает "кавказца" с перехваченным дыханием. Она давно догадывалась о том, что у ее любовника есть какая-то страшная тайна, связанная с его многочисленными исчезновениями и "обретениями". . . Но что его "двойное дно" настолько чарующе ужасно - она вполне увидела только теперь. План вызревает мгновенно: найти возлюбленного и спасти. . . Или. . . погибнуть ради него и вместе с ним. . . Потерянно следят две лужи соли Сквозь сетку легкую сквозного сна, Как солнцем стала полная луна И пенье птиц забило в антресоли. И доктор в дивном сьюте цвета моли К ней двинулся от яркого окна И нежно произнес: У нас весна - Мне про нее две ласточки мололи. Ее я ждал и ей безумно рад, И пусть я здесь скорее по наитью, Принес я все что надо к чаепитью И слез веселых благодатный град: Со-бытие здесь бытия событью Приятный сообщает перепад.
Таков есть “выкат” этой удивительной русской новеллы, новеллы Бердникова “Сентиментальная поездка” , где умение сплетать сюжет не отстает от рифмо- и ритмо-творчества, а “раскрытие женской психологии” вряд ли уступит лучшим образцам тургеневской прозы. В конце новеллы тяжело падает занавес – ровно “как с плахи голова казненного” . Мы слышим: Со-бытие здесь бытия событью Приятный сообщает перепад. Поверим ли “эпикризу”? Автору хочется, чтобы мы верили? Героям – несомненно – тоже? Форма “новеллы” - не столько “сонетная” даже, сколько “сонатная” , в результате разработки, в репризе – . . . лужа соли Рельефам сообщает перепад. . . Становится известным –Со-бытие здесь бытия событью Приятный сообщает перепад.
Ну а до этого – одна и та же нежно-банальная слабо варьируемая мужская сентенция – назойливо вписывает себя в положения, весьма слабо сочетаемые с такими вот привычными женскому уху банальными нежностями. Надо сказать, что основная “хитрость” часового механизма сюжета – некий выплеск безудержной женской психеи на пейзажах отдыха, связанного с внезапным бездельем по приезде героини на новое для нее место. Женщина, приезжающая для встречи с любовником в незнакомый приморский город, где на ее имя выписан уютный гостиничный номер, имеет в аккурат в своем распоряжении пространство этого номера и время до утра следующего дня, для того чтобы присмотреться к этому, отсутствующему теперь, любимому человеку и своему чувству к нему. Неожиданно для нее самой, душа ее оказывается вывернутой на изнанку, и слова любовника, которых она от него привычно ждет, - предстают ей далеко не в радужном свете. . .
1984 год – время неслыханных свобод для любого россиянина, пожелавшего бы вести незаметную частную жизнь вне разного рода записей, папарацци, судебного доносительства и прочего в том же роде, и когда бы самая безудержная фантазия самой художественно развитой россиянки не могла бы наколупать пред око опытной ревности ничего особенно экстраординарного. Ну, измена. . . Ну, две измены. . . ***Сегодня за столом один Француз задал мне вопрос – кому понадобилось затолкать Россию на этот убогий кровавый путь “дикого капитализма” , пока “переимчивый Запад” пытается с грехом пополам делать себе натихую прививки русской общественной науки. . . русской культуры общественных отношений. . . ? ***В английской версии “Сентиментальной поездки” , возможно, сказывается, десятилетнее ныне, соседство с Голливудом, подлинным сценаристом и разработчиком всех тех омерзительных ситуаций, которые, естественно, получают затем “путевку в жизнь” в любом далеком конце “цивилизованного мира” .
И все-таки – не хочется верить, что Доктор, “поменявший книгу на шпагу” , - не есть лишь одно ее возбужденное скоропалительным приездом – воображение. ЕВАНГЕЛИЕ ОТ ЭВЕЛИНЫ Нетленный образ Доктора в “Иволгине” грозит предстать весьма объемным – в десятках ипостасей, подчас даже как будто исключающих друг друга. Зарисовки на ходу автором, друзьями, женщинами, самим Иволгиным. . . есть даже кроки пера того или иного иволгинского недоброжелателя.
Неудивительно, что и сами “портретисты” подчас оказываются “рисуемы” со стороны. Вот, например, суждение об Эвелине. На “западный взгляд”, эта типично русская девушка выглядит, внешне и внутренне. . . мулаткой. О “кавказце” говорилось где-то уже, что он “единственный среди них Белый”, верно названный и верно обрисованный. Сам Иволгин? Но он же очевидный “латин” . Уклончив, избегает прямых разговоров о собственной личности и занятиях. Остается добавить, что Лулу – типичная “ирландка” - и все вроде бы в порядке. Итак, для раскрытия подлинно-русского характера – необходимо намешать в белого человека всей этой “билиберды” национальных выплесков, собранных по всему свету?
Алексей Бердников «ИВОЛГИН» : 29 безупречных ВЕНКОВ
...спокойное, злое и усталое высокомерие Иволгина...
...В новелле "Каин" мы впервые видим Иволгина по-настоящему злым...
Н. Леонидова
...найти гусеницу голубянки, там заключившую с жителями варварский союз, и я видел, как, жадно щекоча сяжками один из сегментов ее неповоротливого, слизнеподобного тельца, муравей заставлял ее выделить каплю пьяного сока, тут же поглощаемую им, -- а за то предоставлял ей в пищу свои же личинки, так, как если б коровы нам давали шартрез, а мы -- им на съедение младенцев. Но сильная гусеница одного экзотического вида до этого обмена не снисходит, запросто пожирая муравьиных детей, и затем обращаясь в непроницаемую куколку, -- которую наконец, к сроку вылупления, муравьи (эти недоучки опыта) окружают, выжидая появления беспомощно сморщенной бабочки, чтобы броситься на нее; бросаются, -- а всё-таки она не гибнет: "Никогда я так не смеялся, -- говорил отец, -- как когда убедился, что ее снабдила природа клейким составом, от которого слипались усики и лапки рьяных муравьев, теперь уже валявшихся и корчившихся вокруг нее, пока у нее самой, равнодушной и неуязвимой, крепли и сохли крылья...
Владимир Набоков «ДАР» 1937
...Америка готова «поить шартрезом» всякого, кто согласится
«скармливать младенцев» гусенице[33] ненасытимой «голубянки»...
Алексей Бердников: Размышления Энтомолога-любителя...
Андрея Передереева:
МЕЖДУ ПЧЕЛОЙ И ЛàУРОЙ
-русская агиогамма дядюшки Леши1-
…1УТРЕННИЙ РАЗГОВОР У ЧАЙНОГО СЕРВИЗА... – вылазка во вне-латынь -- ...[34]датировка Троянской войны является спорной, и большинство исследователей относят её к рубежу XIII—XII веков до н. э... в середине Х11 ВС, будем считать, ближе к ней, Эней и его пираты поселились на территории теперешней Тосканы, отняв какие-то земли у мало цивилизованных чуваков, говоривших уже в ту пору на латыни[35]. Это им придавало декору в глазах нашествия, отвечавшего на лицеприятный, уместный, опрос аборигена (не арборигена), кто, мол, вы и откуда будете, милые непрошенные, - мы «этруры». Сегодня, корпя Дием[36] над загадкой языка этруриева, невольно приходишь к выводу, что сие странное самоназвание пришлецов звучит нормальной стандартно-презрительной отговоркой, примерно как на нынешнем верхненемецком. Этруры-энтруры-энтрюрен[37].
Смысл тут такой. Не-смешивающиеся. Ну, как сказано, так и сделано. С середины Х11 ВС (век заселения) по середину У от РХ век вынужденного исхода энтрюсков, купно латинянам, – этих к североморским гестам нынешней Калининградчины, тех же – еще и подалее, на просторы чудесной Норвежчины, куда те и эти принесут всех себя, вплоть до детских игр и манеры захоронения. Не минует их и липучка когдатошнего самообзыва, приклеясь ненароком к новой их кличке. Норвего-русы. Рюрики тож. И как, столетия назад, похвальная энеида завершалась худо-бедно, вольно или невольно, взятием бразд правления над безмысленными латинскими волопасами, с почти насильственным привитием классической розы земледелия и градостроительства их по-чухонски убогому дичку, так, в новых погодно-климатических условиях, уже не латины, финно-
...угорцы, затребовали благотворного, для обеих сторон, вмешательства в управдомство экономикой, школой войны и теологией. Повесть временных лет – дает нам о том знать достаточно непредвзято. Вряд ли стоит морщить нос, наталкиваясь на какие-то, в роде как, противоречия, иже нестыковки нестерова текста. Не будем забывать – история – не есть научная дисциплина. Клио хороша там, где она блистает поэзией. Вот и дядя Леша тут под руку готов разразиться сентенцией... Господь говорит человечеству языком истории. Не следует, конечно, думать, что Бог общается с нами языком книг по истории. Историческая «наука» есть строго говоря критика Истории. В ней, как и в литературной критике, являет себя методика подчеркиваний и умолчаний, связанных с нашей человеческой природой, а также политической и особенно национальной – породой «критика
...истории», его «группой крови»... ААБ: СОН ГРОЗНАГО. Посему мировые шедевры в стиле лироэпики: Гильгамеш, Моисеево Пятикнижие, Илиада (Одиссея), Повесть временных лет, История Государства Российского – се суть одно – та же сама все Русь... и мчится вся вдохновенная Богом. Русь, куда несешься ты, дай ответ! Не дает ответа. Чудным звоном заливается колокольчик. Гремит и становится ветром разорванный на куски воздух. Гремят мосты, все отстает и остается позади... в позе остановившегося пораженного Божьим чудом созерцателя ныне – историк, не желающий смриться с мыслью, что – все врут календари, описывающие же исторические фабулы – каждый на-особицу. Уяснив себе раз и навсегда сей незабавный феномен, со спокойной душою приступим к рассмотрению того, что, завершив энеиду, зрил Иван, алиас Эней, обретяшеся дома.
...в основном - ОТКР\ИСТ,
но также –
Алексей Бердников: СОН ГРОЗНАГО
Андрей Передереев:
Салонная Критика Мой Петрарка
-на освещение Алексеем Бердниковым
– тогдашнего и нынешнего «русских вопросов»-
-в поэзии и так-
...бред наяву в стане релятивизма начинается с идеи конечности светоскорости. Могли бы дождаться времени открытия: материальные тела масс довольно значительных способны отправляться во вне своей натуры натуранс со скоростями превышающими 300 000км\сек, при том – во много раз. Очень может быть, что кто-то вообще считает распространение световой волны этаким ходом улитки, сравнительно велосипеда или трамвая...
ОТКР/ИСТ
.Алексей БЕРДНИКОВ
АНТОЛОГИЯ русского стихо РОМАНА
prosodia © Alexei Berdnikov Dépôt légal - Bibliothèque et Archives nationales du Québec
Алексей БЕРДНИКОВ
ХХ ВЕК:
ФУГИ
И
ШЛЯГЕРЫ- prosodia © Alexei Berdnikov Dépôt légal - Bibliothèque et Archives nationales du Québec
...настоящая книга поставлена Первым томом в стихороман АБ: ВОЙНА И МИР эпохи Евгения Александровича ЕВТУШЕНКО... Москва-Квебек 2017 (предисловие+постраничный комментарий – пера Алексея Аркадиевича БЕРДНИКОВА)... АБ
Алексей Бердников
“ИВОЛГИН” : 29 безупречных ВЕНКОВ[38]
ЛИСТАЯ РУССКОГО “ИВОЛГИНА”
РОМАН-С-РОМАНОМ
РОМАН
PROSODIA
ЧАСТЬ ВТОРАЯ ЛУЛУ
15. КАИН
Мне вылечить его не удалось… Он умирал в мученьях, сообразных Нечистой совести: плохих и разных, Как редким из злодеев привелось. Его, что ржавчина, снедала злость, И под прикрытием речей развязных Он уходил от мук разнообразных К таким, которых горше не нашлось. Он облегченья не искал иного, Нежли излить по капле яд страстей, Его сжигавших вновь и вновь, и снова. Он принимал назойливых гостей И самую дурную из вестей С весельем безнадежного больного.
С весельем безнадежного больного Он рассыпал живой огонь острот, И безмятежно улыбался рот Во осмеянье мрака глаз ночного. Тогда снижать ироньей было ново Патетику, и всех искавших брод Учил он, сатанический урод, Утку, которым херится основа. Болезненное скоро привилось, И тон насмешливый у нас главнейшим Вдруг сделался везде, став другом злейшим Поэтам, рифмовавшим вкривь и вкось. О бедный наш язык! В жару гангрейшем Мне вылечить его не удалось. Мне вылечить его не удалось, И с ним погибла добрая часть "морес" - И это было горе, а не горесть, И вспоминать о том мне – острый гвоздь. Пока еще не появлялся гость, У горожан прослеживалась совесть. Но в тот момент, о коем наша повесть, Поступками руководили злость И душный узел из идей опасных, Из коих "человек другому волк" Слыла б едва ли уж не меж прекрасных. Во всем царил невежественный толк. А вовсе мальчик - и во взорах шелк - Тут умирал в мученьях сообразных...
Он умирал в мученьях, сообразных Со рваной раной в животе: он прочь Готов лететь был - я не мог помочь: Он дотлевал в кругу сестриц бесстрастных, Томившихся по поводу бессвязных Его речей, переходивших в ночь. Я отослал сестер, я сел обочь И стал ему в словах небезотказных Внушать надежду на исход мне ясных Совсем иначе дел, и вновь и вновь Я повторял: Мы остановим кровь! И вдруг прочел в его глазах любовь К себе, и вот в укорах непролазных Нечистой совести - плохих и разных... И сам я был среди плохих и разных… Порой бывал любим - но тут мальцом Пред очевидным для меня концом И вслед моих речей благообразных. Я выгнал сыщика в штиблетах грязных И снова сел к мальчишке всем лицом. Я мог с натяжкой быть ему отцом. Я вздрогнул, встретив взгляд зрачков экстазных, В них не было укора: эту кость Мне мог швырнуть лишь брат его во взоре. Как хороши, как тихи были зори У них в саду - и небоскребов горсть Сходилась так над ними в их лазори, Как редким из злодеев привелось.
Как редким из злодеев привелось - Один возделывал ржаное поле Размерами с бильярдный стол, не боле; Второй ягненка пас где привелось. Величиною с кошку был, авось, Ягненок, хоть и съел уже пуд соли. Их быт был скромен и лишен был соли Аттической, не оторви да брось - Прошу любить и жаловать! И местность Вокруг - сама порядочность и честность, И ясный день - как воткнутая трость. И солнца диск в любви над ними плавал. А если кто тут мучился - то Дьявол: Его, что ржа, уже снедала злость. Его, что ржа, уже снедала злость, И он, с утра сказав себе, что брату Он не был сторож, снес свою утрату И забросал листвою, как пришлось. Он стал спиной к двери, как удалось, И оперся всей грудью о лопату, И так стоял один лицом к закату, В котором нечто дымное вилось. Он был в тоске из самых непролазных: Их мир двоичен был, он был любовь. Взгляд стыл его, на пальцах стыла кровь. Не ведал казуистик гривуазных Его язык, была нелживой бровь, И под прикрытие речей развязных
И под прикрытие речей развязных Он не умел еще хотеть уйти. Однако ж дале не было пути Без брата в чаще мыслей безотвязных. И он сжимал лопату в пальцах праздных До побеленья кожи на кости, Не понимая, как ему нести Груз дальше этих пальцев несуразных. Что делать с этим сердцем, где любовь Пульсировала в молокообразных Биениях тяжелых, словно кровь: Сок матери, чей сосунок был мертв! Когда бы приподняв иль выгнув бровь Он уходил от мук разнообразных! Он уходил от мук разнообразных, Но муки, словно мухи, были тут: Он только что узнал их институт В уколах хоботков почти алмазных. От них не скрыться в топях непролазных, Ни там, где луны как грибы растут, - Подумал он. Уж был я тут как тут В моих больших ботинках скалолазных. Я тотчас же пронзил его насквозь Вопросом, отчего не видно брата: Случилось что ли что? 3ачем поврозь - Раз неразлучней не было когда-то? Он устремил свой взгляд к глазницам ката, К таким, которых горше не нашлось.
К таким, которых горше не нашлось, Прибегнув мимике и выраженьям, Он рот раскрыл с тоской и униженьем, И с час примерно из него лилось. Не слушая, я ждал, и мне ждалось: Я забавлялся ласточек скольженьем В глубинах неба - с полным небреженьем К его руладам, сбивчивым, небось. Их содержанье было ли мне ново? Двойной орех идиллийки тупой В неведении как под скорлупой До появленья не совсем земного... Он стукался об это как слепой: Он облегченья не искал иного. Он облегченья не искал иного, Чем истребленье боли через боль: Судьба ему такое подфутболь, Что с ног босых сбилась вся босанова Их с братом - но на том теперь обнова Из дерева, а мне на раны соль: Такой мне выпал в картах карамболь - Он был угоден, это мне хреново. Как так? - спросил я в жажде новостей. - При чем угоден тут иль неугоден? Кто неугоден - ни к чему не годен, - Ответствовал мне Каин без затей. - Ему убыть на поиск новых родин: Как иначе избыть весь яд страстей?
Как иначе избыть весь яд страстей, - Поддакнул я, - когда не в мокром деле? Он твердо отвечал, пусть слышно еле: Я пролил кровь, она была моей. Он приписал все собственной своей Дурацкой ревности, меж тем на деле Кем был он с ревностью его в артели Над миром возвышающих идей, Кроивших мир с проворством рук портного Во всеоружье ножниц, игл и бритв: Средь революций, войн гражданских, битв Межклассовых - ведь есть же Иегова, Веселый адресат его молитв, Его сжигавших вновь и вновь, и снова! Его сжигавших вновь и вновь, и снова Зловещим лихорадочным огнем - Богов не обойти, куда ни пнем: При чем тут сыр иль краинская мова! Нет ничего особенно такого В том,чтобы волка стравливать с конем, Но совершать убийства белым днем! - В законах не записано такого. Я вам не сторож братниных костей, Валяющихся где-нибудь в известке, - Твердить такое могут лишь подростки, Коснеющие в тупости своей. Пойди за ним - он там, на перекрестке! Я не люблю назойливых детей.
Я не люблю назойливых детей: Ты труп всего лишь Авеля - где Каин? Он, совести укорами измаян, Должно быть, спит или, всего скорей, Торчит в прихожей около дверей. Мне жаль его, он бродит неприкаян С душой, смутившейся от страшных таин, - Пойди и приведи его живей! Оставь свой вздор! Нет ничего пустей Дурацкой ревности - сходи за трупом. Не стану порознь я кормить вас супом! Нет, до обеда никаких сластей! Не следует встречать с лицом столь глупым И самую дурную из вестей! И самую дурную из вестей - По поводу ее командировки - Я принял плохо: не было сноровки В выслушиваньи скверных новостей. Чтоб как-нибудь занять двоих детей И прекратить ругню и потасовки, Я выдал инвентарь им из кладовки: Лопату и свирель - чего ж простей? И каждый все старался-что ж дурного? - Вниманье узурпировать мое - Потребное мне больше для иного. Потом один вдруг убивал другого - Но и убитый брался за свое С весельем безнадежного больного. [39]
МАРАЗМ В ШИРАЗЕ
...«ГУДОК» - орган ВИКЖЕЛЯ...[40]
Алексей Бердников: НОВОЕ О «ГУДКЕ»[41]
...отменно хороши и тамошние «миннезингеры» – что ни менестрель, то «гудок»...
Выписка из Путеводителя
...Существует мнение, что эпоха повествовательной и описательной поэзии прошла. Современный поэт Александр Кушнер считает, что «... в нашем сознании книга стихов утвердилась как решающий факт поэтического творчества: “Стихи о прекрасной Даме” Блока, “Кипарисовый ларец” Анненского <…> В поэзии лирика вытеснила эпос.»
...Очередной «избранный народом» регент доживал последние месяцы. Оставалось совсем ничего до прихода блистательного Горби, окончательного разгрома экономики, полного развала и унижения. В воздухе витало предвкушение морального падения и насилия... война несет в души удушливый запах тлена. Спасение от ароматов бойни только в простых и неагрессивных человеческих действиях – в занятиях любовью, семьей, искусствами. Тлен неизбежно выветривается, мусор смерти прорастает свежими травами – это тишина, но это и жизнь…
...Уже первые сонетные венки были написаны Бердниковым в 1972 году, и они были сюжетными, то есть не просто «развивали заданную тему», но выстраивали вполне законченную стиховую новеллу, с отчетливой авторской фабулой, аналогично тому, что читатель находит в «Графе Нулине» или в «Домике в Коломне».
Алексей Бердников: ИЗ ПЕРЕПИСКИ РАЗНЫХ ЛЕТ
А в “Ширазе” 1984 года, видимо, случается то, что произойдет в Москве лишь в 1991-93 годах. “Предвидение”? Может быть, “предостережение”? Напомним – подлинный, персидский Шираз – солнечная родина самого древнего вина, отечество двух крупнейших мировых поэтов – Саади и Хафиза, мистика Рузбехана, философа Муллы Садра. . . словом, заслуженные “Иранские Афины” . Не грех, конечно, что Москва последней четверти 20-го века спроецирована в этот солнечный рай философии и поэзии “всех времен и народов”. Но вот что происходит с этим первобытным народом дальше.
В “Ширазе” двое братьев запятнаны “бытовым” убийством. Запятнаны, как выяснилось, оба – убийца и его жертва. Убийство “идеологично” . По новой логике вещей, если оказывается невозможным разорвать надоевшие родственные узы, то их следует “разлить кровью” (братней кровью, своею кровью) . Кроме того, выяснилось, что братоубийство – вещь донельзя приятная. Пьяная вещь, дающая вкусившему сердцу наслаждение почище знаменитого ширазского вина. . . Такова преамбула новеллы, включающая в себе ее первую треть. Дальше рассказывается исторический эпизод о Каине и Авеле, наполненный донельзя современным российским смыслом. . .
*Но обратимся к предыдущему русскому тексту, о котором Наташа Леонидова высказывает сомнение – не есть ли сие диалог двух любовников накануне расставания. . . Его, что ржа, уже снедала злость, И он, с утра сказав себе, что брату Он не был сторож, снес свою утрату И забросал листвою, как пришлось. Он стал спиной к двери, как удалось, И оперся всей грудью о лопату, И так стоял один лицом к закату, В котором нечто дымное вилось. Он был в тоске из самых непролазных: Их мир двоичен был, он был любовь. Взгляд стыл его, на пальцах стыла кровь. Не ведал казуистик гривуазных Его язык, была нелживой бровь, И под прикрытие речей развязных. . .
И под прикрытие речей развязных Он не умел еще хотеть уйти. Однако ж дале не было пути Без брата в чаще мыслей безотвязных. И он сжимал лопату в пальцах праздных До побеленья кожи на кости, Не понимая, как ему нести Груз дальше этих пальцев несуразных. Что делать с этим сердцем, где любовь Пульсировала в молокообразных Биениях тяжелых, словно кровь: Сок матери, чей сосунок был мертв! Когда бы приподняв иль выгнув бровь Он уходил от мук разнообразных!
Он уходил от мук разнообразных, Но муки, словно мухи, были тут: Он только что узнал их институт В уколах хоботков почти алмазных. От них не скрыться в топях непролазных, Ни там, где луны как грибы растут, - Подумал он. Уж был я тут как тут В моих больших ботинках скалолазных. Я тотчас же пронзил его насквозь Вопросом, отчего не видно брата: Случилось что ли что? Зачем поврозь - Раз неразлучней не было когда-то? Он устремил свой взгляд к глазницам ката, К таким, которых горше не нашлось.
К таким, которых горше не нашлось, Прибегнув мимике и выраженьям, Он рот раскрыл с тоской и униженьем, И с час примерно из него лилось. Не слушая, я ждал, и мне ждалось: Я забавлялся ласточек скольженьем В глубинах неба - с полным небреженьем К его руладам, сбивчивым, небось. Их содержанье было ли мне ново? Двойной орех идиллийки тупой В неведении как под скорлупой До появленья не совсем земного. . . Он стукался об это как слепой: Он облегченья не искал иного. . .
Здесь прервемся, ибо дальше пока что не переведено. Надо сразу сказать по поводу предыдущего. Зачин новеллы “Мне вылечить его не удалось”, видимо, не относится к кошмарному случаю “рваной раны в животе. . . “. В полевом лазарете зашивают как миленького без анастезии и – через месяц-другой – снова в бой. . . Речь, видимо, идет о более сложном казусе – как лечить пациента, коего мозг поражен смертельной бациллой “конкурентноспособности” ? Не стану ставить крест на одном из блистальных “ширазов” - “Ширазе” гикнувшейся Империи. Британская, к примеру, все еще тянет. . . В позапрошлом году один из вас приносил публично присягу королеве Елизавете – в недрах Квебека, где бедную Лизу “терпеть не могут” . На Украине до сей поры, чтобы убедить учить украинский – следует долго упрашивать на русском. Любите ли вы Брамса? Если да – то не забудьте, музыка Брамса – это музыка Империи. Да вообще – музыка, поэзия, живопись, архитектура. . . Тибулл, Катулл, Проперций. . .
ДЕМОКРАТИЧЕСКОЕ ИСКУССТВО
...Пусть вокруг нарастают силы распада, но наши катрены и терцеты – как оплоты гармонии...
Юрий Владимирович Линник
(Петрозаводск, ПГУ)
...фальшиво поющие дети, сидя впереди, получают возможность всё время слышать сзади себя правильное пение, а дети, которые поют чисто, избавляются, таким образом, от необходимости напрягать своё внимание, чтобы не слушать фальши.
...Итак, выявить фальшиво поющих детей чрезвычайно важно и необходимо как можно быстрее. Но, пожалуй, решающую роль в успехе занятий играет организация всей учебной работы в классах, организация самих уроков пения, где постоянное и специальное внимание должно уделяться развитию музыкального слуха и голоса всех учащихся, а в частности, и отстающей группы ребят...
...Заботясь о музыкальном развитии всех учащихся, педагог сможет решить большую задачу – приобщить всех детей к пению, способствовать формированию их эстетического вкуса, повышению общей культуры...
Шенгеля Наталья Алексеевна Луганский областной колледж культуры и искусств Специальность «Музыкальное искусство» Специализация «Эстрадный вокал»...
...по сути своей БЕСПЛОДНО. Вывод, которого не избежать по прочтении этих четырех “коротких” сонетов на русском. . . Конечно, Москва 80-х, внезапно приобретшая “ширазское” достоинство – все-таки продукт 2010-х, к тому же – в перспективе “издалека” . На самом деле, Москва тех лет, несмотря на действительно великую поэзию ( “хафизы” и “саади” действовали, кое-кто жив еще и сегодня, пускай “далече”, как тот же Сади утверждал), Москва – одна из тогдашних культурных столиц мира – была обыкновенным большим провинциальным селением периода “большого застоя”. Ныне же – мы преклоняемся перед “тогдатошним Ширазом”.
Бог наш, впрочем, тогда жил, здравствовал и творил – совсем напротив – в Питере. И даже собирался сочетаться законным браком с дамой, приобретавшей через то достоинство Богини. По уходе мужской ипостаси в Вечность, Богиня, как и положено, соорудила алтарь в честь. . . самое себя. Впрочем, это уже отдельная история. Сегодня новелла “Каин”, на языке английском, помимо явного альбионизма несет на себе знак новых времен и признак настойчиво стучащей ностальгии – по Москве (тех же 80-х) .
Кроме навязанного и навязшего в зубах “Шираза” , это крупнейшая на сегодняшний день в мире яхта по имени “Пелорус”, принадлежащая, к слову сказать, выдающемуся русскому бизнесмену, кое-какая мелочишка, вроде “пейджера”, кое-что еще, еще незначительнее. Видимо, самым интересным лицом “новеллы” является рассказчик оной, то есть все тот же Доктор. Доктор относится к обоим задействованым здесь “братьям” (грузин и осетин? поляк и русский? ), как к пациентам, не подлежащим (по крайней мере - теперь) лечению. Их надо бы попытаться отвлечь от их смертоубийственной идеи, но – “инвентарь” лечебницы скуден – все та же “свирель” и та же “лопата”.
Он облегченья не искал иного, Чем истребленье боли через боль: Судьба ему такое подфутболь, Что с ног босых сбилась вся босанова Их с братом - но на том теперь обнова Из дерева, а мне на раны соль: Такой мне выпал в картах карамболь - Он был угоден, это мне хреново. Как так? - спросил я в жажде новостей. - При чем угоден тут иль неугоден? Кто неугоден - ни к чему не годен, - Ответствовал мне Каин без затей. - Ему убыть на поиск новых родин: Как иначе избыть весь яд страстей?
Как иначе избыть весь яд страстей, - Поддакнул я, - когда не в мокром деле? Он твердо отвечал, пусть слышно еле: Я пролил кровь, она была моей. Он приписал все собственной своей Дурацкой ревности, меж тем на деле Кем был он с ревностью его в артели Над миром возвышающих идей, Кроивших мир с проворством рук портного Во всеоружье ножниц, игл и бритв: Средь революций, войн гражданских, битв Межклассовых - ведь есть же Иегова, Веселый адресат его молитв, Его сжигавших вновь и вновь, и снова!
Таков “анамнез-84”. Каков же будет “эпикриз-2” “He’s, you know, now set at a pergola, Whence he puts salt, much salt, upon the insane, You know him as one Abel, but he’s Cain. . . The very Cain, the welcomed, the ayatollah…. ” “How is it? ” - I asked, eager of the byte. - “What matters the “ayatollah”, the “God’s omen”? ” “What matters, master, a proper cognomen! - Cain unpretentiously exposed his plight. - A wrong cognomen is his owners foeman - More than one dashing off his passions’ spite…” Ага! Значит вот где собака зарыта –
Он нынче в “беседке” (склепа) и сыплет оттуда соль. . . много соли. . . Ты полагаешь о нем, что “Авель”, но он-то и есть самый “Каин” . . . подлинный угодный им Каин, айятолла (знак Бога) . Таким образом известная “каинова печать” оказывается уравнена в правах с “Божественным Знамением” - то есть: едва ли не одно и то же! Здорово. . . “Как так, спросил я в жажде новостей, - при чем тут – айатолла? Символ Вседержителя? “ Послушайте, что отвечает ТЕПЕРЬ Каин: “Неправильная бирка – враг ее носящего, носить ее – вреднее, чем выплескивать наружу весь яд страстей. . . “
“More than one dashing off his passions’ spite? More than one killing men? ” I have assented… He answered firmly, though quite unrepented: “I shed blood, that blood being mine or quite. ” He seemingly condemned his own bad sight, Of his bad jealousy by someone rented. ¬Who was he than in his world thus invented, Besieged one by oncomers in full right, Which cut the world with power petro-dollars’, In the name of the sacred civil wars Under the sound of pleasant hemiolas? Is he, Cain, the composer of those scores? With Cain’s inventions just Jehovah bores, - Whose he was none but one of careful scholars.
Он приписал все собственной своей Дурацкой ревности, меж тем на деле Кем был он с ревностью его в артели Над миром возвышающих идей, Кроивших мир с проворством рук портного Во всеоружье ножниц, игл и бритв... Посмотрим, каковы СЕГОДНЯ эти “над миром возвышающие –нынешнее поколение- идеи” - Нефтедоллары, истребляющие всякое подобие гражданского мира под звуки чарующей музыкальной классики. Он, Каин, - композитор этой классики? Это его инвенционными новшествами Иегова докучает миру? Нет, это не так. Каин всего лишь прилежный школьник. . .
Whose he was none but one of careful scholars… Enkindled one with bad feverish fire… - Will you pass over gods whereas desire? What matter here - your shouts of joy, your hollers? Popes every time do fight Savonarolas, And every year an Empire does expire, - Only to give birth to a babe-Empire, That one to be fought by new Osceolas! “I’m not my brother’s bones’ guard, I’m contrite! ” - As if those bones aren’t but at the Ursa Major, - Thus can repeat none but one dull teenager, Preclused from out every sweet-conscience-light…Come fetch him, he’s just out with that his pager… But he received any unpleasant byte…
Папы постоянно сражаются с Савoнаролами, - замечает Комментатор, - и каждый год погибает по Империи, давая рождение Империи-ребенку, дабы и ее побарывали новые Оцеолы. . . But he received any unpleasant byte, - That one proposing him to slip his cable. Is he now a corpse? Are you Cain? Aren’t you Abel? Your chance to survive now and then quite slight? I pity both, but him more – on the bight - Go bring him home, let him sit at the table. His soul disturbed about some futile label. Come down for him, bring him to me, I wait! Drive me the dead with quickness into sight! I hate your jealousy, as a foul playing! I won’t repeat excessively my saying. Or both or neither will one’s bullet bite. Neither one disobeying nor obeying - Without be nor distressed, neither contrite, -
Without be nor distressed, neither contrite, - I knew about her biz-trip in arriving. Would this upset our former life well thriving? How could I know – the occasion were so trite! ! To calm down the adolescents and to dight Decorously our being I came striving To occupate their minds without some gyving And put the bit to some venomous krait. For me enough. But everyone threw bolas To usurp my heed, of which I needed, too, For other purposes, quite clear to scholars…. Then one puts out his nearest wetting through. And the late one resumes his game to do- And laughs into your eye with the eye which hollers.
То есть – И самую дурную из вестей - По поводу ее командировки - Я принял плохо: не было сноровки В выслушиваньи скверных новостей. Чтоб как-нибудь занять двоих детей И прекратить ругню и потасовки, Я выдал инвентарь им из кладовки: Лопату и свирель - чего ж простей? И каждый все старался-что ж дурного? - Вниманье узурпировать мое - Потребное мне больше для иного. Потом один вдруг убивал другого - Но и убитый брался за свое С весельем безнадежного больного.
“Пускай убивают! Лишь бы самого Иволгина не трогали, и пусть занимается своим творчеством! “ - восклицает озабоченная Наташа. Да, но ни о каком “полезном инвентаре из кладовки” в “эпикризе-2” уже не идет речи. Подростки балуются смертоносным оружием (монтировками) и готовы употребить его против “отца родного”. Конечно, в Анамнезе-84 все еще достаточно невинно... просто – мы знаем, пройдет каких-нибудь лет 7-8, и вчерашние “юнцы” станут исполнителями (а то и - авторами) замечательных заказных убийств, которым надлежит окрасить кармином лицà наших республик “необщее выражение”.
Among the important Iranian poets, mystics and philosophers born in Shiraz were the poets Sa'di and Hafez, the mystic Roozbehan, and the philosopher Mulla Sadra. Thus Shiraz has been nicknamed "The Athens of Iran"...
Алексей Бердников «ИВОЛГИН»: 29 безупречных ВЕНКОВ[42]
ВОРОБЬИНАЯ ПУСТЕЛЬГА
Вы нашли прекрасные существа к вашему втянул!
Но я другую птицу, чем пустельга. . .
Я умру в каждом оценка моей - и я исправить . . .
Парящих в небе, и после обхода режиме.
...Таков веселящий взор результат обратного перевода – русский-английский-русский (можно себе представить – ЧТО там на английском) “Моцарта-84”...
Боян бо вещий, аще кому хотяше песнь творити, то растекашется мысию по древу, серым волком по земли, шизым орлом под облакы. Помняшеть бо речь первых времен усобице, - тогда пущашеть 10 соколовь на стадо лебедей; который дотечаше, та преди песнь пояше старому Ярославу, храброму Мстиславу, иже зареза Редедю пред полкы касожьскыми, красному Романови Святославличю. Боян же, братие, не 10 соколовь на стадо лебедей пущаше, но своя вещиа персты на живая струны воскладаше; они же сами князем славу рокотаху... Воробьиная пустельга. . . мелкий сокол. . . самая распространенная хищная птица в Северной Америке. . . охотничья птица.
Боян бо вещий. . . соколиная охота – княжеское дело, да и дело рифмотворца – выпускать не десять соколов на стадо лебедей, но пару десятков клаузул на словарное стадо праздно пасущихся слов и понятий, понятия не имеющих о том, что судьба им – поспеть ко столу трапезы княжской. Сие, разумеется, присказка. Сказка – в “моцартовской” загвоздке (которая одна, возможно, способствовала возникновению мифа о музыканте-гении) . Исторический Моцарт, конечно же гений, гений детства. Гений – замечательная инвалидность. Но гений детства – действительно редкость. С Моцартом в паре, словно Екатерина и Державин, наличествует Антонио Сальери. Без Сальери-музыканта музыканта Моцарта, думаем все мы, не было бы. Два булгаковских персонажа – Иешуа и Понтий. Моцарт и Сальери. Вспомнят обо мне – помянут и тебя.
В истоках мифа, однако, как выяснилось, лежит недоразумение. “Во время советской оккупации Вены, - рассказывает мне мой дядя по тетке, - советскому офицеру (называется фамилия) удалось отловить личный журнал Сальери, написанный его же рукой. Так вот – он там прямо признается: Моцарта, да, отравил – вот этими моими собственными пальцами”. Предположим, “личный журнал дворового музикуса Сальери” - точно такой же миф, либо чистокровное порождение мифа изначального. Впрочем, не будем торопиться назначать какой-то именно миф порождением другого. Как раз логика событий не может не навести на мысль, что изначальным автором “зловещей” фабулы является именно он, “действительный” Сальери.
Блестящий музыкант, любимый ученик Глюка, учитель Бетховена, Шуберта и Листа, в полном смысле родоначальник “немецкой” народной оперы ( “Трубoчист” - Upon his return at imperial behest to Vienna in 1780, he wrote one German singspiel Der Rauchfangkehrer or (The Chimney Sweep) which premiered in 1781. Salieri's Chimney Sweep and Mozart's work for the same company in 1782, Die Entführung aus dem Serail ("The Abduction from the Seraglio") would be the only two major successes to emerge from the German singspiel experiment, and only Mozart's opera would survive on the stage beyond the close of the 18th century. ), Сальери был добродушным жюиром, любителем присочинить. В частности, подхваченная им реплика вечно желчного Моцарта – мол “Сальери закармливал меня в фойе конфектами, разумеется, отравленными”, переданная “злодею”, получила затем, с его доработки, полновесное хождение в тогдашнем высоком обществе, явившись таким образом не только фактически первым “ужастиком” , чем Сальери благополучно предварил (как ранее “Волшебного стрелка” и “Мейстерзингеров”), но прямо-таки целого Достоевского (с его поразительной техникой “самоочернительства”).
На крючок этой неистребимой в веках “бисерной” техники будто бы “самоуничижения” попались впоследствии, приняв ее за чистую монету, не только Достоевский, но Пушкин, Бела Балаш (последним, возможно, - Милош Форман с его “Амадеусом” с Питера Шэффера) и. . . аз многогрешный – в “Иволгине-84” . . . Вы нашли прекрасные существа к вашему втянул! Но я другую птицу, чем пустельга. . . Я умру в каждом оценка моей - и я исправить . . . Парящих в небе, и после обхода режиме. Таков веселящий взор результат обратного перевода – русский-английский-русский (можно себе представить – ЧТО там на английском) “Моцарта-84”.
Это очень напоминает самарцевские стихи, ну и, кроме того, уже не “пост-модернизм” говенненький, а прямо-таки – настоящая “герметика”, которой видано и перевидано на сем и на предыдущем веку немало, в частности – и в “переводах с итальянского”. В оправдание переводчикам – буде сказано – в их подлинниках оно никак не легше. Должен все-таки как-то оправдаться перед теперешним читателем: в 84-м, да, прегрешал, но отнюдь не в формате эдакого вот маразма. Ну, во-первых, как уже где-то говорилось, тогда я прочно находился на крючке “салиерианы”, бездумно заглотанном Пушкиным. Получается – Пушкин хватанул с крючком и меня грешного. Глупость. Разумеется, это я его хватанул.
“Моцарт-84” является выкатом “Моцарта и Сальери” - от этого никуда не денешься. Но – у Пушкина настоящий трагедийный герой все-таки Сальери. Моцарт – от начала до конца – так себе (“гуляка праздный”). Я решился навести с этим порядок: негоже все-таки подлинному гению человечества пребывать на вторых ролях. У меня Моцарт появляется у Сальери в степени крайнего раздражения. Он приносит извинения за вторжение в чужую квартиру, но тут же переходит в атаку. В противнике Моцарта не устраивает все то, что может не нравиться человеку чести в подлеце. Моцарт не устает перечислять все тошнотворные качества “приятеля”. Сальери вынужден отбиваться. Ну и в общем - “Моцарт-84” - это развернутая перед Моцартом апология Сальери самому себе.
Ему не за что себя любить – он туп, бездарен. Лучшие годы жизни у него ушли на заискивания перед сильными мира. Ну он добился положительного успеха в деньгах, карьере и т. п. но что все это значит рядом со светлым моцартовским гением, решающим “одной левой” гармонические задачки, к которым Сальери боится подступать и в зрелые периоды. Короче – весьма наглядно напрашивается вывод: Сальери будет жить дальше, дабы как-нибудь успеть доползти до “зияющих” моцартовских высот, а вот Моцарту жить дальше – совершенно не резон, дальнейшая жизнь Моцарта обязательно приведет его к коррупции, к замутнению первородной светлости животворящего гения. Вывод более нежли Кривомарзевский. . . Но такой, вообще говоря, возможен. . . и даже более чем. Сальери по-дружески выпроваживает Моцарта в один из сопредельных миров, с тем чтобы самому заняться у зажженного камелька подведением грустных итогов и собраться с мыслями о невеселом, безмоцартовском, будущем. . .
Таков в общем и целом сюжет Новеллы-84. Gerard Manley Hopkins (1844-1889) The Windhover To Christ our Lord 1I caught this morning morning's minion, king- 2 dom of daylight's dauphin, dapple-dáwn-drawn Falcon, in his riding 3 Of the rólling level úndernéath him steady áir, & stríding 4High there, how he rung upon the rein of a wimpling wing 5In his ecstasy! then off, off forth on swing, 6 As a skate's heel sweeps smooth on a bow-bend: the hurl & gliding 7 Rebuffed the big wind. My heart in hiding 8Stirred for a bird, -- the achieve of, the mastery of the thing! 9Brute beauty & valour & act, oh, air, pride, plume, here 10 Buckle! AND the fire that breaks from thee then, a billion 11Times told lovelier, more dangerous, o my chevalier! 12 No wónder of it: shéer plód makes plóugh down síllion 13Shine, & blue-bleak embers, ah my dear, 14 Fall, gáll themsélves, & gásh góld-vermílion.
Между делом и переводом, нашел довольно интересный английский Сонет, также воспевающий мою возлюбленную Пустельгу со странной фамилией Воробьиная. К тому же – с посвящением Христу, Господу нашему. Мне, например, нетрудно понять качества маленькой хищницы, роднящие ее с нашим Господом (пол птахи в Сонете не определен, мы обычно считаем “она”, но точно так же мог бы быть и “он”). Сонет был опубликован впервые в 1918 (посмертно) . Хотел бы я взглянуть на образчики его “адекватики” на русском! Впрочем, Марк скорее всего не устоит перед искушением запустить и его “в машину”. Но однако – ближе к делу. “Пустельга” на английском явилась мне, как нельзя более кстати, в качестве рифмы-клаузулы, а явившись немедленно кинулась добывать себе чести, а князю пищи, в виде всякого рода зуйка, ржанки и прочих откровенно-мясных продуктов к столу.
Именно Пустельга мне спела моего нового Моцарта, Амадеуса-2. Кажется, вернувшийся целым и невредимым после Сальери, мой герой (а может – только еще собираясь в гости к “приятелю”, а может – вообще никуда не собираясь идти – и это-то скорее всего) , примеривая галстук перед трюмо (а может – перед витриной, и не галстук) – обращает в уме материал серого вещества (но – может быть – не такого уж и серого) в виде доводов и контрдоводов к его личному (или не совсем личному) теперешнему (или нет – всегдашнему, и даже не совсем его) существованию. Я, откровенно, не смог бы “адекватно” перевоссоздать “Моцарта-84” на английском. Всё очарование московского трёпа (если бы оно там имелось) бы улетучилось. “В языке” языком поэзии лучше не ворочать никаких первозданных глыб. . .
Андрея Передереева:
МЕЖДУ ПЧЕЛОЙ И ЛàУРОЙ
-русская агиогамма дядюшки Леши1-
…1УТРЕННИЙ РАЗГОВОР У ЧАЙНОГО СЕРВИЗА... – нацболы токсикоманы -- ...в русской культуре педалирование национального русского колера считается со времен 1920х токсичным. Токсичен и сам термин русский (-ое, -оя), предпочтительнее всегда самоопределение русскоязычный (-ая), коли уж вы задействаны в публичном пространстве российской литературы. Таков результат «хозяйственной деятельности» большевиков, именно они навязали русскому культурному обществу боязнь самоидентификации, поставив недостижимым фетишем какой-то талант вне пределов отечества, при том, явно библейского склада. En juif errant... имеет ли в 21 веке литература значение, не имеет ли - вопрос праздный. Лимонов писал только себя, копипастил на разные лады Эдичку и в принципе, имея дарование (чисто языковое), всё на суету и растратил.
Всё пустил в пар, в игру амбиций и обид. Блеснул и сделал на этом блеске капитал среди охочих до всяческих острот и бунтов. Стихами - том числе. Никакого поэтического мира не явил. Сказал этакое русское "бля". ср, 21 янв. 2026 г., 13:32 АДСамкод... А это см. - феномен "эдички", автора "...едем мы, друзья, в дальние края, станем новоселами..." Распевали песенку тогда все - по клубам, по радио и т.п. Но - поехали дураки, и, что особенно удивляет - в т.ч. Иодковский, сам автор бессмертных стихов. Не прижился там, но это уже детали. Так что - Лимонов - тот же тип "поэта масс", его величество Эдичка II. В свое время, общаясь с представителями российской культурной элиты, я заметил некую черту, которую я определил как характерную, показавшуюся мне, тем не менее, странной. Представители этого слоя интеллигенции узнавали друг друга по
...определенному набору мемов, коими обменивались с глазу на глаз - ну, типа осуждающих "агрессора" в Чехословакию. Но вслух и на публику сие могли возвещать только идиоты. Моя приятельница Горбаневская... или Козловский, приятель мой... Поэты народные, согласные "претерпеть", честно и напрямую, как Достоевский за-вещает. Такой коллективный Эдичка... Ну бывайте. Пенсионеру ныне, конечно, лучше где угодно, но не в России. ААБ от ААБова же, типа д. Леши, Великий Учитель русской стихопластики (называвший себя, к слову, именно русским), ВилгВенЛевик, зарекомендовавший себя уже в ранних 1960-х как лучший лирик конца столетия, говорят, позволял себе удивляться: Пушкин – автор русских стихов? Ах, даже уж и русской прозы? Да – ни единого разу, ни там, ни этам. Точный слепок с французской лирики, суть коей проза, гениально срифмованная...
...в основном - ОТКР\ИСТ,
но также –
Алексей Бердников: СОН ГРОЗНАГО
Андрей Передереев:
Салонная Критика Мой Петрарка
-на освещение Алексеем Бердниковым
– тогдашнего и нынешнего «русских вопросов»-
-в поэзии и так-
...все наблюдаемые явления в конечном счёте сводятся к механическим взаимодействиям (движению, силам, деформациям), все эти явления имеют единую основу, через которую и происходит взаимодействие. Напротив, если явление носит нематериальный характер, то даже если оно существует, мы его не можем никаким образом зафиксировать. А потому такое явление не влияет на материальный мир и не может являться предметом физики. Это не отрицает сложности и многообразия физических законов, но подчеркивает, что их проявления в наблюдаемом мире всегда выражаются через механические процессы. Таким образом, механика может рассматриваться как фундаментальная основа для описания физической реальности...
ОТКР/ИСТ
.Алексей БЕРДНИКОВ
АНТОЛОГИЯ русского стихо РОМАНА
prosodia © Alexei Berdnikov Dépôt légal - Bibliothèque et Archives nationales du Québec
Алексей БЕРДНИКОВ
ХХ ВЕК:
ФУГИ
И
ШЛЯГЕРЫ- prosodia © Alexei Berdnikov Dépôt légal - Bibliothèque et Archives nationales du Québec
...настоящая книга поставлена Первым томом в стихороман АБ: ВОЙНА И МИР эпохи Евгения Александровича ЕВТУШЕНКО... Москва-Квебек 2017 (предисловие+постраничный комментарий – пера Алексея Аркадиевича БЕРДНИКОВА)... АБ
Алексей Бердников
“ИВОЛГИН” : 29 безупречных ВЕНКОВ[43]
ЛИСТАЯ РУССКОГО “ИВОЛГИНА”
РОМАН-С-РОМАНОМ
РОМАН
PROSODIA
ЧАСТЬ ВТОРАЯ ЛУЛУ
16. АХ, МОЦАРТ, МОЦАРТ. . .
...Если некто близкий журналу пакостник, имеющий вес, сказал, что такой-то автор «графоман и фашист», печатать его уже никто не станет: боязно. И это бесцензурные времена?
Сергей Арутюнов: МЕЧТА О ПОЭЗИИ БЕЗ ШАКАЛОВ И ГИЕН
...Как хорошо, что тебя почти никто не читает. Вот еще и ПОЭТОМУ, видимо. Ибо зрак Божий наставлен на нас. И словеса нечистые бывают тленны. . .
Лидия Григорьева: МОИ ОТПОВЕДИ
Salve!
...вижу, что синдром «окопной истерики» всё еще тебя цепко держит... ничего – случалося с людьми и посерьезнее. Не расстрелян? Мобилизован в тылы, «по снабжению», в команду «тети Светы»? Пройдешь «реабилитацию» - и опять в окоп? Замполиту части ты понравился, он подождет. Только «долечивайся» посерьезнее – из таких, как ты, настоящие бойцы потом бывают... орлы... герои... отдыхай на здоровье!
С Днем Рождения твоего – тебя и твоих!Vale Друг-однополчанин
Алексей Бердников: ПИСЬМО С ПЕРЕДОВОЙ
И ненависть, и жалость привели Меня сюда, о нет, я не скрываю! Решили, что ворвался и срываю На вас досаду - нет, не превзошли. Вы куклу с сердцем для игры нашли: Играете в судьбу – всерьез играю. Я каждый день живу и умираю, Паря в лазури, ползая в пыли. Но может быть, ах, может, только зависть: Не жалость и не ненависть – а вот: Змеею зависть этот мозг сосет… Тогда – сорвать отравленную завязь - И растоптать… дать обвиненью ход И... грезить у огня, в огонь уставясь!
...И грезить у огня, в огонь уставясь, И думать о прохладе в летний зной - Вот что, Моцарт, вы сделали со мной, - Сказал Сальери, обрывая завязь - Какой-то ядовитой штуки завязь, Взбиравшейся кирпичною стеной, - Я то рыдаю, то смеюсь, родной, Вас разбирая или в вас уставясь. Что говорить тут - вы к себе пришли! Как - знаете лишь вы, зачем - известно Не вам, но Богу. Все у вас чудесно. И если вы дорогу к нам нашли, То оставайтесь с нами. Да, но честно: Вас ненависть и жалость привели? Вас ненависть и жалость привели - Я угадал? Но в вас не то, что надо. Я вам волью тринадцать капель яда В ваш слишком уж шампанистый шабли. Сознайтесь: Музы вас уберегли От нашего приятельского взгляда. Нас лабухов тут целая бригада, А вы - вдали от нас, в себя ушли. Я что-то не совсем вас понимаю - Нет, откровенно: даже на жмура Не ходят в одиночку со двора. Потом: сегодня я вас принимаю Туда, а завтра вы или вчера Меня сюда, о нет, я не скрываю!
Меня сюда, о нет, я не скрываю, Из нетей вытащил великий Глюк. Буквально: в полной тьме открылся люк, Два пальца снизились, хапок - взмываю. Теперь собою представляю сваю Немецкой музыки, явились вдруг Заняться вами воля и досуг - Я в вас вообще талант подозреваю. Обычно в одиночку прозреваю, Но нынче все кричат: Моцарт! Моцарт! Вот и подумал я, что месяц март И, может быть, мы вас откроем к маю. Вот это раж! Вот это, брат, азарт! Я никаких вам планов не срываю? А если планов вам теперь срываю, Зато вам налицо в ближайшем фарт. Вы просто бог, добрейший мой Моцарт, Хотя, вас слушая, подчас зеваю. Я горизонтов вам не открываю: Все, что написано теперь, - лишь старт, А на руках у нас есть пара карт, Какие именно - не открываю. Вообще ж расклад отвратный: мы пришли С изрядным опозданьем к караваю, А калача ржаного не нашли. Поэтому, когда мы вас нашли, Вы вдруг решили, что мою срываю На вас досаду, - нет, не превзошли.
На вас досаду, нет, не превзошли, Сорвать еще (шучу! шучу!) успею. Вы, может быть, и бог, заметить смею, И даже лучше, может быть, нежли - Но это не к условиям Земли, А для Луны - иль где-нибудь за нею. А здесь навесят камень вам на шею И... будут слушать музыку Люлли. И для того чтоб вас не отмели Или не замели, что тоже плохо, Где ваши пальцы? - без руки без вздоха, Без взгляда даже - даже хрустали Пусть не твердят мне в ухо вроде оха: Вы куклу с сердцем для игры нашли. …вы куклу с сердцем для игры нашли! Поскольку вы не кукла вовсе - гений, Как я, короче: тоже из явлений, А гении не могут быть врали. Что музыка: все точки да нули - Но сколько в них натыкано волнений, И лучшее она из применений, Какое люди для мозгов нашли. Подумайте, Моцарт, какому раю, Какому аду в пику или про Писалось "Угаранье Фигаро" И ваше " Умыканье из Сараю", Пускай оно по технике - старо: Играете в судьбу - всерьез играю.
Играете в судьбу - всерьез играю, На карту ставлю музыки судьбу, Гармонью белым тапочком в гробу Я, словно алгеброю, поверяю. И даже глубже я еще ныряю - До полного спирания в зобу Дыханья, до попранья всех табу - Опричь того, в чем прочих укоряю. Конечно, в этом есть и дерзость, знаю! И, руслом выходя из берегов, Боюсь, что наживу себе врагов. Но я уж так привык: хожу по краю И искушаю смертных и богов - Я каждый день живу и умираю. Я каждый день живу и умираю - Как бы от отравленья - каждый день. Моцарт, я стал страдальческая тень От этого хождения по краю. И то вмерзаю в лед, а то сгораю - Как Дантов Стикс или трухлявый пень: Такое лучше в звуки не одень - И тру и строк печальных не стираю. Моцарт, что это все - обман ужли? Я как Вийон - на грани злодеянья. Равно мне гимн писать иль осмеянье. И с хохотом ору: Или, Или, Лама савахфани! Вот состоянье… Паря в лазури, ползая в пыли...
Паря в лазури, ползая в пыли, Способен я еще не на такое: В лесу зарезать бабушку с клюкою Или поджечь "Медею" Корелли. Но дальше - хуже: я желаю пылко С пугающею злобою в душе Закупорить шампанского бутылку И развести обратно Бомарше. В игру хочу крапленого туза ввесть И шулерской колодой морды бить, Хочу как вы смеяться и любить, На занавесях клубных делать завис, Ищу кого б унизить, оскорбить - Вы скажете, что это только зависть. Вы скажете, что это только зависть - Я вас побью, но с вами соглашусь. Моцарт, к каким признаниям решусь: От ваших нот черно, устал глаза весть. Куда ни кину взгляд из-под руки - За всеми за кулисами, как в раме, Флейтят свое волшебные стрелки И хаффнеры торчат юпитерами. На улицу вдруг из окна гавот, А с улицы в окно - из менуэта, И это как в полицию привод Нетрезвенного русского поэта... Моцарт, вы бог, и вам мерси за это - Не жалость и не ненависть, а вот!
Не жалость и не ненависть, а вот: Цианистого калия таблетки - Вам ничего, а мне как птице в клетке: Пью это дни и ночи напролет. Сгораю, словно пень, вмерзаю в лед И не переживу и пятилетки. Сбежать бы в Монтекарловку - к рулетке Иль облизать с Исакия налет! Моцарт, меня, наверное, несет От вашей музыки - куда, не знаю. Как маме, вам скажу: я пропадаю, Да так, что и три четверти невсчет. Вступаю в члены и в маразм впадаю, Змея - что зависть этот мозг сосет. Змеею зависть этот мозг сосет - Моцарт, сыграли б ей на сон грядущий Заупокойную: вы ангел сущий, От вас верстою святостью несет. О, что за музыка: я чай, с высот Из адских бездн или из райских кущей Слетает шарм крылатый и влекущий, Когда у всех - бодяга и осот. И им все это - как у горла завязь И как лимон корнету-а-пистон, Как то, что убивает, даже нравясь. И хочется зубами грызть бетон, А всякий удивительный бутон Топтать, словно отравленную завязь.
Топтать, словно отравленную завязь, Я вас, Моцарт, единый не могу. Сальери не солжет, я вам не лгу - Поймете: я был прав, когда преставясь. Ну, что не пьете вы, какой чудак! Что смотрите как поп в прелюбодейство? Вы вспомнили, что гений и злодейство- Две вещи несовместные - а как? Убийцею создатель Ватикана И я чай - не был, и вообще, ну вот: Есть истина одна - на дне стакана, Она нам портит нервы и живот, И к нам приходит в виде истукана Чтоб обличить, дать обвиненью ход. …чтоб обличить? Дать обвиненью ход? Иль: за руки взялись - и в преисподней? Моцарт, такою шуткой новогодней Вы не порадуете, доброхот? Мы здесь, а будем там - таков исход... Как говорится, все в руке Господней... А то частенько жарко нам в исподней, А то и в шубе холод на зуб ймет. А гений вызывает нашу зависть Во всем: как пишет, спит, отраву пьет, Как даже душу Богу отдает. Мать, видно, зачала его - понравясь. А нам осталось плавить в пиве лед И греться у огня, в огонь уставясь. . . . [44]
Алексей Бердников «ИВОЛГИН»: 29 ? безупречных ВЕНКОВ
...Мадам, вы помесь Данта с Вечным Жидом...
...What’s done that’s done, he doesn’t discuss the showing, Neither he pities her nor blames his self, He doesn’t need more her money – the vile pelf, But he hasn’t any rancor, that’s self-showing. Quoth she: I’m glad! I’ve chosen the right chap… When I’m dead, wash me please in your own lap. Do burn me elsewhere, girlish dreams’ sweet hero… I wish you to pass on without a pain… She sighed and died upon hands of her bane - Near the Three Piers, o’er a square rather narrow. [45] February 03 2012
Aleksei Berdnikov: THE WINDOW (TO THE SWEET MEMORY OF RAVIL BOUKHARAYEV[46] + JAN 24 2012)
...Вешняков - памятник времени, когда мы с вами бегали в коротких юбчонках, прекрасно сохранившийся, в отличие от литпамятников, вами названных. Памятник Вешнякову мне часто видится в виде памятника Вешнякову в раме окна его кухни. Вешняков стоит в окне его кухни и держит на руках женщину, которую в следующий момент выбросит из кухни на улицу. Это жестокий городской романс с трагической развязкой - сюжет очень характерный для той эпохи. Интеллигент безработный и пьющий - на содержании этой несчастной - она его любимая женщина. Она официантка. Он и стыдится этого, и обороть себя не может, потому что он - гордый ... Гордыня - первейший из человеческих грехов и мать всех пороков. Кто из нас не видел таких полусемейств-полусожительств, не бывал в те годы в таких домах - уютных и гибельных, на таких вот освещенных московских кухнях - во тьме времен...
Ксения Козицкая: ГЕНИИ НА ОБОЧИНЕ
...Мадам, я буду краток, как Басе: Не вякну больше, хоть садите на кол. Но вот что тщусь теперь я разгадать: Что за уши Вас нынче притянуло От тех краев, где тишь и благодать, - На край непримечательного стула, На коем Вы сидите несутуло… И кстати: я хотел бы Вас издать! И кстати - я хотел бы Вас издать: Вы крик, мадам… я Вас издам из глотки! Пускай звенит в подлунном околотке - Мне надоело про себя рыдать… Вы, видимо, привыкли не страдать И даже шишлитесь сюда на лодке, Подобно заскорузлой мореходке… Чтоб без последствий дать себя видать. Мадам, Вы помесь Данта с Вечным Жидом, Чьи весны неясны, а пол двулик И Вы Орфей: да, Вы пошли Аидом Чтоб умыкнуть одну из Эвридик - Я Вас постиг! И счастлив! Даже крик, Мадам, издам - и никому не выдам!
Алексей Бердников: ЗАПИСКИ ДОКТОРА ИВОЛГИНА роман М 1984
Андрея Передереева:
МЕЖДУ ПЧЕЛОЙ И ЛàУРОЙ
-русская агиогамма дядюшки Леши1-
…1УТРЕННИЙ РАЗГОВОР У ЧАЙНОГО СЕРВИЗА... – нацболы, или наш ответ Чемберлену -- ...великодержавия, - воскликнул Эдуард Лимонов, как-то утром, проснувшись в у себя в постели. Нацмены да нацмены! Надоело уже, ей-богу. А вот мы и не нацмены, а вовсе нацболы. Целый малый народ, по ИРШафаревичу. Но есть один нюанс. Термин дешифруется как «партия национал-большевиков». Сгрудились малые в партию национал-коммунистов! Сдайся враг, замри и ляг! Ничего не попишешь. С жирным намеком на возрождающуюся из пепла ВКП(б). С их мемом о национализме окраин как меньшем зле, о, гораздо меньшем, чем пресловутый русский «шовинизм». Теперь остается понести через миры и века по кочкам национальную гордость великоросса с его долбаной великой культурой, и негру преклонных годов употреблять ее через рот (см. Это Я, Эдичка
Ковчег). Тут, совсем по делу, помянем Сказки Старой площади. Один из поразительнейших мифов мухи ЦэКа-тухи – история «преследования» Доктора Живаго... В апреле 1954 года в журнале «Знамя» была опубликована подборка стихотворений под общим названием «Стихи из романа в прозе „Доктор Живаго“». В публикацию вошли 10 (Март, Белая ночь, Весенняя распутица, Объяснение, Лето в городе, Ветер, Хмель, Свадьба, Разлука, Свидание) из 25 стихотворений, которые составили «последнюю, заключительную главу романа». Весной 1956 года Б. Л. Пастернак предложил рукопись только что оконченного романа двум ведущим литературно-художественным журналам «Новый мир» и «Знамя» и альманаху «Литературная Москва». Полгода мурыжили. Публиковать или «...ну его на хай...» да и как бодать – заказ на роман, известно, был от здания на Старой площади...
В сентябре 1956 года Пастернак получил ответ из журнала «Новый мир»: «...как люди, стоящие на позиции, прямо противоположной Вашей, мы, естественно, считаем, что о публикации Вашего романа на страницах журнала „Новый мир“ не может быть и речи...» разоблачение культа Сталина-то, Сталина где? В этом письме отмечались политические мотивы отказа, включая «дух неприятия социалистической революции» и обвинения в отрицании роли ленинской Октябрьской революции. Роман попадает на Запад и там публикуется. 23 октября 1958 года Борису Пастернаку присудили Нобелевскую премию. ЦРУ, сие странно, не имеет отношения к выдаче «очередного нобеля гражданину СССР». Моссад – да. И лично Борис Абрамович Слуцкий, родственные связи, как никак. Весьма занимательна и самое схема попадания ДЖ на Запад, и публикации
...овамо. Джакомо Фелтринелли член Итальянской коммунистической партии, издатель, встречается в Варшаве с сотрудником Иновещания (Радиокомитет «при Совете министров», подчинялся непосредственно ЦК) Серджо дАнжело на предмет передачи машинописи «Живаго». Следуют подряд как заведенные – тираж и нобель. Затем инсценируется погром литератора-отщепенца, выглядевший скорее траурно, чем триумфально – в недрах писательского корпоратива. Порученцами выставить дымовую завесу назначаются Мартынов и... Слуцкий. Следующий шаг – «высылка из страны» на роль иноагента влияния соцкультуры... с шумом и пылью проваливается. Что-то пошло не так. Пастернак наотрез отказывается следовать линии Партии. На этот раз – шерше ля фам. Ольга Ивинская. Дама забеспокоилась, как же она-то тут, одна, без классика..?
...в основном - ОТКР\ИСТ,
но также –
Алексей Бердников: СОН ГРОЗНАГО
Андрей Передереев:
Салонная Критика Мой Петрарка
-на освещение Алексеем Бердниковым
– тогдашнего и нынешнего «русских вопросов»-
-в поэзии и так-
...Ленин был авантюристом, мечтавшим о мировом господстве, а Россия и её народ были для него средством для достижения цели (расходным материалом). МАКСИМ ГОРЬКИЙ: "С сегодняшнего дня даже для самого наивного простеца становится ясно, что не только о каком-нибудь мужестве и революционном достоинстве, но даже о элементарной честности применительно к политике народных комиссаров говорить не приходится. Перед нами компания авантюристов, которые ради собственных интересов, ради
...продления ещё на несколько недель агонии своего
гибнущего самодержавия, готовы на самое постыдное предательство интересов родины и революции, интересов российского пролетариата именем которого они бесчинствуют на вакантном троне Романовых". "Новая жизнь" 06. 02. 1918г. И. Бунин о Ленине. "Выродок, нравственный идиот от рождения, Ленин явил миру как раз в самый разгар своей деятельности нечто чудовищное, потрясающее; он разорил величайшую в мире страну и убил несколько миллионов человек"...
ОТКР/ИСТ
.Алексей БЕРДНИКОВ
АНТОЛОГИЯ русского стихо РОМАНА
prosodia © Alexei Berdnikov Dépôt légal - Bibliothèque et Archives nationales du Québec
Алексей БЕРДНИКОВ
ХХ ВЕК:
ФУГИ
И
ШЛЯГЕРЫ- prosodia © Alexei Berdnikov Dépôt légal - Bibliothèque et Archives nationales du Québec
...настоящая книга поставлена Первым томом в стихороман АБ: ВОЙНА И МИР эпохи Евгения Александровича ЕВТУШЕНКО... Москва-Квебек 2017 (предисловие+постраничный комментарий – пера Алексея Аркадиевича БЕРДНИКОВА)... АБ
Алексей Бердников
“ИВОЛГИН” : 29 безупречных ВЕНКОВ[47]
ЛИСТАЯ РУССКОГО “ИВОЛГИНА”
РОМАН-С-РОМАНОМ
РОМАН
PROSODIA
ЧАСТЬ ВТОРАЯ ЛУЛУ
17. ОРФЕЙ, ЭВРИДИКА И ГЕРМЕСА
Пьеса, поставленная Иволгиным силами Н-ской Спецбольницы
...Кинутая мною Россия давно уже снится мне как тыщу лет не стиранная рубаха, гимнастерка, точнее, - на большом человеке, долгое время вынужденном пребывать в окопе. Да что – гимнастерка! Когда и по простому куску банного мыла снедает человека жгучая неизбывная ностальгия. Насекомые замучали. Интуиция армейская на что? В перерыве между боями – снял ее, гимнастерку, закопал в землю, влажную после дождя, оставив снаружи один воротника крайний уголыш. И тут. . . о, что-то чудесное. . . с уголышка того – эмиграция животных в окололежащия свободныя пространства. . . Да как-то всё больше волнами. . . Одна! Вторая. . . третья. . . А там – не за горами – и много других. . .[48]
Алексей Бердников: «ПУСТЬ ОТ ПРОЖАРКИ К ПРОЖАРКЕ. . . » КАК ПУТЬ
...Russia, by stopping everyone to embitter, Collapsed. Her people going at a venture Spread over the large world - more than enough. But there is none to mourn the chance of that… And not because of tears lacking in buff - The Russian mute not of their grief thereat, But per perplexity...[49]
Aleksei Berdnikov: THE PAUPER PRINCE “a verb” M 1997
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА И ИСПОЛНИТЕЛИ: ЭВРИДИКА - пациентка, изнывающая от астмы ОРФЕЙ - муж ЭВРИДИКИ, поэт, уклоняющийся от трудовой обязанности ГЕРМЕСА - бог, покрывающий симулянток и тунеядцев, главврач Н-ской Спецбольницы, по совместительству - реквизитор ея самодеятельного театра. Действие Единственное
ОРФЕЙ, ЭВРИДИКА, ГЕРМЕСА:
Товарищи и Дамы! Мы даем Орфея, Эвридику и Гермесу - Героев пролетарского замесу, В чем на отсеку голову даем. ОРФЕЙ Гермеса лыс, хоть крылия при ем, Но он лытать не может ни бельмесу. ГЕРМЕСА Орфей прямой: он проглотил стамесу, А Эвридика голая – при ем. ЭВРИДИКА Но я такою не нужна Орфею... ОРФЕЙ Веди – она нужна мне так и так. ГЕРМЕСА Про нашу несвободу эпопею Они тотчас раздуют так-растак. ОРФЕЙ …Обкладывали тряпками барак, Не зная даже, кто толкал их в шею.
ГЕРМЕСА Товарищи! А дамам не даем! Куда ты лызешь, тварь? Назад, гражданка! Ну, ну, ползи сюда - ты партизанка? Ну, бей под дых! Ну: воровской прием! Товарищи! Не стойте! Тут прием... Ты, падло, что тут думаешь, тут пьянка? Иди, иди сам на кунь, свисторванка! Я свистну щас! Разгромозди проем! К-куда? П-простите, не п-признал! На пьесу? Сударыня - салоп! Месье – пальто! Покорнейше прошу за занавесу. Благодарю за мелочь - все не то… Как: кто идет? Даем его, Кокто - "Орфея, Эвридику и Гермесу". ОРФЕЙ Послушай-ка, пусти меня к Гермесу, А за труды возьми себе кольцо. ГЕРМЕСА Гермеса я. Не знаешь ты в лицо, Знать, Реквизитора. ОРФЕЙ Хвала Зевесу! О, если б мне не знать его, повесу! Ну, так бери! Там, там, заподлицо Два имени увидишь налицо, Сплетенные сердцами, а по весу - Оно, пожалуй, тяжелей свинца: Рука оттянута как по отвесу Бывала им у деда и отца. Ты будь проводником мне по Гадесу! ГЕРМЕСА Да, да, все так: сплетенные сердца Героев пролетарского замесу!
ОРФЕЙ Героев пролетарского замесу! Подлюга! Я скорей уж чистый дух, Мечтающий преобразиться в слух, И в кровных узах нет мне интересу. -(1976 декабрь) ГЕРМЕСА: Я пригласил уже луну и прессу, К запросам чистой публики неглух, А на цветы скосил альпийский луг, Подгадив Афродите и Аресу. ОРФЕЙ Играется спектакль "Любовь Втроем, Как плод Октябрьского Солнцеворота, ЭВРИДИКА Иль: две Команды на одни Ворота". ГЕРМЕСА Все трое брешем, пишем и поем, ЭВРИДИКА И пляшем все: от польки до фокстрота, В чем на отсеку голову даем. ЭВРИДИКА Где Средиземноморский Водоем, Я рву цветочки на тропе азийской; Следима гадиной буржуазийской И - укушаема - сплю вечным сном. Так, прочкнута насквозь веретеном, Аврора гробанулась в сон Летийский, Так, друг народа, сам Марат Витийский Пал в ванну с перерезанным горлом. Подписана сегодня на заем, Я отдавать концы могу спокойно: Я выбрана в зекком быть недостойна. Не надо плакать о конце моем. Кто это там рыдает так назойно? Гермеса лысый! Крылия при ем.
Гермеса лыс, хоть крылия при ем… Пусть лыс он, но мужик он зашибенский. Он вышел из семьи интеллигентской И деньги в биллиардных греб кием. Теперь мы счастия ключи куем И цепи всякой разной вше вселенской, А то за мебелью душились венской И даже мылились за окоем. Но, к счастью, нас переловили к бесу И развели по разным карцерам - И валят лес те, кто допущен к лесу. Но он еще способен к номерам - Хоть у него и крылья по икрам, Но он лытать не может ни бельмесу… ОРФЕЙ С кем это там жена моя, к бельмесу? Ты с кем, жена, пока я им пою? Тебя я заклинаю, как змею: Не гинь, когда нужна мне до зарезу! Что ты бормочешь мне как антитезу: Кончаюсь мол, мол дуба я даю... Ба, видно, душу черт забрал твою - Что ж я к тебе с вопросами все лезу? Как хорошо, что в ней так мало весу! Ее я сволоку вон в те кусты, Покамест не нагрянули менты. Теперь вскочила, почесала к лесу - При ней тот малый с крыльями! Ух, ты! ГЕРМЕСА Прямой Орфей: он проглотил стамесу!
Орфей прямой, он проглотил стамесу: Теперь он осознал, что он – Орфей, А это значит, что ему за ней Придется плыть, как в Мексику Кортесу. ОРФЕЙ Чего это я бабу отпустил? Не должен был бы отпускать я бабы Живою, даже мертвою хотя бы - Ее мой жалкий жребий мне судил. Я должен оказать хотя бы в ом Сопротивленье умыканью тела: Пока была живая, не хотела Она от мужа отставать ни в чем… Ишь скачет в кочках, будто прифартело, И Эвридика голая при ем. И Эвридика голая при ем. Пойду за ними, отыму: жить будем! (уходит) (дремучий лес; в нем Гермеса; появляется Эвридика) ЭВРИДИКА Как это всем недоумершим людям Оказывает этот край прием? ГЕРМЕСА Тут, мертвецы, из гроба восстаем И лапы в славу пятилеток трудим: Мы к новой жизни дикий Север будим И потому почти не устаем. ЭВРИДИКА Но дерево валить я не умею! ГЕРМЕСА Валить? Как можно-с, если нет пилы? ЭВРИДИКА Я огрубею или охамею. ГЕРМЕСА Вы станете прелестны и смелы. ЭВРИДИКА Спасибо, что со мной вы так милы, Но я такою не нужна Орфею!
Но я такою не нужна Орфею… (уходит) ГЕРМЕСА Тебе Орфей тут тоже не нужен! Сюда я стольких переправил жен - Что как подумаю - тотчас балдею (входит Орфей) Ты кто, старик? ГЕРМЕСА Я Цербер за идею, Поскольку мир буржуйством окружен. Рычу я, и оскал мой обнажен. Ты что, за Эвридикою? ОРФЕЙ За нею. ГЕРМЕСА Она тебя не хочет. ОРФЕЙ Как же так? Когда была жива, любила даже. Я не могу без дорогой пропажи. ГЕРМЕСА Ну, понастаивай еще, чудак, Ну, приведем такую - рожа в саже... ОРФЕЙ Веди: она нужна мне так и так! ГЕРМЕСА Веди: она нужна им так и так! (входит Эвридика) Ты им нужна: пойдешь с лесоповала? ЭВРИДИКА Нет, все, только не это! Иль давала Я меньше нормы? ГЕРМЕСА У тебя был брак С товарищем. ЭВРИДИКА Да, помню: был кулак Иль буржуин - я на него плевала. ОРФЕЙ Он был поэт, жилец полуподвала, Сменивший забугор на инбарак... ЭВРИДИКА С ним к буржуям уехать? Я робею... ОРФЕЙ Мы будем вместе гадов заклинать. ЭВРИДИКА А Серп и Молот? А Отчизна-мать? ГЕРМЕСА Товарищ Эвридика, едь смелее: Они ж раздуют, надо понимать, Про нашу „несвободу" эпопею.
ОРФЕЙ Про вашу несвободу эпопею Мне пел Вудро Вильсон, а Чемберлен... Одену в габардин, муслинделен И кокаин введу в фармакопею! ЭВРИДИКА Как быть? Не знаю... Волею слабею... Но как Имперьялизму сдаться в плен? ГЕРМЕСА Там раб Труда пока не встал с колен, Но выразил доверие Плебею. ЭВРИДИКА И все же как бы не попасть впросак? Когда там будет язва моровая? Настанет Революцья Мировая! В нее я верю! Ну, а ты, чужак? ОРФЕЙ Я верю в Голос и в Гитарь Гавая, И в то, что Денег не дают за Так! ЭВРИДИКА Согласна я: пускай ведет за так - Но только пусть в лицо мене не смотрыт, - Поскольку по щекам моим течет рыд И в каждый глаз мой положен пятак. ГЕРМЕСА Смотреть ее - ни-ни! Ты понял, гнида? …Они пошли. Орфей был впереди, А сзади шел Гермеса с Эвриди- Кой… так, увы, сложилась их планида. Но, к сожаленью, получилось так, Что из-за близости в те дни к нам фронта Приказ был ликвидировать Гулаг. И потому здесь Пьеса шла для понта, А два Сержанта из Зондеркоманды Обкладывали тряпками барак.
Обкладывали тряпками барак, И пулеметчик сел у пулемета, Поскольку ликвидировать кого-то - Работа, где не предусмотрен брак. Всю ночь горел трухлявый балаган, И тени чьи-то от огня метались, И стоны до утра здесь раздавались, Но эти стоны прерывал наган. И выразить я вряд ли вам сумею Всю странность ситуации такой: Мы немцев били где-то за рекой, А немцы били нас тут, перед нею! И зэки уходили на покой, Не зная даже, кто толкал их в шею. ОРФЕЙ Не знаю, право, кто толкает в шею Меня: иду без знанья, кто за мной. Я, собственно, спускался за женой... Дай убедюсь хоть раз, что ей владею. (оглядывается) ГЕРМЕСА Ну, оглянись еще: дай побалдею - Как на нее ты зыркаешь, родной! ЭВРИДИКА Смотрите: жар перерастает в зной! Вон дым пошел… вон повалил густее! ОРФЕЙ Пусть этот смрад напомнит вам о том, Как буржуазии у нас сугубо! ЭВРИДИКА Друг, обойми меня, хоть это глупо! ГЕРМЕСА Да, да - не оставляйте на потом: Я полагаю, что, должно быть, дуба, Товарищи и дамы, мы даем! ЗАНАВЕС ! [50]
Алексей Бердников «ИВОЛГИН»: 29 ? безупречных ВЕНКОВ
ПОД ЗАНАВЕС: ВТОРАЯ МОЛОДОСТЬ ЭВРИДИКИ
...«ИЗБЛЕВАННЫМ ИЗ УСТЕН ЕЯ». . . - бесполезно было бы «насилаться» ей снова. Сломанных сознательно когда-то отношений уже не склеишь. «Продлевайте» ваш паспорт! Носите бестолку к нам стишки и проектики ваши! Ваши «хилософские» концепции! Ваши преклоколенности перед «великим и могучим»!Мы, разумеется, все тут, как и ранее, более, нежли ранее, будем от вас в восторге! «Нева» и «Новый мир», конечно же, к вашим услугам. Господа! Чего изволите-съ? Но ваша общая беда, одна на всех, за ценой этой беды, вы понятно, уже не постояли –РОССИИ, ЕЯ «МЕНЕДЖЕРУ», ВЫ СЕГОДНЯ НУЖНЫ ЕЩЕ МЕНЕЕ, ЧЕМ КОГДА-ЛИБО!
Алексей Бердников: СУП ИЗ ТОПОРА
...Бердников в том, что он сделал и делает, это колоссальное, если хотите – кривое, зеркало всего Золотого Века. Это сумма всего накопленного всеми, кто когда-либо притрагивался пером к бумаге и делал что-то в области русской поэзии...
Равиль Бухараев
...русские всегда приходят за своими деньгами...
Отто Бисмарк
...“парадоксы” Солженицына... Для начала – вот вам один из “парадоксов Исаича”: Россия, которую он удачно “хоронит” под Полтавой – тем не менее не только “упятила” Шведа и его сателлита Хетьмана, но благополучно развивалась дальше и дожила (не по подсказке) аж до 1991. Напомню о еще одном “парадоксе”, на этот раз поистине чарующем – сам Солженицын, Шаламов. . . Гинзбург. . . те, кто оказался, выжив, в числе едва ли не долгожителей планеты, кто писал о “каторге” плохо (как три первых) , “хорошо”, как Синявский, кто вообще не считал нужным об этом своем жизненном периоде что-либо писать, предпочитая пустому звуку звук, наполненный литературным содержанием, как Дмитрий Лихачев. . .
...я о “парадоксе” . . . так видите. . . парадокс в том, что именно они-то (наравне, несомненно, со многими и многими) , часто помимо собственной воли, свидетельствуют. . . в пользу Дарвинской Схемы Выживания Сильнейшего? Если да – то сильнейшего духом. Я, конечно, не за то, чтобы “кузница литературных талантов”, с ее конкретным опытом, бездумно переносилась куда-то еще во времени и пространстве – Господи спаси и сохрани. Но вместе с тем – от фактов уходить в писание, задним числом, в назидание дуракам потомкам, “страшилок” - не следует. . . дабы не рождать “друзей гения”. Парадокс ведь!
Литературный Доктор - главврач Н-ской Спецбольницы, по совместительству - реквизитор ея самодеятельного театра. . . . . . ставит пьесу из жизни никогда не бывших зэков, ставящих на лагерной сцене никогда не писавшуюся пьесу из жизни мифической подружки мифического поэта с почему-то известным каждому сентиментально-трогательным концом. На представление собран весь личный состав лагеря, начальство – в том числе. Вторую половину вечера – начальство, понятно, не смотрит, но - чтобы не мешать колодникам свободно страстеизливаться – покидает барачную аудиторию. Видите ли – дел по горло: первые дни войны, Немец прет как из квашонки. Надо подготовиться к отходу, в частности, запереть и засмолить барак и поджечь его сразу с нескольких сторон.
Рабочая сила может достаться Немцу, а эвакуировать ее нет технических средств. По-солженицински изящно? Иной “художественный” вымысел – сродни целевому вранью. Был или не был где-либо когда-либо, кроме немецких душиловок, приводим к исполнению подобный этому чудовищный план “высвобождения” транспортных средств? В недавнее время подобная “антисталинская” по сути конкретика требовала бы документов, свидетельств. “Доктор” их и имел. Взял их “из Солженицына”. Есть ли такое там конкретно? Не помню. Но оно, впрочем, неважно. Главное ухватить идею. “Презренный человеконенавистнический сталинский режим” . Это тот забор – под который с недавнего времени стало возможно таскать всё. Особенно ценятся “забором” всякого рода “кровососущие комплексы”. “Забор” - он тонко чувствующий!
ПОЕЗДКА В ОБА КОНЦА
...I am a radio journalist, a religious scholar, a linguist, an author and poet - and a believing Muslim[51]...
Ravil Bukharaev: My name is Ravil Bukharaev
....The rest, she was not too fastidious one Onto the outdoor details of their going… - He was yet palming only her nice sewing. But through his fingers on her flesh fine-spun Persistent gloom poured out into his fun, And he woke up in cool sweat after-flowing...[52]
Aleksei Berdnikov: THE WINDOW (TO THE SWEET MEMORY OF RAVIL BOUKHARAYEV[53] + JAN 24 2012)
В общем, “Доктор” к пьесе вышеозначенной оказался тихо притянут за уши. Да и не пьеса она – новелла. И написал ее совсем другой автор – Алексей Аркадьевич Бердников. Дабы украсить сборник новелл по сути третьей из новелл, “не идущих к делу”. Вот их имена – “Каин” . . . “Ах, Моцарт, Моцарт. . . “. . . а теперь вот – “Орфей, Эвридика и. . . “ Заголовок лучше было бы на этом оборвать. “Хер Месс” - вовсе и не лицо, просто не может быть лицом (с английского - “Ее Горе” , “Ее Проблемы”). Тем не менее, пусть не лицо, под этим именем скрывается некая зловещая сущность. Демон. Мефистофель, несомненно. Он называет себя “Цербером в оскале на весь мир богатства”. На всё богатство этого мира, по сути. По законам хищного Тартара принимающего Эвридику, пленница обязана съесть зёрнышко местного граната дикорастущего, после чего добровольно никогда не покинет страшного подземелья.
В этом весь фокус (проделанный в своё время с Корой) . “Ее Горе”, ее “Цербер” , разумеется, этого всего в курсе. . . Оттого он циничен и спокоен. Его добыча никогда не покинет “заготовлагеря” . Прибывает мужчина, муж – “за нею”. Отчего бы не поразвлечься на этой парочке идиотов? Перед “поездкой” она сама предупреждает забежавшего за ней мужа – он не должен оборачиваться и смотреть ей в глаза (там пустота). Иначе она повернется и уйдет назад, к себе. Гарантом, разумеется, всё тот же всюду ей сопутствующий “Гермес”. Ситуация для плакания навзрыд – представьте, не оглянуться, идя впереди на расстоянии оклика. А ежели они не соберутся “окликнуть”? Вот заява. . .
ГАРАНТ – ГРАНАТ
...Мы знаем очень хорошо, что во времена Батюшкова, Жуковского и Пушкина[54] русская мысль спала крепким сном, а русская поэзия представляла собою даже не тепличное растение, а просто картонную декорацию. Мы знаем также, что все эти господа, которым Белинский навязывает миссии и назначения, были просто quelques gentilshommes, которые, по выражению госпожи Сталь, se sont occupés de littérature en Russie, точно так, как они могли s’occuper en Russie разведением борзых собак или возделыванием тюльпанов или плеванием в потолок...[55]
Дм Писарев (1840-68) «ПУШКИН И БЕЛИНСКИЙ» (1865)
...Onto the outdoor details of their going - That was a little town on riverside Peopled by they both, the bridegroom and bride, And some thousand creatures as free-flowing. Indoor there were to hear clarinet-blowing Оr violin’s some consonance did glide. There someone did compose – will we this hide?[56]
Aleksei Berdnikov: THE WINDOW (TO THE SWEET MEMORY OF RAVIL BOUKHARAYEV[57] + JAN 24 2012)
“Гермеса” несомненно должен был бы сделать вывод, что мир нынешний неудержимо катится к чудовищной моральной бездне. Мужчины, бегущие впереди словно бы даже в припрыжку, впереди жен – ныне не озабочены тем, следует ли кто за ними, и, как правило, “забывают” оглядываться. “На заре я должен пересечь Океан”. “Там мы будем одеты в габардин и муслинделен. И ты унюхаешься кокаином”. Кто всё-таки перетянет – традиционное зёрнышко граната – или традиционный наркотик. Об этом пьеса. Впрочем – и не пьеса вовсе – а новелла. Всего лишь последняя из трех новелл, чье авторство хотел бы, но так и не смог заполучить Доктор Иволгин.
ПОСЛЕДНИЕ ТРИ СОНЕТА “ОРФЕЯ, ЭВРИДИКИ...” В РИТМИЧЕСКОМ ПЕРЕВОДЕ НА РУССКИЙ АНДРЕЯ ПЕРЕДЕРЕЕВА[58]:
1. Эвридика. Орфей просил: “Пойдем со мной, оставь свои сомненья, и удивляться не спеши, чтоб ни было вокруг”. Я возражать не стала: “Пойду, конечно. Но идти мне как? Быть рядом иль вдали? Он отвечал: “Иди на расстоянье крика”. Все это означало, что не должен он взгляд бросать назад. Гермеса поспешила уточнить: “ Условия ясны ли? Вопросы есть, Бурбон? “ Орфей же отвечал, что все предельно ясно и требования выполнит все он. Так начался наш путь, путь долгий, страшный. Горящие дома, пожарища войны ужасной нам освещали мрачную дорогу. О, тот наш ад – он вовсе не был книжным: уютным и приятным, совсем наоборот – казался худшим адом на планете. А путь был столь тяжел, невыносим и горек, что и сильнейшие сошли б с него. О, если б хоть одно спокойное жилище… но нет и нет, тот ад был нескончаем! Пейзаж вокруг был столь тяжел и горек, что даже Русский Север: суровый и холодный мог показаться слабым отраженьем. Пронизывал нас северный Борей, деревьев не было укрыться от него, дороги ж были пусты: не проезжал никто ни на машине, ни на колымаге. Но подведем итог: ждала нас утомительная гонка.
2. Но подведем итог: ждала нас утомительная гонка. То был наш долгий путь в Тартарары. Сначала легок был он, но затем он с каждым шагом становился круче, росли усилья, силы убывали. Но наконец, пришел рассвет, он слабым был и бледно-желтым; он выглядел на редкость необычно. В его лучах вдали возник собор, вернее монастырь, с него мы не спускали взор с тех пор. Направились к нему мы, но убей меня, все силы мои были на исходе. К тому ж меня терзали угрызенья –Ведь в первый раз решила я пойти на поводу у мужа… Того кто гнал вперед, как жеребец в галопе. Мы слышали – “Эй, не дыши мне в спину! Иди за мной! “
3. Мы слышали – “Эй, не дыши мне в спину! Иди за мной! “ Мы подошли к монастырю, увы! А я ждала последнего удара, того, что прекратил бы жизнь мою. Иль дикого зверья: медведя, тигра, что съесть могли б, несчастную, меня. Их не было, к несчастью. Конечно, мог взглянуть назад он, покончить с этим адом. Но муж спешил вперед! Он словно про меня забыл и времени на мысли обо мне не тратил даром. Как думать мне о нем – ведь лишь недавно он на коленях умолял меня. Лощины, фьорды, водопады – все проносилось мимо… Лишь, как звезда Полярная, затылок его мне путь указывал! О ад, ты царство мира и граната! Ты ждешь меня, а я страдаю по тебе в своем раю. Нырнула я б в твои объятья, словно чайка… Господа и Дамы! Все это было явлено для Вас!
БЕЗ ЗАГОЛОВКА
...Then Man there crucified isn’t but a dream He having lighted to only redeem Us people with our meanness undercover. He’s to deem, see one Hopkins, a windhover Having erred in so many a space and deme. And He’s now knocking to our hearts abeam May we give way to that eternal rover? I widely open my heart and my door - With outdoors Sol and wind, but nothing more… To be there Him whose I’m a participle? I mean, the Word? But I’m sure there He is, Allover there where, people, do not ripple You trusting in a dollar-biz or sneeze... Aleksei Berdnikov: THE WORD[59] Jan 11, 2012
...Heaven, hell, purgatory bore some crevasses Between us as the posthumous fame's talk, In coarse outlines for ages we did chalk Forеseeing secretly woods, piles and masses. The sky-edge, the Herculean Spyglasses In zealous dreams tried not yet to bemock, From the hardhearted hopes we could well stalk In as long gait as adolescence passes. Eden nor Erebus Hymen, the old knave, Doesn't promise us to catch onto our withers, The moon is full, the fairy-tales for 'hithers' From their old kingdom never fall of wave. The Skies guard blindly everyman to save From mammon, wine and female luring cithers...[60]
Aleksei Berdnikov: THE PAUPER PRINCE “a verb” M 1997
…в России на “переводную” поэзию в общем и целом смотрят (но это в лучшем случае), как на кафтан, нарочно перешиваемый с чужого плеча с целью “ничего не упустить” важного в иностранном покрое. В конце-то концов – “интеллигентная” публика пришла к выводу, что “покрой” можно и “домыслить” - “ты нам давай голую идею, как она есть”, ведь не покроем же иностранный писатель чаровал столько-то десятилетий своеязычную публику! Так возникла бесхитростная идея подавать к столу “идею”, а не само блюдо. “Идея” не могла не двинуть вперед “русское самосознание масс”. Как в том анекдоте – “Говно этот ваш Паваротти” - “Да ты что ли его слышал? “ - “Мне Изя напел”. Всё это замечательно. Хотя “поэты” -переводчики и потеперь еще шастают в наскоро перешитом, да еще и выхваляются друг перед дружкой. “Ось я, кажется, ничего важного не упустил в фасоне”. Нет неправда, милейший, в фасоне были еще рюши. . .
Переводчики в России отродясь были израэлитной кастой, ведущей свое высокое происхождение “от Пушкина”. Между нами, Пушкин понятия об этом, как не имел, так и не имеет, а проще говоря “кладет” с высокой кочки на их “адекватику” и на них самих в своих расчудесных “изях” ( “Из Пиндемонти”, “Из Ариостова Орландо фуриозо”). Стало быть, не к Пушкину им и обращаться бы. . . к Белинскому. . . Этот их точная предтеча ( “если бы и сам Пушкин взялся явить нам Гете, то и от него бы мы потребовали. . . “ - подумайте, какая сволочь – и от Пушкина они бы “потребовали” . . . нет, шалишь, брат Белинский, “потребовалка” коротковата у тебя). Впрочем, шутки шутками, а “требовали”, “требуем” и “будем требовать”.
Во второй половине Двадцатого некоторую сумятицу в их мозги (напрасно - кажется) внес Борхес. Своим “Пьером Менаром- автором Дон-Кихота”. Новелла хорошо известна сюжетом и славной парадоксальностью, несколько “додумывая” кои, легко установить, куда именно целит Борхес. Ни Сервантес, ни Данте, ни даже слепой старик Гомер - не сотворяли “оригинала”. Они были лишь “переписчиками” ( “переводчиками” ). Не знаю, как насчет “убогого” или “покалеченного”, но Дант эту “ситуацию” видел весьма отчетливо. Стало быть, в “бессмертных творениях” мы имеем дело как бы и не совсем с “подлинниками”. И не с итальянскими “оригиналами” имел дело Пушкин, а с чем-то другим. С иным образчиком “каллиграфии”.
Созерцал его через ариостов “магический кристалл”. Отсюда – очевидное расхождение в “покроях платья”. Стало быть идея с подаванием к столу “идеи” отнюдь не глупа? Вопрос весь упирается в то – чтобы быть допущенным самому к “столу идей”. Пушкин и Гомер, видимо, были допущены. Ну, а как ты, дорогой товарищ? ПЕСЕНКА ПРО АМЕРИКАНСКУЮ ТАВРИДУ Американская Таврида –Прощай, умытая Флорида –Ты, Пеликан, и ты, Ставрида! Подай мне, Труженик Села, Пять пальцев правого крыла И рот твой жесткий, как скала. Себя, как вспомню вашу Ниду, Отдам мучительному рыду –Едва из самолета выду. . . Февр 19 РУССКАЯ ПОЭЗИЯ В АНГЛИЙСКИХ “ТРАНСКРИПЦИЯХ” Разговор с Интервьюером НИК. БЕРДН.
Полынья русского “Иволгина” постепенно затягивается свежим ледком (извини “гласиологическое” наблюдение) Ivolgin’ а на английском. Скажи, твой английский – достаточно хороший английский? АЛ. БЕРДН. Судя по минимальному количеству замечаний к нему, я ни одним из языков не владею в достаточной мере так, как итальянским. Русским – значительно хуже. Н. Рубинштейн и А. Коднир мне это весьма показательно изъясняют. С моим английским, после неудачного опыта в третьем классе Саратовской 4-й Мужской средней школы РУ-жд (“Our Teacher is a good dog”), показавшего мне, насколько “разные люди” мое и ихнее понимание предмета, я вообще не рискую где-либо появляться с моим “английским”. НИК. БЕРДН. “Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется”. Вернемся, тем не менее, к “заметке фенолога”.
На Пасху ты обещаешься совершенно “перекрыть” пространство русского стиха льдом и холодом английского (в “Иволгине”) – так ведь? Читатель получит возможность, при наличии принадлежностей зимнего спорта, вовсю разъезжать, даже хотя бы и в розвальнях, по твоим поверхностям. . . Останется ли какая-то жизнь в русском “подледье”? АЛ. БЕРДН. Хотелось бы так думать. “Иволгин” в целом – удачная русская работа. Ханжество (пост-) советской печати никогда не позволяло ему занять соответствующую себе “полку” в картотеке. Но работа хороша, причем, как ни странно – именно по языку (сам себя не похвалишь. . . ). Ты знаешь – я никогда не был в большом восторге от двух первых его вещиц. Там есть чисто художественные “промахи”, которые Ivolgin, я полагаю, компенсировал. Вообще, Ivolgin помог мне реализовать некие, мне самому неясные, потенции и щедро воздать автору то, чего он был лишен на Родине...
Уверенность в “непропаже скорбного труда” . . . НИК. БЕРДН. Наслышан, что ты, по завершении Ivolgin’ а, дашь нам вкусить “Одиссею” другого Великого Старца в твоем эквиритмическом “переводе” . . . АЛ. БЕРДН. Меня на это нацеливал последние лет десять Ефим, и я практически дал ему мое согласие, если он благосклонно простит мне мое незнание Греческого. Тут, однако, у меня вышла заковыка с Ефимом. Я попытался сподобить его перевести “в формате Тургеневского стихотворения в прозе” моего Mozart’a. Ефим немедленно отказался, сославшись на недостаточное владение английским. . . Он им “недостаточно владеет”! Но я греческого СОВЕРШЕННО не знаю. НИК. БЕРДН. Ну и как ему было быть, по-твоему? АЛ. БЕРДН. Согласно той схеме, которую он предлагал мне с “Одиссеей” - перекомпоновать имеющийся под рукою русский текст, слегка поправив его там, где он очевидно расходится с иноязычным.
На это знаний у любого русского школьника, полагаю, достаточно. Я в таких случаях не гнушаюсь прибегать к двуязычному словарю. НИК. БЕРДН. Ефиму придется подождать? АЛ. БЕРДН. Заказчик дал мне понять принципиальный аморализм способа выполнения заказа, к которому сам так или иначе меня подталкивал. НИК. БЕРДН. Некоторые до сих пор считают аморальным поведение Русского Поэта, добровольно отправившегося творить в заграничное изгнание, ибо свободы теперь в России гораздо больше, чем в Заграндепии. Может быть, колбасы не так много. . . АЛ. БЕРДН. Ошибаешься, дорогой. Колбаса – это немецко-русское, европейское питание, отнюдь не популярное на Западе. После завершения “Нищего Принца” я понял, что больше ничего не смогу создать на Русском. Командировка за рубеж явилась весьма кстати. Мне пришлось достаточно пристально приглядеться к “врагу” в его “логове” (вы же смотрите на “носителей иностранного” как на врагов? ). Результат налицо. Я думаю углубляться дальше – впереди очень много работы, “непочатый край”. НИК. БЕРДН. Спасибо тебе. . . АЛ. БЕРДН. На здоровье. Забегай. . .
...что только люди вам не сотворят!
НГЧ: «ЧТО ДЕЛАТЬ?»1863
НСЛ: «НЕКУДА»1864[61]
Андрея Передереева:
МЕЖДУ ПЧЕЛОЙ И ЛàУРОЙ
-русская агиогамма дядюшки Леши1-
…1УТРЕННИЙ РАЗГОВОР У ЧАЙНОГО СЕРВИЗА... – моссад–подзеркальник для Патриарших -- ...является ли израильский Моссад самосадом или все-таки вариацией подзеркальника Патриаршим прудам, на которых, если приглядеться, внимательный глаз обнаруживает примаскированную пристань подводных лодок чуждых России профиля и формата (шутка, видимо). Недаром, ой недаром супруга-карлица (la Naine) великого Ельцина – цена егоже, значащаяся за ним от аукционов тех лет, так доселе никем и не повышенная, служившая видимой разменной монетой с нами светлого Мира Полудня, так повидимому и не решившегося одарить нас волшебным пением своих священных органов, праздно висящих тут же – на липах аллеи над головою мрачноватых посетителей, тщетно старающихся затирать, или хоть как-то прикрыть спинами
...вырезанные в недавнем прошлом, на «идущих мимо» скамейках, имена - Лена... Миша..? Вслед, за в целом благодетельной для моей нации, в ее целом, эпохой террора (1918-37) и двадцатилетием кинжальных ветров военного сквозняка (1938-57) – следующее двадцатилетие (1958-77) – пространство-время перепрофилирования русской художественной литературы, того, что от нее оставалось – согласно новому, западному, смыслу и егоже образу и подобию. С прозой было все просто и ясно как причинное место младенца: Ремарк-Хемингвей-Сэлинджер. Со стихами – еще проще. Нехитрые попевки ливерпульских рабочих окраин, их тексты, ай мин. Социалка, сексовка. Плюс имитация «гражданского неповиновения». На чужой и вовсе чуждой оному мирному и вполне невинному протесту скудной витаминами почве. Где-то посредине земного пути судьбоносной
...тенденции была объявлена любопытная некая подоплека. Прозвучала грозная отповедь от Левика. Разверз уста Ронсар и Харитон Маккентин. Все трое в один голос заявили: Пушкин русских стихов отродясь не писывал. То, что доверчивая Читатель, еще в детском саду, усваивает как «русские стихи» - суть русскоязыкая параллель, возможно, доселе ненаписанным, французским виршам (и вот вам тому свидетельства, как поется в деревенской песне о трех свидетелях – река голубоглазая... березонька душистая да... певчий соловей...). одно... второе... третье... С вас достаточно? Теперь о свидетелях «по жини»...
а) Пьер Ронсар, великий поэт французского барокко, безукоризненно переведенный Левиком... в) Вильгельм Левик безупречно-русский поэт, безукоризненно стихо-переведший на наш язык французскиую поэзию Пьера Ронсара... с) сама
...французская поэзия – всего лишь гениально зарифмованная французская же проза, как то нам обстоятельно и доказательнейше изъясняет не кто как Харитон Маккентин, вывернувший себя на изнанку АНТИОХ КАНТЕМИР ...как я не чаю, что стихотворство русское одно и тое же с французским, так и не могу согласиться, что такие, без рифм, стихи некрасивы на русском языке для того, что у французов не в обыкновении...язык французский 1) не имеет стихотворного наречия; те ж речи в стихах и в простосложном сочинении принужден он употреблять. К тому ж 2) непременно поставлять местоимение прежде имени, имя прежде слова, слово прежде наречия, и, наконец, управляемую словом речь в своем падеже, то есть не позволено на французском языке преложение частей слова, без которых двух помочей необходимо нужно[62]...
...в основном - ОТКР\ИСТ,
но также –
Алексей Бердников: СОН ГРОЗНАГО
Андрей Передереев:
Салонная Критика Мой Петрарка
-на освещение Алексеем Бердниковым
– тогдашнего и нынешнего «русских вопросов»-
-в поэзии и так-
...после инсульта 10 марта 1923‑го болезнь Ленина принимает страшную, душераздирающую форму. На этот раз лопнуло зеркало всей его жизни; оказавшийся в звенящей тьме, испуганный, оглохший, ослепший, сконфуженный, он испытывает настолько сильные мучения, что пытается
инициировать обсуждавшийся еще 22 декабря
протокол «Эвтаназия» («в случае, если паралич перейдет на речь», достать цианистый калий — «как меру гуманности и как подражание Лафаргам», дочери и зятю Маркса, покончившим с собой, не желая жить стариками)...
ОТКР/ИСТ
.Алексей БЕРДНИКОВ
[1] . . . единая строфа, набранная из 210 строк в пятистопных ямбах, рифмованных сонетно; внутри – 14 сонетов междуполагаются повторяющимся 14-ти строкам пятнадцатого (тн «магистрала” ) . . . АБ
[2] 11. KOKTEBEL KOKTEBEL …But soon it happens the irretrievable: a thing impossible to not occur. She, the consumer of the Doctor’s mums, Khayyam’s verses, Glintwein, “withering sunset” and lot of other fine knickknacks beats the Ivolgin’s “mug” off all her beautiful clean soul settling in one with over named the “rose-in-the-glass” – freezing as stunning in a ballet-pose of Duncan, barefooted dancer – and goes sowing her via crucis with tear-“coins”. And with her it comes away… Summer. To tell the truth “Ivolgin’s Koktebel”, is only appearing nostalgia for a lost beloved female, an endeavour to betray her memory finishing with the inglorious fail (it’s to suppose that “puking” were only a precocious semen-eruption) which remained “uncomprehended” or “unadopted”… “Koktebel” indeed is one repeating from year to year namely a year of a personage fond of flowers. We see him as he freshly raised from out his winter sleep and busily plunged into spring thaw-slough is marching onto Summer reveling in flowering nature and in bypass crushing daisies and blossoms of unclaimed lust. And – without seeing he happens “with his head in a lap” of a late Fall and even in that of riming Winter (! ) lulled to dreams by the oboe of a known since childhood dear voice evoking one pleasant invincible sleep…
“Long since chrysanthemums in gardens faded, Neither have hazels blossomed in the wood - When caught away my love by a new dude I couldn’t find her, albeit I’m fatigued, jaded. ” “Disastrously I lost you when off-waded: You might have a fling with another prude. Wherever you in love might share your food - I’ll find you, no trouble, I’ll get aggraded. ” “Chrysanthemums, I longed for, were so fine, That I wouldn’t pay the rose any attention! ” “In backwoods, I’ve to pass the days of mine With my face burnt by an unhealthy shine.” “Now to make both our souls embrace in tension - I’m going today to enshrine.”
I’m going today to enshrine.” The chimes tolled him ten o’clock post meridiem - The last chance to weigh aurum from rubidium And shake the luggage down or combine. And then heat up the damned cooled lunch, and dine - Quite finishing… not riling the Presidium Devine with looks dejected, in our idiom - Be radiant and even as brightly shine – As moon, pull the suitcase downstairs, unaided. . . He locks the door twice, then shouts to the guy One wrong-laned: “Stay there, I’m just now have made it! Extra: ten-penny coin!” And one thereby: Reward you Lord with the even piece of pie… “Long since chrysanthemums in garden faded,
“Long since chrysanthemums in garden faded, They couldn’t help withering, ya, my poor plants! ” He tried in vain to recollect the chants Or notes of play of him? - his mind outbraided… He fell asleep but slept a sleep well spaded: On the train one sleeps sleeps of nieces’ aunts.
Everywhere there were plains somewhat as Hants And Nineteen-Seventeen’s foul-snow-claded, - He thought: Oh, not to weep, so in the mood! But what a nasty winter: rainy an’ slushy… The Holy Week but some snow did conclude… But what snow it was! poor, wet, tiny, cushy. . . And this life is, I swear, so boring, mushy! Neither have hazels blossomed in the wood;
Neither have hazels blossomed in the wood… He’ll while away this life without a sorrow On a two-oar boat struggling against morrow Far away from his sick and lumpish feud. Now stretched roofs of the Crimean prelude, The train stopped and he got into some burgh, And a new guy, quite having turned a furrow - Got his suitcase to where Fates did exude – For him a room with a view, whence it hued The height congealing breath. He went to a counter To ask the waitress, were there some discounter, And what did mean this silence, rather lewd? Such an hotel doesn’t offer an encounter For one whose love was stolen by a dude?
For one whose love was stolen by a dude? It sang a fair, quite palatable solo. “There is a lady, sir, downstairs, a bolo! ” “One bolo-lady, that’s fine. I collude”. He said and sniffed, and went to where the stewed Sea fought the shore, and had a water polo. He left the amiable shore and did hollo His couple of ideas… quite in the mood… He spent this year as Orpheus in his hell: His sweetheart’s illness, their part yet not laded… She left for shores from hence, alas, untraded… And her dear image ever, even her smell! One Eurydice, whose memory stays well… “I couldn’t find her, albeit I’m fatigued, jaded. ”
I couldn’t find her, albeit I’m fatigued, jaded. ” He stood still on the balcony, not well, While the girl sang downstairs, with some her spell… - He rushed down - puzzled, yes, he meant, “charaded”. . . To come across the same maid, blues-pervaded, Asked her about the one “in yonder hell”, Perceiving a strange clearing on his belle, And rather dropped a big tear, overshaded: “The ill-fated one, she curses her bad lot - Her spouse had traitorously self-abraded. She’s gone completely mad, she’s so degraded… Was she him doting on? I would say not… She’s scary now, you know, the wife of Lot. . . “Disastrously I lost you when off-waded:
“Disastrously I lost you when off-waded…” And, snorting, the poor Doctor became blithe. No more did he drop his head nor did writhe,
He watched the spring-haze Karadag he invaded. That year, once outside, the autumn weather traded Changes into spring, and he grew life-lithe, Beforehand unpredictably… did scythe - Or blot out every pain had been blockaded… Then more: the lawn, explicitly as nude, Pushed up its daisies, and “It’s a replevin? ” - The Doctor. Quite complicity of heaven In him, who had been dim, extremely rude… And at once - passionless, as by a levin - You might have a fling with another prude.
You might have a fling with another prude. He changed his mind in time - he didn’t want tother. “Let her sing what she will, prophesy, bother - I don’t care”. . . He resumed his former oud: He drunk off library-shelves’ verbs, that pseud, For hours was listening to the wave’s vague pother And felt the grief more isn’t his aunt or mother He has been used to – as outing a pood. And while he saw the valley no more nude, Or Karadag remote in silver rigour, He suddenly felt the ebb of former vigor. At once, he glanced at an embroidered snood And burst in longing for things worth a jigger… Wherever you in love might share your food –
Wherever you in love might share your food - Thought Doctor mine with the words of a poem, - “You won’t be in love with her, without a proem? ”. “But yes, you will”, - his inner did intrude . He scribbles, hiding it behind the rood, A Sonnet, trashful as a Jeroboam. He walks along Broadway, so as I know ‘im, Touching the weaker Sex with the eyes as you’d. Then everything he looks at he just sees! A clear phenomenon while heat has jaded… When it’s hot, our skin likes to catch some breeze! And his heart fails in an ache he evaded… There’s suddenly a whisper: “Hark! There he’s! I’ll find you, no trouble, I’ll got aggraded. ”
I’ll find you, no trouble, I’ll got aggraded. Keep on to stay quite apathetic one.” He didn’t realize somehow himself as done, Happy he was with happiness well braided. Once so as he his esplanade crusaded - A lady dropped the umbrella, which did run Fast away through the stairway. He did run, Did dexterously catch. Did her fair-traded The run-away silk with an arch of spine; Plump, fresh to rather pose now for a picture She’s grateful… gracious then… a meanings’ mine - In a word she has nothing for a stricture! Besides, I’m sorry for a wanting picture… “Chrysanthemums, I longed for, were so fine…”
“Chrysanthemums, I longed for, were so fine…” “Ah! Mums! - what, the hell, is to me the story? ” They laugh; their theme is common a priori. All await them: the sea, swing and white wine. Thrown off their shoes onto a pebbles’ outline They go into the sea where Whig and Tory Love to stay long washing off their vainglory, Those poor coast lice… so you and me in fine. “Well, that’s enough! And let us lay extension! ” - And, all in drops and recollecting clams Under the lemon juice, she pictograms - To on the rocks get full sun, like a gentian. She’s plump with her white skin, the very cham! That I wouldn’t pay the rose any attention…
“No, I wouldn’t pay the rose any attention! ” - He thinks but fancying all her in his room While yet the sunset hasn’t complete its doom And deep skies are of fleecy clouds a mention. Then the mulled wine with the glass in contention, Then “Rubayee” in the FitzGerald’s plume And the interlaced into a cicada’s zoom Exciting fancies rhymed with some convention. By the time wine suggested her: “Combine!” Getting his lost skill he untied her lacing, She whispered “Switch off! ” – soundly self-effacing… Voluptuously curving out her spine… It’s evidently time of the all-embracing. “In backwoods, I’ve to pass the days of mine…”
“In backwoods, I’ve to pass the days of mine…” The Doctor happy as up to get drunken - Pukes down onto the lady – at once shrunken. She rises up as menacing as Rind, Slaps his mug with all might of her benign Good soul, paying so much her humour sunken, Table, rose-in-the-glass (some dancer Duncan) - Her tears (some penny-coins, sheer drops of brine…) - Roll down from the eyes. Without whatever telling She’s gone… in vain you’re striving catch her sign. “What’s worth your science when your mug is swelling? ” – The Doctor said… but he didn’t rub nor bine His mug in flame… “I can’t be self-propelling: With my face burnt by an unhealthy shine. ”
With my face burnt by an unhealthy shine…” And he touched up his cheek with his five-finger. He felt most pleasant pangs, or did malinger In half o’ love or in its ten-to-nine. He tried to stir up his sensualing-mine - Then her slim wrist, her thin ankle did linger In his memoriam… he didn’t malinger… - And something… something that he couldn’t outline. In happy horror of a glad abstention He stood up entering his patio Where heard the dazzling melody of yore That chimed up as a heavenly ascention… He thought the reeds were tinkling… even more: “Now to make both our souls embrace in tension –
“Now to make both our souls embrace in tension - Sang the divine voice, - It can’t help the hell! ” It pleased the pleasant torture to ever dwell, The Doctor whispered: “Oh, please, no attention To the inner coals of mine, or their dissension Will burn out my heart! ” – and the happy well Of his tears ran from the eyes and he did spell - To suddenly see her who with abstention Tore in himself herself… mute in his joy, He drank with lips of the eyes the image ungraded - Unusually vigorous a toy – As intimate as alien – in a sueded Soft voice that sorrowfully did hautboys - “Long since chrysanthemums in gardens faded…”
“Long since chrysanthemums in gardens faded! What is with you the matter? ” – He yelled, glanced, And startled… as a one who sleeping chanced – But suddenly awaken… “I’m onladed Of asking pardon to by whom invaded My honest privacy? Who darest and canst…” - She cunningly laughed… the death’s circumstanced Doesn’t laugh like this… nor even one blues-pervaded… One happy tear ran his face of a satyr… He slept… with the sleep of the Dead… “Sleep, traitor! ” In Hell, in Heaven his soul? All could be… His head in her lap, his heart - a nice skater Under sweet chiming in a hoarfrost key: “I loved you so… who loved you more than me?
Long since chrysanthemums in gardens faded, Neither have hazels blossomed in the wood - When caught away my love by a new dude I couldn’t find her, albeit I’m fatigued, jaded. ” “Disastrously I lost you when off-waded: You might have a fling with another prude. Wherever you in love might share your food - I’ll find you, no trouble, I’ll get aggraded. ” “Chrysanthemums, I longed for, were so fine, That I wouldn’t pay the rose any attention! ” “In backwoods, I’ve to pass the days of mine With my face burnt by an unhealthy shine.” “Now to make both our souls embrace in tension - I’m going today to enshrine.” Jаn 2 2011
“Long since chrysanthemums in gardens faded, Neither have hazels blossomed in the wood - When caught away my love by a new dude I couldn’t find her, albeit I’m fatigued, jaded. ” “Disastrously I lost you when off-waded: You might have a fling with another prude. Wherever you in love might share your food - I’ll find you, no trouble, I’ll get aggraded. ” “Chrysanthemums, I longed for, were so fine, That I wouldn’t pay the rose any attention! ” “In backwoods, I’ve to pass the days of mine With my face burnt by an unhealthy shine.” “Now to make both our souls embrace in tension - I’m going today to enshrine.”
I’m going today to enshrine.” The chimes tolled him ten o’clock post meridiem - The last chance to weigh aurum from rubidium And shake the luggage down or combine. And then heat up the damned cooled lunch, and dine - Quite finishing… not riling the Presidium Devine with looks dejected, in our idiom - Be radiant and even as brightly shine – As moon, pull the suitcase downstairs, unaided. . . He locks the door twice, then shouts to the guy One wrong-laned: “Stay there, I’m just now have made it! Extra: ten-penny coin!” And one thereby: Reward you Lord with the even piece of pie… “Long since chrysanthemums in garden faded,
“Long since chrysanthemums in garden faded, They couldn’t help withering, ya, my poor plants! ” He tried in vain to recollect the chants Or notes of play of him? - his mind outbraided… He fell asleep but slept a sleep well spaded: On the train one sleeps sleeps of nieces’ aunts.
Everywhere there were plains somewhat as Hants And Nineteen-Seventeen’s foul-snow-claded, - He thought: Oh, not to weep, so in the mood! But what a nasty winter: rainy an’ slushy… The Holy Week but some snow did conclude… But what snow it was! poor, wet, tiny, cushy. . . And this life is, I swear, so boring, mushy! Neither have hazels blossomed in the wood;
Neither have hazels blossomed in the wood… He’ll while away this life without a sorrow On a two-oar boat struggling against morrow Far away from his sick and lumpish feud. Now stretched roofs of the Crimean prelude, The train stopped and he got into some burgh, And a new guy, quite having turned a furrow - Got his suitcase to where Fates did exude – For him a room with a view, whence it hued The height congealing breath. He went to a counter To ask the waitress, were there some discounter, And what did mean this silence, rather lewd? Such an hotel doesn’t offer an encounter For one whose love was stolen by a dude?
For one whose love was stolen by a dude? It sang a fair, quite palatable solo. “There is a lady, sir, downstairs, a bolo! ” “One bolo-lady, that’s fine. I collude”. He said and sniffed, and went to where the stewed Sea fought the shore, and had a water polo. He left the amiable shore and did hollo His couple of ideas… quite in the mood… He spent this year as Orpheus in his hell: His sweetheart’s illness, their part yet not laded… She left for shores from hence, alas, untraded… And her dear image ever, even her smell! One Eurydice, whose memory stays well… “I couldn’t find her, albeit I’m fatigued, jaded. ”
I couldn’t find her, albeit I’m fatigued, jaded. ” He stood still on the balcony, not well, While the girl sang downstairs, with some her spell… - He rushed down - puzzled, yes, he meant, “charaded”. . . To come across the same maid, blues-pervaded, Asked her about the one “in yonder hell”, Perceiving a strange clearing on his belle, And rather dropped a big tear, overshaded: “The ill-fated one, she curses her bad lot - Her spouse had traitorously self-abraded. She’s gone completely mad, she’s so degraded… Was she him doting on? I would say not… She’s scary now, you know, the wife of Lot. . . “Disastrously I lost you when off-waded:
“Disastrously I lost you when off-waded…” And, snorting, the poor Doctor became blithe. No more did he drop his head nor did writhe,
He watched the spring-haze Karadag he invaded. That year, once outside, the autumn weather traded Changes into spring, and he grew life-lithe, Beforehand unpredictably… did scythe - Or blot out every pain had been blockaded… Then more: the lawn, explicitly as nude, Pushed up its daisies, and “It’s a replevin? ” - The Doctor. Quite complicity of heaven In him, who had been dim, extremely rude… And at once - passionless, as by a levin - You might have a fling with another prude.
You might have a fling with another prude. He changed his mind in time - he didn’t want tother. “Let her sing what she will, prophesy, bother - I don’t care”. . . He resumed his former oud: He drunk off library-shelves’ verbs, that pseud, For hours was listening to the wave’s vague pother And felt the grief more isn’t his aunt or mother He has been used to – as outing a pood. And while he saw the valley no more nude, Or Karadag remote in silver rigour, He suddenly felt the ebb of former vigor. At once, he glanced at an embroidered snood And burst in longing for things worth a jigger… Wherever you in love might share your food –
Wherever you in love might share your food - Thought Doctor mine with the words of a poem, - “You won’t be in love with her, without a proem? ”. “But yes, you will”, - his inner did intrude . He scribbles, hiding it behind the rood, A Sonnet, trashful as a Jeroboam. He walks along Broadway, so as I know ‘im, Touching the weaker Sex with the eyes as you’d. Then everything he looks at he just sees! A clear phenomenon while heat has jaded… When it’s hot, our skin likes to catch some breeze! And his heart fails in an ache he evaded… There’s suddenly a whisper: “Hark! There he’s! I’ll find you, no trouble, I’ll got aggraded. ”
I’ll find you, no trouble, I’ll got aggraded. Keep on to stay quite apathetic one.” He didn’t realize somehow himself as done, Happy he was with happiness well braided. Once so as he his esplanade crusaded - A lady dropped the umbrella, which did run Fast away through the stairway. He did run, Did dexterously catch. Did her fair-traded The run-away silk with an arch of spine; Plump, fresh to rather pose now for a picture She’s grateful… gracious then… a meanings’ mine - In a word she has nothing for a stricture! Besides, I’m sorry for a wanting picture… “Chrysanthemums, I longed for, were so fine…”
“Chrysanthemums, I longed for, were so fine…” “Ah! Mums! - what, the hell, is to me the story? ” They laugh; their theme is common a priori. All await them: the sea, swing and white wine. Thrown off their shoes onto a pebbles’ outline They go into the sea where Whig and Tory Love to stay long washing off their vainglory, Those poor coast lice… so you and me in fine. “Well, that’s enough! And let us lay extension! ” - And, all in drops and recollecting clams Under the lemon juice, she pictograms - To on the rocks get full sun, like a gentian. She’s plump with her white skin, the very cham! That I wouldn’t pay the rose any attention…
“No, I wouldn’t pay the rose any attention! ” - He thinks but fancying all her in his room While yet the sunset hasn’t complete its doom And deep skies are of fleecy clouds a mention. Then the mulled wine with the glass in contention, Then “Rubayee” in the FitzGerald’s plume And the interlaced into a cicada’s zoom Exciting fancies rhymed with some convention. By the time wine suggested her: “Combine!” Getting his lost skill he untied her lacing, She whispered “Switch off! ” – soundly self-effacing… Voluptuously curving out her spine… It’s evidently time of the all-embracing. “In backwoods, I’ve to pass the days of mine…”
“In backwoods, I’ve to pass the days of mine…” The Doctor happy as up to get drunken - Pukes down onto the lady – at once shrunken. She rises up as menacing as Rind, Slaps his mug with all might of her benign Good soul, paying so much her humour sunken, Table, rose-in-the-glass (some dancer Duncan) - Her tears (some penny-coins, sheer drops of brine…) - Roll down from the eyes. Without whatever telling She’s gone… in vain you’re striving catch her sign. “What’s worth your science when your mug is swelling? ” – The Doctor said… but he didn’t rub nor bine His mug in flame… “I can’t be self-propelling: With my face burnt by an unhealthy shine. ”
With my face burnt by an unhealthy shine…” And he touched up his cheek with his five-finger. He felt most pleasant pangs, or did malinger In half o’ love or in its ten-to-nine. He tried to stir up his sensualing-mine - Then her slim wrist, her thin ankle did linger In his memoriam… he didn’t malinger… - And something… something that he couldn’t outline. In happy horror of a glad abstention He stood up entering his patio Where heard the dazzling melody of yore That chimed up as a heavenly ascention… He thought the reeds were tinkling… even more: “Now to make both our souls embrace in tension –
“Now to make both our souls embrace in tension - Sang the divine voice, - It can’t help the hell! ” It pleased the pleasant torture to ever dwell, The Doctor whispered: “Oh, please, no attention To the inner coals of mine, or their dissension Will burn out my heart! ” – and the happy well Of his tears ran from the eyes and he did spell - To suddenly see her who with abstention Tore in himself herself… mute in his joy, He drank with lips of the eyes the image ungraded - Unusually vigorous a toy – As intimate as alien – in a sueded Soft voice that sorrowfully did hautboys - “Long since chrysanthemums in gardens faded…”
“Long since chrysanthemums in gardens faded! What is with you the matter? ” – He yelled, glanced, And startled… as a one who sleeping chanced – But suddenly awaken… “I’m onladed Of asking pardon to by whom invaded My honest privacy? Who darest and canst…” - She cunningly laughed… the death’s circumstanced Doesn’t laugh like this… nor even one blues-pervaded… One happy tear ran his face of a satyr… He slept… with the sleep of the Dead… “Sleep, traitor! ” In Hell, in Heaven his soul? All could be… His head in her lap, his heart - a nice skater Under sweet chiming in a hoarfrost key: “I loved you so… who loved you more than me?
Long since chrysanthemums in gardens faded, Neither have hazels blossomed in the wood - When caught away my love by a new dude I couldn’t find her, albeit I’m fatigued, jaded. ” “Disastrously I lost you when off-waded: You might have a fling with another prude. Wherever you in love might share your food - I’ll find you, no trouble, I’ll get aggraded. ” “Chrysanthemums, I longed for, were so fine, That I wouldn’t pay the rose any attention! ” “In backwoods, I’ve to pass the days of mine With my face burnt by an unhealthy shine.” “Now to make both our souls embrace in tension - I’m going today to enshrine.” Jаn 2 2011
[3] ...а... «тэмки»? Какого черта имеет эта история отношения ко мне? англ
[4] ...возможно, имелся в виду Рамон Меркадер (также известен как Рамон Иванович Лопес) — испанский коммунист и агент советских органов госбезопасности, известный как убийца Льва Троцкого. ru.ruwiki.ruru.wikipedia.or
[5] . . . единая строфа, набранная из 210 строк в пятистопных ямбах, рифмованных сонетно; внутри – 14 сонетов междуполагаются повторяющимся 14-ти строкам пятнадцатого (тн «магистрала” ) . . . АБ
[6] ...Кто сам себя готов сажать на мель Весь год чтоб месяц заниматься делом Безделья в южном зное оголтелом, Кто со слезами едет прочь отсель...
[7] ...бессребренник, наподобие ракушки, он не зарабатывает на чужом здоровье, дарит свое прощение любому без разницы и не дергается к звонку при виде любой царапины... прежде, чем приняться за дело, он не «берет следа»; будучи осмеянным, не называет это «неудачей»... ну так - он ищет самовыражения в собственной независимости... либо на манер противопехотной мины... “THE LEGEND”
[8] ...Оставьте локоны мои в покое, - Она отозвалась. - Ну неужель Не надоест вам быть столь озверелым: Ведь ясно, что в вас нежности на грош, А просто страсть одна - упиться телом. Не обижайся - ты не нехорош: Складнее, чем все прочие здесь, врешь,- Да и с лицом со свежим, загорелым.
Но и с лицом со свежим, загорелым, Ты должен все-таки меня понять: Мне мало светит на тебя пенять Иль бегать за тобой всем светом белым, Повсюду целясь животом дебелым, Или - болезнь какая, выяснять: Тут доктора устанешь догонять - Поди-ка ты отсель покуда целым! - Но я сам до... я с доктором знаком, - Сознался доктор с видом осовелым. Согласна, - говорит, - поверь меж делом Мне тайну: на прозвании каком Ему родители сошлись тайком, Его нам вылепив душой и телом.
Его прозванье - за душой и телом… - Воскликнул доктор. - Побожись! - Божусь! - Дай на ушко теперь тебе скажусь! - Она тут потянись к нему всем телом! Постой, - кричит ей доктор, - с этим делом! Тебе я беспременно доложусь - Дай время мне: пока соображусь!- Она тут - хохотать оскалом белым: Соображайся, да - но не замедль: Ведь девять месяцев промчатся быстро!- Соображусь до времени регистра! - Заверил доктор, кинувшись в отель: Там исходила в родах дочь министра, Что каждым летом ездит в Коктебель... «ЛЕГЕНДА»
Но и с лицом со свежим, загорелым, Ты должен все-таки меня понять: Мне мало светит на тебя пенять Иль бегать за тобой всем светом белым, Повсюду целясь животом дебелым, Или - болезнь какая, выяснять: Тут доктора устанешь догонять - Поди-ка ты отсель покуда целым! - Но я сам до... я с доктором знаком, - Сознался доктор с видом осовелым. Согласна, - говорит, - поверь меж делом Мне тайну: на прозвании каком Ему родители сошлись тайком, Его нам вылепив душой и телом.
Его прозванье - за душой и телом… - Воскликнул доктор. - Побожись! - Божусь! - Дай на ушко теперь тебе скажусь! - Она тут потянись к нему всем телом! Постой, - кричит ей доктор, - с этим делом! Тебе я беспременно доложусь - Дай время мне: пока соображусь!- Она тут - хохотать оскалом белым: Соображайся, да - но не замедль: Ведь девять месяцев промчатся быстро!- Соображусь до времени регистра! - Заверил доктор, кинувшись в отель: Там исходила в родах дочь министра, Что каждым летом ездит в Коктебель... «ЛЕГЕНДА»
[9] ...оставь в покое мои волосы... англ
[10] ...тебе я доложусь - в мельчайших мелочах... англ
[11] ...довольно скоро вы понимаете, что все ваше окружение состоит из разбитых на небольшие группки – по 10-15 человек – теряющегося за горизонтом общества благородных пернатых – “Jet-Society”. Их главная забота в жизни – неограниченное общение друг с другом, запротоколируемое художественной электроноскопией на фоне разнообразных мировых пейзажей, часто весьма красивых. Сия мульти-фасетная (как глаз насекомого) витрина бывает часто оснащена приятными глазу и приветливыми (как у Гоголя в «Старосветских помещиках») дидаскалиями: «Здесь сиделось такого-то числа». . . «Черепашьи супы на острове Борнео отменно хороши, следует следить, чтобы черепахе не перевалило за 400». . . «В лондонском Ист-сайде, вместе с меню на русском, мне предложили том «Записок» моего покойного мужа на английском». . . и так далее и тому подобное. . . и всё в таком роде. Всё это ладно, чинно и совсем не агрессивно. Если туда совершенно случайно и залетает потерявшая покой и разум озверелая чайка Джонатана, ей ледяным тоном напоминается, что она «не у себя в Долгопрудном», здесь «общество не тебе подобных», так что она спешит скорее провалиться сквозь землю, в чем ей все и весьма споспешествуют. Это всё, конечно, еще не «литература» в обычном человеческом понимании слова, но всё-таки уже некоторый феномен, достойный быть названным «пара-литературой». Вот в этом-то «феномене» и обретаемся мы с моим добрым приятелем... отнюдь не этно-исповедальным беженцем! АБ: ГЕНИЙ... ПАРАДОКСОВ ДРУГ...
[12] 12. THE LEGEND
THE LEGEND THE LEGEND in general is a killing job written in the margin to the general conception in a minute of rest and abstraction. The author is always forgetting to give his hero one Christian name, and let’s see – N12, the middle Romance’s comes approaching. The hero now becomes unsettled. Being introduced to ladies instead of plainly giving his name he squashes something unintelligible. That happens in Koktebel, upon the Esplanade. The Doctor likely is producing one neurasthenic’s idea. He’s making impression of a dude. To ones - so, to another – that. He grows removed from the Esplanade (do catch an ablation from out “social life” of this let me say “Baden-Baden”) . Another on his place would heavily drink or hang oneself. But our Doctor is a hard nut (had you and I his nerves’ system! ) . He decides to completely dedicate himself for fresh-air walking what he passes at philosophical speculation upon his own and the mob’s existence while finding this and that completely deprived of every sense. The situation is saved by a Lady. The “Unknown Beauty” under her veil (or rather under her mantilla which she upon one first demand refuses to “doff”) , she. . . (but the hero himself isn’t a boner, being a nobody’s fool he never quits his tube. . . in the Russian version – “one sombrero on one’s brow”) . . . she calling at him with a stocks’ bunch (enough with the “roses” and “chrysanthemums”) , saves her “patient” at the hairbreadth from a hole whereto he has driven him himself, wherewith she gives him back his right size life. . . What’s for a “new life”? Did you read the “Legend”? Why this question, then? As we had told – THE LEGEND that’s a joke and rather killing one. Besides the prime idiotism of the situation, the same its “elaboration” were of some value. The Doctor wiggles out as best he can publicly taking in possess name after name one more awkward another’s. Finally introducing himself to a “good” girl and prompt to make of her his “common interests” friend he makes call him “Florentius” to promptly vanish then in a labour ward’s direction wherein the heir of a VIP is to come to the light…
Thus has to finish the mournful epopee with “abandoning the doctoral service”, “plein-airs”, “walking till dawn” along circum-maritime spaces… Everything evidently must finish whereon it had its commence. No nocturne “go a-roving”, but a sleep only “till dawn”. The rest of his time he is namely “servicing”. Without gages nor vacations. While namely himself, Ivolgin, isn’t but a Miraculous Healer… THE LEGEND then distances in certain measure from «ЛЕГЕНДЫ” by its disproportional to the prime plot gravity. Then killing as the “novella” were THE LEGEND isn’t estranged to the due to it dose of a tragedy. The sarcastic mine which’s fuse isn’t but temporarily divided and counter-opposed vain active metropolitan clownery’s grief vs. idleness-active riot of the South all of a sudden becomes neatly exploding in the “cheeky southern heat”. The Doctor always the same “brain’s labour’s proletarian” notoriously the same strives to avoid “society” with its “life” and in the same manner two days after his coming suffers his used-to-be and nevertheless one insupportable torture by loneliness. The top hat (gloves? ) , cane… blurring speech, ill will to reveal his proper name and to give thence people any “approach-me” possibility make their appearance as his “parts-of-requisite” therewith excluding each amicability display from whatever side. To not give out one’s proper name – that’s a world-aged trick. “Christian” cognomen has laid-in all the main characteristics of a Person… Therein it’s even the address whereto a nameless enemy can strike. The diagnostical per charisma certainly knows about certain circumstances. And even the same author keeps silence about that. Although in this or other way the novelist gives out his protagonist’s name – “fur-upward”. Listen… do you credit it were not the hero’s fitted name? -
Who, impecunious then as a shell, Likes not to earn upon his nearest’s living, Who pours without distinction his forgiving And doesn’t at every old scratch toll the bell, - He before doing things doesn’t take a smell, He being mocked doesn’t nickname this “misgiving”. He expresses yet himself in a free-living Or in a manner antipersonnel. “Sapientis sat” – “clergy-man knows” – we’re told of too much to “can compound one name”. The girl appearing at the “name’s call” is briefly informed: “I’m Ivolgin”… “Mirabel…” – he hears. Such are the watchword and reply apt to disclose in both for both the daylight-stockroom-locks. And then it comes true one every-day miracle. Do adhere to their discourse – “about nothing” – their dialogue is full of undercover senses and intentions. “Let my curls in peace, Darling! Don’t be smeary”, - She said, - “Aren’t you quite weary to compel Ever from one then and always her gummer? It’s clear, your striving here is pennyworth; But you wish, so I think, to prove my berth. Don’t be offended, you are not a mummer, You lie more coherently of every drummer, Who leaves then fresh, sunburned, an overcomer… Who leaves then fresh, sunburned, an overcomer… - The case be over, more – that’s not our case… I pray, do understand my vow in base: It wouldn’t to one please one’s belated bummer, Or one’s quest for one over the blessed earth, Probably in charge with the blooming abdomen, In no state to catch the Doctor’s cognomen - Go, Darling, hence while fast yet is not dearth! ” “But I’m the Doc. . . the Doctor’s trusted thumber! ” Admits the Doctor with some puzzled mug.
“I do believe you, tell me, my sweet thug, The enigma of the name, his parents’ hummer, He was given in that year, when he did dug - Who rests with soul and body there in summer, Who rests with soul and body there in summer, Exclaimed the Doctor, “His name is. . . . ” “But swear! ” “I do swear; I’ll say low, lend me an ear! ”, - And then she moves to him with soul and “gummer”. ”Stop here, ” the Doctor cries, “with this your deal! I’ll tell you of it in the deepest detail, But give me more time to compose, agree tale! ” She starts to guffaw, flash her teeth and spiel: ”Do agree tale… detainn’t to touch the bell… You know, the nine months will not pass as slowly! ” “I’ll record here myself in time, the hell! ” - So he, while starting for an inn, the unholy, Where one delivered of her roly-poly, Who every summer goes to Koktebel… The jokeful discourse in “native” since short time for the both English becomes interspersed with remarkable articulation-escapades hardly been appreciated by an “Anglophone”… “Let my curls in peace, Darling! Don’t be smeary”, - she says laughing to him – waiting for his equally-keyed answer… «I’ll tell you of it in the deepest detail! ” - he immediately retorts, and we let it imagine theirs both guffaw up to a sobbing of a possibility (one plus) to thus joke… These jokes have certainly a finish, one sad. “Don’t be joking with ladies! ” as if behind the Classic admonishes our Author.
The Doctor plunges in his occupations (ones completely in one Chekhov’s spirit, although quite symbolically depicted) . His “Unknown Beauty” but quits him rather annoyed at the Ivolgin’s name-charade… her self’s name we rather deem – is one invented… We have but in our memory rested their dialogue and their laugh. From out the Particular Consideration (some excerpts from out private letters) …He in his cylinder, she in her mantilla and under her veil… a handsome couple… He is stunned not at the mantilla or veil, but at her name and the bunch of stocks in her hand… …Her coming “in mantilla” was reclaimed by the unusual for a Russian doctor his manner of introducing himself by the only family-name. More then – for one pediatrician… One patient hardly could be immediately kindled after the “taken contact” by a desire of being candid. “Doctor Ivolgin! ” “Mister Doctor! ” maybe quite as a norm abroad, but here at us however more “Anton-Palchi” and “Ivan-Vanchi” …For taking him to the Matrimony-Palace that’s his family-name was more than enough to her. Her last name was reclaimed by nobody. Another deal for the “together-life in its course”. How is it – “Ivolgin please – into the drugstore to fetch some food! ”? …That’s because she quitted… …She quitted that’s because 24 on 24 h he deeled with patientship, and nobody asked of her to “doff” the mantilla… True the original text. AB My nowadays’ tool now and then – RHYME.
Only rhyme may suggest to you rhythmical pattern (the famous “intonation”) of your speech. That’s it, the rhyme, who conveys you to your tropes. It undoubtedly is the scalpel carving in a marmoreal block of tongue by cancelling all superfluous. Rhyme appears as well the main creator to plot. The plot’s fiascos of the Silver-century wreath-wrights are tied to the maker’s bad-will to follow the path of rhyme. They had evidently studied too heavily the «Art poétique” by Verlaine, while the old chap bemocked all pack of them and didn’t other.
Who every summer goes to Koktebel, Who rests with soul and body there in summer, Who leaves then fresh, sunburned, an overcomer, Bringing to home the yellow Mirabel, Who, impecunious then as a shell, Prefers the idleless idleness to a bummer Of the idle busyness as a tame mummer, Who, coming back home, can’t help but shed yell, - He feels as if his days are somehow added, The reins and bit no more are tight to him. For him is destined our halvah-like hymn. Humble like Peter, like Paul fighting-bradded, Strictly observing each High Life’s maxime, He is solid as a rock ad interim!
He is solid as a rock ad interim! There lived the Doctor, our excellent healer, Surveyor of all neighbourhoods and dealer, Whose ash of yore did burn that heart of him And kept its embers, though the passions’ team Had died as within you it will be chiller. Even so, my Doctor wasn’t one day-dreams’ killer, Resembling more, however, a strong ream Of apostolic projects in his glim… Letting the world go by in its flight vicious, He still was making his household not grim, The single thing taught him by his capricious Ill fortune. . . He admired curls quite delicious - Strictly observing each High Life’s maxime,
Strictly observing each High Life’s maxime, He took his cane, came strolling about the Alley, Sinking on the eyebrow his top hat, the bally, - He greeted ladies and they greeted him… He burred one bride joy, voiced his paradigm To a pregnant one and to one who did dally, He complimented them quite nice and pally. . . And at no time he did lie when did limn. . He introduced himself, but somewhat madded, -
Giving his last name… but that only one… He said, past joking, he had gotten none, But solely that – his “authors” (parents) padded Under no Christian name nor quite a pun - Humble like “Peter”, like “Paul” fighting-bradded,
Humble like “Peter”, like “Paul” fighting-bradded… Those names do the stones of the Church our Lord’s. The brothers had no other kinsmen-cords; But Fate joined them “Don Juan”, one fop light-headed… That last one frizzled brains to two bigheaded - So as there was nil to bite, were no boards, - So as the Doctor, from his shadowy hoards, Bored with his eye each wench who thereto headed. “I come not drunken from my dinner brim,” Annoyed he while he left from his seclusion, “Why is the fully unbecoming vision Of a bare breast or of a naked limb? Allah! Thou sendst me some kind of delusion! For Him is destined our halvah-like hymn…
For Him is destined our halvah-like hymn… Am I becoming mad little by little?” But he decides to keep on, not to skittle… And all his previous deals to rather dim. Now the daybreak’s pink mist has lured up him; Like an inveterate yogi he does whittle To be dragged into a lair, he has the acquittal In all night go-a-roving till dawn-glim. He seized up - whatever will brim will brim - But he shall give up his public employment, For it is given in line with his deployment: His fortune reads that he in vain does prim Under the moon and stars of his enjoyment - The reins and bit no more are tight to him.
The reins and bit no more are tight to him, As soon as unassailed by people spotty, People vociferous as Pavarotti, Or Patti, foul-mouthed fellows or red-grim. Such a life couldn’t but lead him but to a brim Of suicide under life’s ongoing batty, Or to a sobbing guffaw of someone scatty - The latter is judged a much bitterer bream. Misled once, he now turns up to an old leaf: Since he’s now not theirs, he isn’t empty-headed. He throws away his key chain with its grief And puts into application his belief. He was unhappy guy like one wrong-bedded: He feels as if his days are somehow added…
He feels as if his days are somehow added, He takes his leave, and now he takes his baths In Crimea, under feijoas over-paths, Smoke-blossoming, and the almond feijoaded. Now, along his Alley, he hears: “God aggraded! My goodness, Ivolgin! ” And without bypaths - To him unknown a blonde, one psychopaths’ Hastening all her stretched towards. He evaded Her ever standing in her doubt to hell - Outstretching her small hand, weeping big groanings. He even grumbled her “tears – not landownings. . . ” A moment later his lucky farewell - “ God bless the poor ones deprived of all loanings Who, coming back home, can’t help but shed yell”, -
Who, coming back home, can’t help but shed yell, - He doesn’t offer them any more compassion; They come here in their search of their last passion, Foreshadowing it they rush to their hotel. And on the next morn into your sole cell The April bow bursts in with a blooming fashion Of the almond happiness long ago ashen. Looks are full of a care, those kiss-and-tell; The first to the deserted beach oncomer, Since last fall, finding your eye longing for, - He is your destiny and nothing more, For how can’t he be your foreordained Strummer
When he is so well-bred, so kindly-sore - Of the idle busyness as a tame mummer…
Of the idle busyness as a tame mummer, You’re not less shy, but yet less modest, miss; You’ve been alone all year, did so much miss; You’ve gotten hungry in your heart and rummer. And one day in a sea-coast grotto-gummer You’re coming to him as a God-sent bis; Oh, an impossible groomer of bliss! And now it realizes the inner plumber, Frightened of happiness, you’re heavy with His child. But what is this to the awful drummer Of all those parts, there’s something heavy with; You’re asking: a papa, the up-and-comer,
Will vow being true to you, while he – wherewith? – Prefers the idleless idleness to a bummer…
Prefers the idleless idleness to a bummer… No, no, I cancel my plans, ” he resolves, “They behave as all modesty dissolves, After all that, they find those pangs even dumber. ” So dreams he while preferring not to slummer To go that spot which mostly heals and salves, Wherewith he doesn’t degrade but coevolves As one desirable, somehow, a late comer… And so, believe me, he did walk quite well, Being only one dead ringer to the Healer; Advising some a health, and some the hell… Along the peopled routs a trite upstealer, But viewing an own way secure and stelar… Who, impecunious then as a shell…
Who, impecunious then as a shell, Likes not to earn upon his nearest’s living, Who pours without distinction his forgiving And doesn’t at every old scratch toll the bell, - He before doing things doesn’t take a smell, He being mocked doesn’t nickname this “misgiving”. He expresses yet himself in a free-living Or in a manner antipersonnel. From time to time, he meets ‘tween many a belle, A young wench, and she seems to him all simple, But rather a neat one with her nice dimple Gazelle-like, thin and graceful, not a knell… And he quite in a whisper to her wimple, - “I’m Ivolgin”… she echoed: “Mirabel…”
She was a nice girl the belle Mirabel, Nevertheless her name so strange, so eerie! Her bunch of stocks in hand became some quaere By him. . . You’ll be in doubt, but the flowers yell… They drop by to taste wine-and-mackerel, And he strives after her, after a peri… “Let my curls in peace, Darling! Don’t be smeary” - She said, “Aren’t you quite weary to compel Ever from one then and always her gummer? It’s clear, your striving here is pennyworth; But you wish, so I think, to prove my berth. Don’t be offended, you are not a mummer, You lie more coherently of every drummer, Who leaves then fresh, sunburned, an overcomer…
Who leaves then fresh, sunburned, an overcomer… - The case be over, more – that’s not our case… I pray, do understand my vow in base: It wouldn’t to one please one’s belated bummer, Or one’s quest for one over the blessed earth, Probably in charge with the blooming abdomen, In no state to catch the Doctor’s cognomen - Go, Darling, hence while fast yet is not dearth! ” “But I’m the Doc. . . the Doctor’s trusted thumber! ” Admits the Doctor with some puzzled mug. “I do believe you, tell me, my sweet thug, The enigma of the name, his parents’ hummer, He was given in that year, when he did dug - Who rests with soul and body there in summer,
Who rests with soul and body there in summer, Exclaimed the Doctor, “His name is. . . . ” “But swear!” “I do swear; I’ll say low, lend me an ear! ”, - And then she moves to him with soul and “gummer”. ”Stop here, ” the Doctor cries, “with this your deal! I’ll tell you of it in the deepest detail, But give me more time to compose, agree tale!” She starts to guffaw, flash her teeth and spiel: ”Do agree tale… detainn’t to touch the bell…You know, the nine months will not pass as slowly!” “I’ll record here myself in time, the hell! ” - So he, while starting for an inn, the unholy, Where one delivered of her roly-poly, Who every summer goes to Koktebel…
Who every summer goes to Koktebel, Now he knows: there in the rocks lives a madman; He’s seemingly reasonable, one sad man; He has two Great Dane dogs: one beau, one belle. He’s a cradle on a tree, in his dell, Wherein there sleeps a child, the madman’s bloodman Under the noiseless murmur of some floodman Within the crowded patients who there dwell. He’s healing them by his mere fingers’ wonders; He eats only the food been given him; Sleeps till dawn, pities much martyrs… who wanders… There lived one wench with him… but left from him; Told not of his first name by him… one slanders? … He is solid as a rock, ad interim! Jan 8 2011
THE LEGEND THE LEGEND in general is a killing job written in the margin to the general conception in a minute of rest and abstraction. The author is always forgetting to give his hero one Christian name, and let’s see – N12, the middle Romance’s comes approaching. The hero now becomes unsettled. Being introduced to ladies instead of plainly giving his name he squashes something unintelligible. That happens in Koktebel, upon the Esplanade. The Doctor likely is producing one neurasthenic’s idea. He’s making impression of a dude. To ones - so, to another – that. He grows removed from the Esplanade (do catch an ablation from out “social life” of this let me say “Baden-Baden”) . Another on his place would heavily drink or hang oneself. But our Doctor is a hard nut (had you and I his nerves’ system! ) . He decides to completely dedicate himself for fresh-air walking what he passes at philosophical speculation upon his own and the mob’s existence while finding this and that completely deprived of every sense. The situation is saved by a Lady. The “Unknown Beauty” under her veil (or rather under her mantilla which she upon one first demand refuses to “doff”) , she. . . (but the hero himself isn’t a boner, being a nobody’s fool he never quits his tube. . . in the Russian version – “one sombrero on one’s brow”) . . . she calling at him with a stocks’ bunch (enough with the “roses” and “chrysanthemums”) , saves her “patient” at the hairbreadth from a hole whereto he has driven him himself, wherewith she gives him back his right size life. . . What’s for a “new life”? Did you read the “Legend”? Why this question, then? As we had told – THE LEGEND that’s a joke and rather killing one. Besides the prime idiotism of the situation, the same its “elaboration” were of some value. The Doctor wiggles out as best he can publicly taking in possess name after name one more awkward another’s. Finally introducing himself to a “good” girl and prompt to make of her his “common interests” friend he makes call him “Florentius” to promptly vanish then in a labour ward’s direction wherein the heir of a VIP is to come to the light…
Thus has to finish the mournful epopee with “abandoning the doctoral service”, “plein-airs”, “walking till dawn” along circum-maritime spaces… Everything evidently must finish whereon it had its commence. No nocturne “go a-roving”, but a sleep only “till dawn”. The rest of his time he is namely “servicing”. Without gages nor vacations. While namely himself, Ivolgin, isn’t but a Miraculous Healer… THE LEGEND then distances in certain measure from «ЛЕГЕНДЫ” by its disproportional to the prime plot gravity. Then killing as the “novella” were THE LEGEND isn’t estranged to the due to it dose of a tragedy. The sarcastic mine which’s fuse isn’t but temporarily divided and counter-opposed vain active metropolitan clownery’s grief vs. idleness-active riot of the South all of a sudden becomes neatly exploding in the “cheeky southern heat”. The Doctor always the same “brain’s labour’s proletarian” notoriously the same strives to avoid “society” with its “life” and in the same manner two days after his coming suffers his used-to-be and nevertheless one insupportable torture by loneliness. The top hat (gloves? ) , cane… blurring speech, ill will to reveal his proper name and to give thence people any “approach-me” possibility make their appearance as his “parts-of-requisite” therewith excluding each amicability display from whatever side. To not give out one’s proper name – that’s a world-aged trick. “Christian” cognomen has laid-in all the main characteristics of a Person… Therein it’s even the address whereto a nameless enemy can strike. The diagnostical per charisma certainly knows about certain circumstances. And even the same author keeps silence about that. Although in this or other way the novelist gives out his protagonist’s name – “fur-upward”. Listen… do you credit it were not the hero’s fitted name? -
Who, impecunious then as a shell, Likes not to earn upon his nearest’s living, Who pours without distinction his forgiving And doesn’t at every old scratch toll the bell, - He before doing things doesn’t take a smell, He being mocked doesn’t nickname this “misgiving”. He expresses yet himself in a free-living Or in a manner antipersonnel. “Sapientis sat” – “clergy-man knows” – we’re told of too much to “can compound one name”. The girl appearing at the “name’s call” is briefly informed: “I’m Ivolgin”… “Mirabel…” – he hears. Such are the watchword and reply apt to disclose in both for both the daylight-stockroom-locks. And then it comes true one every-day miracle. Do adhere to their discourse – “about nothing” – their dialogue is full of undercover senses and intentions. “Let my curls in peace, Darling! Don’t be smeary”, - She said, - “Aren’t you quite weary to compel Ever from one then and always her gummer? It’s clear, your striving here is pennyworth; But you wish, so I think, to prove my berth. Don’t be offended, you are not a mummer, You lie more coherently of every drummer, Who leaves then fresh, sunburned, an overcomer… Who leaves then fresh, sunburned, an overcomer… - The case be over, more – that’s not our case… I pray, do understand my vow in base: It wouldn’t to one please one’s belated bummer, Or one’s quest for one over the blessed earth, Probably in charge with the blooming abdomen, In no state to catch the Doctor’s cognomen - Go, Darling, hence while fast yet is not dearth! ” “But I’m the Doc. . . the Doctor’s trusted thumber! ” Admits the Doctor with some puzzled mug.
“I do believe you, tell me, my sweet thug, The enigma of the name, his parents’ hummer, He was given in that year, when he did dug - Who rests with soul and body there in summer, Who rests with soul and body there in summer, Exclaimed the Doctor, “His name is. . . . ” “But swear! ” “I do swear; I’ll say low, lend me an ear! ”, - And then she moves to him with soul and “gummer”. ”Stop here, ” the Doctor cries, “with this your deal! I’ll tell you of it in the deepest detail, But give me more time to compose, agree tale! ” She starts to guffaw, flash her teeth and spiel: ”Do agree tale… detainn’t to touch the bell… You know, the nine months will not pass as slowly! ” “I’ll record here myself in time, the hell! ” - So he, while starting for an inn, the unholy, Where one delivered of her roly-poly, Who every summer goes to Koktebel… The jokeful discourse in “native” since short time for the both English becomes interspersed with remarkable articulation-escapades hardly been appreciated by an “Anglophone”… “Let my curls in peace, Darling! Don’t be smeary”, - she says laughing to him – waiting for his equally-keyed answer… «I’ll tell you of it in the deepest detail! ” - he immediately retorts, and we let it imagine theirs both guffaw up to a sobbing of a possibility (one plus) to thus joke… These jokes have certainly a finish, one sad. “Don’t be joking with ladies! ” as if behind the Classic admonishes our Author.
The Doctor plunges in his occupations (ones completely in one Chekhov’s spirit, although quite symbolically depicted) . His “Unknown Beauty” but quits him rather annoyed at the Ivolgin’s name-charade… her self’s name we rather deem – is one invented… We have but in our memory rested their dialogue and their laugh. From out the Particular Consideration (some excerpts from out private letters) …He in his cylinder, she in her mantilla and under her veil… a handsome couple… He is stunned not at the mantilla or veil, but at her name and the bunch of stocks in her hand… …Her coming “in mantilla” was reclaimed by the unusual for a Russian doctor his manner of introducing himself by the only family-name. More then – for one pediatrician… One patient hardly could be immediately kindled after the “taken contact” by a desire of being candid. “Doctor Ivolgin! ” “Mister Doctor! ” maybe quite as a norm abroad, but here at us however more “Anton-Palchi” and “Ivan-Vanchi” …For taking him to the Matrimony-Palace that’s his family-name was more than enough to her. Her last name was reclaimed by nobody. Another deal for the “together-life in its course”. How is it – “Ivolgin please – into the drugstore to fetch some food! ”? …That’s because she quitted… …She quitted that’s because 24 on 24 h he deeled with patientship, and nobody asked of her to “doff” the mantilla… True the original text. AB My nowadays’ tool now and then – RHYME.
Only rhyme may suggest to you rhythmical pattern (the famous “intonation”) of your speech. That’s it, the rhyme, who conveys you to your tropes. It undoubtedly is the scalpel carving in a marmoreal block of tongue by cancelling all superfluous. Rhyme appears as well the main creator to plot. The plot’s fiascos of the Silver-century wreath-wrights are tied to the maker’s bad-will to follow the path of rhyme. They had evidently studied too heavily the «Art poétique” by Verlaine, while the old chap bemocked all pack of them and didn’t other.
Who every summer goes to Koktebel, Who rests with soul and body there in summer, Who leaves then fresh, sunburned, an overcomer, Bringing to home the yellow Mirabel, Who, impecunious then as a shell, Prefers the idleless idleness to a bummer Of the idle busyness as a tame mummer, Who, coming back home, can’t help but shed yell, - He feels as if his days are somehow added, The reins and bit no more are tight to him. For him is destined our halvah-like hymn. Humble like Peter, like Paul fighting-bradded, Strictly observing each High Life’s maxime, He is solid as a rock ad interim!
He is solid as a rock ad interim! There lived the Doctor, our excellent healer, Surveyor of all neighbourhoods and dealer, Whose ash of yore did burn that heart of him And kept its embers, though the passions’ team Had died as within you it will be chiller. Even so, my Doctor wasn’t one day-dreams’ killer, Resembling more, however, a strong ream Of apostolic projects in his glim… Letting the world go by in its flight vicious, He still was making his household not grim, The single thing taught him by his capricious Ill fortune. . . He admired curls quite delicious - Strictly observing each High Life’s maxime,
Strictly observing each High Life’s maxime, He took his cane, came strolling about the Alley, Sinking on the eyebrow his top hat, the bally, - He greeted ladies and they greeted him… He burred one bride joy, voiced his paradigm To a pregnant one and to one who did dally, He complimented them quite nice and pally. . . And at no time he did lie when did limn. . He introduced himself, but somewhat madded, -
Giving his last name… but that only one… He said, past joking, he had gotten none, But solely that – his “authors” (parents) padded Under no Christian name nor quite a pun - Humble like “Peter”, like “Paul” fighting-bradded,
Humble like “Peter”, like “Paul” fighting-bradded… Those names do the stones of the Church our Lord’s. The brothers had no other kinsmen-cords; But Fate joined them “Don Juan”, one fop light-headed… That last one frizzled brains to two bigheaded - So as there was nil to bite, were no boards, - So as the Doctor, from his shadowy hoards, Bored with his eye each wench who thereto headed. “I come not drunken from my dinner brim,” Annoyed he while he left from his seclusion, “Why is the fully unbecoming vision Of a bare breast or of a naked limb? Allah! Thou sendst me some kind of delusion! For Him is destined our halvah-like hymn…
For Him is destined our halvah-like hymn… Am I becoming mad little by little?” But he decides to keep on, not to skittle… And all his previous deals to rather dim. Now the daybreak’s pink mist has lured up him; Like an inveterate yogi he does whittle To be dragged into a lair, he has the acquittal In all night go-a-roving till dawn-glim. He seized up - whatever will brim will brim - But he shall give up his public employment, For it is given in line with his deployment: His fortune reads that he in vain does prim Under the moon and stars of his enjoyment - The reins and bit no more are tight to him.
The reins and bit no more are tight to him, As soon as unassailed by people spotty, People vociferous as Pavarotti, Or Patti, foul-mouthed fellows or red-grim. Such a life couldn’t but lead him but to a brim Of suicide under life’s ongoing batty, Or to a sobbing guffaw of someone scatty - The latter is judged a much bitterer bream. Misled once, he now turns up to an old leaf: Since he’s now not theirs, he isn’t empty-headed. He throws away his key chain with its grief And puts into application his belief. He was unhappy guy like one wrong-bedded: He feels as if his days are somehow added…
He feels as if his days are somehow added, He takes his leave, and now he takes his baths In Crimea, under feijoas over-paths, Smoke-blossoming, and the almond feijoaded. Now, along his Alley, he hears: “God aggraded! My goodness, Ivolgin! ” And without bypaths - To him unknown a blonde, one psychopaths’ Hastening all her stretched towards. He evaded Her ever standing in her doubt to hell - Outstretching her small hand, weeping big groanings. He even grumbled her “tears – not landownings. . . ” A moment later his lucky farewell - “ God bless the poor ones deprived of all loanings Who, coming back home, can’t help but shed yell”, -
Who, coming back home, can’t help but shed yell, - He doesn’t offer them any more compassion; They come here in their search of their last passion, Foreshadowing it they rush to their hotel. And on the next morn into your sole cell The April bow bursts in with a blooming fashion Of the almond happiness long ago ashen. Looks are full of a care, those kiss-and-tell; The first to the deserted beach oncomer, Since last fall, finding your eye longing for, - He is your destiny and nothing more, For how can’t he be your foreordained Strummer
When he is so well-bred, so kindly-sore - Of the idle busyness as a tame mummer…
Of the idle busyness as a tame mummer, You’re not less shy, but yet less modest, miss; You’ve been alone all year, did so much miss; You’ve gotten hungry in your heart and rummer. And one day in a sea-coast grotto-gummer You’re coming to him as a God-sent bis; Oh, an impossible groomer of bliss! And now it realizes the inner plumber, Frightened of happiness, you’re heavy with His child. But what is this to the awful drummer Of all those parts, there’s something heavy with; You’re asking: a papa, the up-and-comer,
Will vow being true to you, while he – wherewith? – Prefers the idleless idleness to a bummer…
Prefers the idleless idleness to a bummer… No, no, I cancel my plans, ” he resolves, “They behave as all modesty dissolves, After all that, they find those pangs even dumber. ” So dreams he while preferring not to slummer To go that spot which mostly heals and salves, Wherewith he doesn’t degrade but coevolves As one desirable, somehow, a late comer… And so, believe me, he did walk quite well, Being only one dead ringer to the Healer; Advising some a health, and some the hell… Along the peopled routs a trite upstealer, But viewing an own way secure and stelar… Who, impecunious then as a shell…
Who, impecunious then as a shell, Likes not to earn upon his nearest’s living, Who pours without distinction his forgiving And doesn’t at every old scratch toll the bell, - He before doing things doesn’t take a smell, He being mocked doesn’t nickname this “misgiving”. He expresses yet himself in a free-living Or in a manner antipersonnel. From time to time, he meets ‘tween many a belle, A young wench, and she seems to him all simple, But rather a neat one with her nice dimple Gazelle-like, thin and graceful, not a knell… And he quite in a whisper to her wimple, - “I’m Ivolgin”… she echoed: “Mirabel…”
She was a nice girl the belle Mirabel, Nevertheless her name so strange, so eerie! Her bunch of stocks in hand became some quaere By him. . . You’ll be in doubt, but the flowers yell… They drop by to taste wine-and-mackerel, And he strives after her, after a peri… “Let my curls in peace, Darling! Don’t be smeary” - She said, “Aren’t you quite weary to compel Ever from one then and always her gummer? It’s clear, your striving here is pennyworth; But you wish, so I think, to prove my berth. Don’t be offended, you are not a mummer, You lie more coherently of every drummer, Who leaves then fresh, sunburned, an overcomer…
Who leaves then fresh, sunburned, an overcomer… - The case be over, more – that’s not our case… I pray, do understand my vow in base: It wouldn’t to one please one’s belated bummer, Or one’s quest for one over the blessed earth, Probably in charge with the blooming abdomen, In no state to catch the Doctor’s cognomen - Go, Darling, hence while fast yet is not dearth! ” “But I’m the Doc. . . the Doctor’s trusted thumber! ” Admits the Doctor with some puzzled mug. “I do believe you, tell me, my sweet thug, The enigma of the name, his parents’ hummer, He was given in that year, when he did dug - Who rests with soul and body there in summer,
Who rests with soul and body there in summer, Exclaimed the Doctor, “His name is. . . . ” “But swear!” “I do swear; I’ll say low, lend me an ear! ”, - And then she moves to him with soul and “gummer”. ”Stop here, ” the Doctor cries, “with this your deal! I’ll tell you of it in the deepest detail, But give me more time to compose, agree tale!” She starts to guffaw, flash her teeth and spiel: ”Do agree tale… detainn’t to touch the bell…You know, the nine months will not pass as slowly!” “I’ll record here myself in time, the hell! ” - So he, while starting for an inn, the unholy, Where one delivered of her roly-poly, Who every summer goes to Koktebel…
Who every summer goes to Koktebel, Now he knows: there in the rocks lives a madman; He’s seemingly reasonable, one sad man; He has two Great Dane dogs: one beau, one belle. He’s a cradle on a tree, in his dell, Wherein there sleeps a child, the madman’s bloodman Under the noiseless murmur of some floodman Within the crowded patients who there dwell. He’s healing them by his mere fingers’ wonders; He eats only the food been given him; Sleeps till dawn, pities much martyrs… who wanders… There lived one wench with him… but left from him; Told not of his first name by him… one slanders? … He is solid as a rock, ad interim! Jan 8 2011
[13] ...какой тебе, на-хуй, «Бродвей» в Черногории?! ANONIMOUS
[14] …отнюдь не нарушая МЕСТНЫХ правил... здороваясь же с дамами? Тогда как – «Нет женщин – есть антимужчины», как благовествует Андрей Андреич, ныне покойный, а мы сюда добавим: Нет русских – есть антисемиты, уходящие время от времени под прикрытие «картавости»... ПОЧТА
[15] ...Who, impecunious then as a shell, Prefers the idleless idleness to a bummer Of the idle busyness as a tame mummer, Who, coming back home, can’t help but shed yell, - кто, бессребреник, словно раковина, предпочитает бездосужее безделье отстою пустопорожней деловитости приделанного клоуна, кто, заявившись наконец домой, не в силах сдержать истошных рыданий... АБ: «ИВОЛГИН»
[16] ...(Записки Этно-Религиозного Беженца?) АБ
[17] ...Он был знаком со всяческой травой И переведался на всех базарах С торговками из ведьм и самых старых, И вел цветковый сбор и листовой... И вот за медным самоваром с песней Он объяснял про свойства сих хвощей Возможно популярней и дайджестней… Хвалил употребленье овощей И плакал над печалию вещей От жалости - ну а с гармоньей, бес с ней! .
[18] ...(Записки этно-конфессионального изгнанника)... АБ
[19] Господь, создав Адама, наделил нашего «доброго человека» («разумного» добрый сам себе немедленно вслед за тем авансировал) – нюхом, вкусом, глазом, ухом (извините за рифму) температурной чувствительностью и даром слова... никак не можно даже помыслить, чтобы из данного боекомплекта что-либо за временем могло и выпасть... И всё-таки мы до сих пор волнуемся, когда бросаем восхищенный взгляд на муравейник сиречь термитник... готовы залить патокой или – в зависимости от темперамента – горчайшей желчью... несомненная «диавольщина»... зато - «демократия!»... «коллективизм!» ...«спокойтесь, други!» - никакого такого «Гагтунгра» - одна голая зависть и недомыслие... АБ
[20] ...«западные круги», запустившие несчастную историю c ethnic & religious refugees, получают ныне себе с тем весьма для них чувствительный геморрой... АБ
[21] ...Немного не поняла, однако. «Иволгин», ясно, что состоит из 29 «фрагментов». Но как язык у тебя, святый отче, повернулся назвать их 29-ю гранями «единого женского существа» – ума не приложу. Это что же – и Сальери, и Каин всё того же «женского существа - грани»? -С несомненностию, дочь моя. Даже и к гадалке ходить не нужно. И «Поэт». И «Генсек». И много еще кого. -А Иволгин? Неужто и он самый? -Иволгин? Иволгин, пожалуй, вот нет. Он их лечит. Методом психоанализа. -Кого «их» если там всегда «одна»? -Их там великое множество, но только одна из них и есть живая и подлинная. Остальные 28 суть плод бесовского наваждения. –«Аллах, ты насылаешь наважденья – Тебе за это вовсе не хвала!»? -Вот именно так. Но «Иволгин» заблуждается. Наваждения насылает не «Аллах». Глаз да глаз должен быть за глазом. Мозг объективирует то, что видит глаз. . . -Как это – глаз видит не то, что следует? -Что ты хочешь, дочь моя, – глаз слишком неверный орган. Он далеко не совершенен. Любит впадать в иллюзии. Возьми кинематограф. Возьми современную тележурналистику. Глаз принимает с удовольствием всё то, от чего иной, здравый, рассудок с омерзением бы отвернулся. -Как же увидеть Истину, Святый Отче? Вопрос мой отнюдь не праздный, как ты услышал бы от другой. Четверть века я пролежала в земле сырой – удивительно, как доселе насморка не схватила. . . -Смотри внимательнее, дочь моя Хэппи, уставя глаз твой из земли сырой в предмет твой. Истина себя обязательно явит. Спрашивай увиденное «А не истинно ли ты, мною видимое». Истина тебе и аукнется. . . Как же это, дочурка, тебя угораздило 25 лет в земле сырой пролежать и при этом – даже простудой никакой не заболеть. . . Сие мне вельми странно. -Как? Да никак. От сердечной тоски лечилась – не от хорошей жизни. . . -От хорошей жизни таким образом не излечишься. -Ты бы вот помог мне разобраться с моим Иволгиным – которая там в нём настоящая, чтобы я, не дай то Бог, кому из 28 ненастоящих чего не повредила. . . -Настоящая среди них – только ты. Ищи себя. -Ишь выдумал чего! Что же я – с самой собой царапаться буду!? . . . Алексей Бердников: ВТОРИЧНОЯВЛЕННАЯ ХЭППИ – диалоги с благочинным
[22] . . . единая строфа, набранная из 210 строк в пятистопных ямбах, рифмованных сонетно; внутри – 14 сонетов междуполагаются повторяющимся 14-ти строкам пятнадцатого (тн «магистрала” ) . . . АБ
[23] 13. LOOLOO LOOLOO Thus or rather thus Ivolgin was thinking while giving himself to his usual extra-literary occupations with patientship – now loquacious now dumb one - gliding with them chicken-poxed, whooping-coughed upon his clinical gondola along the bright gloss of the medical lagoon. This night Looloo, “his” Looloo was calling on him by “crawling”. To spend the night in his haystack. This his “haystack” - nil other as rubbish. What a monstrous dream… Here in Great Britain there are no earnest haystacks. Their haystacks never are piled up, but mechanically rolled. They let no possibility to creep into hay after having dug in. A serious big haystack – it’s Russia, her middle belt. The bright crescent of Andrei Tarkovskiy. But… to pass one’s night therein? Get settled for night, read before sleep Plautus at the pocket-star light… a kind of delirium, it were to appositely invent. But lo! She comes, the late one… like on Petrarch his Laure… that’s he who not vainly looked for… Petrarch… And what now? What for to come? But she was coming appositely – to recall him his own humbug once told to her at the “brazen songster and scene stealer”… But she herself said of things little reasonable… To only see this odd (to the local Rubinstein of London) “Russian translation from English”- “ Ah, there you are! . . . You’re none as a spoilt brat! ” - Looloo cried in a moment of delirium. -
“One leaping forth while one must still stay at… You’re watched, Great Moses – further – by your Miriam…” “I see…” - the Doctor said, - “As I quite eerie am… “A shallow mouth, hysterically red. . . ” “A shallow mouth, hysterically red…? - Looloo looked warily, the trouble-maker.
Her Quack saw wolfishly, in a jawbreaker… Spit lushly, wherewith summed up discourse read. . . The Doctor heavily sighed, took a sip of his cooling up tea… and demanded to summon down one next…
In Bibirevo, Moscow, they once dwelt… A couple treated by their humble healer. Sometimes I acted as well as their dealer And three-four times I was their shelterbelt. Even neither susceptible nor heartfelt - I wolfishly howled found them in a peeler, As well I was then an eternal kneeler Before her of they both – more bright and svelte. . . All pinky-white like leavened-dough’s solution, A shallow mouth, hysterically red, Eyes of pale azure, Renoir’s contribution – Her armpits, pubis hers - coloured capuchin They lived in perfect harmony – I said - A tender souls’ sweet couple – world’s ablution –
A tender souls’ sweet couple – world’s ablution - Like some few wedded people nowadays - If there is love on earth, they loved leastways - Each other as by Eros in commution. I read in the mad Edgar’s prosecution About the tender longing, in a blaze Of the wild ardent passions which still daze… Oh! Happiness… still as the lectrocution… Thus the curved scythe’s swing as calm put a welt, Not breaking their knot, did it tighter, rather, In the world, where the fiery winds don’t bother, But all is luxury, calm and greenbelt… And each one is congenial to another… In Bibirevo, Moscow, they once dwelt…
In Bibirevo, Moscow, they once dwelt… Where one could live along and breathe illusion… The izba’s log-work didn’t prevent any intrusion Of damages from out the outside world-veld. In the hall, in a glass-bowl, the jack smelt Under a rubber-plant - a friendly fusion Of things moving and stiff – quite one Carthusian - A tidy place yet and a one good dealt! What’s nearer to the heart of each good spieler Than a home hospitable to every guest Whose housewife isn’t a trivial concealer? Sometimes a quack there sat and had his rest – Why not? Wasn’t it, by Jove, a lovely nest - A couple treated by their humble healer?
A couple treated by their humble healer Recovered – mostly from the chill, the bad… By tea – if there was anything to add - He told tales making up like a mad sealer. He was existenceful like a four-wheeler (How could he edit, if not, his Note-Pad? ) - That lively eyes’ pair… positively mad… Lit with agile whims… undoubtedly stellar. The marvel of his character was that: The ever radiated goodness – right a squealer! A vivid glow… sometimes a squealing brat… Then – a church-goer, one devoted kneeler – And very socialized… if tête-à-tête… Sometimes he acted as well as their dealer –
Sometimes he acted as well as their dealer - Valued by them, and even kindly-thought, While ‘tween the themes that he into view brought He never was his own profession’s heeler. I’ll name her Looloo. I’m not a repealer Of previous affections whence was taught… His name was Raem. He was my very thought - Me being then none as a Poetry-Vealer. They are both handsome, both possess wit-celt, Both coalescent, both aged more than forty; Both didn’t survive the battle of the Scheldt… Neither of them – Public-Relations’ warty… A little culture-vultures, very sporty - And… three-four times I was their shelterbelt.
And three-four times I was their shelterbelt. They did their deals in a possible manner, What’s highly appreciated in our Manor, Though often calls forth a smile crooked or gelt. At one time she had been her Firm’s Roosevelt, But, at the advent of Bigwart-Caravanner, Demoted, she resigned, grown to a deadpanner. Raem had always been an unskilled Krefeld. . . Sometimes, I say, he displayed quite a dealt Standard of living… we all seem so queerly! An adolescent, he stayed cavalierly Under her balcony, bewitched or spelt! So every night in winter, as well-clearly! Even neither susceptible nor heartfelt –
Even neither susceptible nor heartfelt - The Doctor shed some tears about a virus Or other agent of disease desirous To evidently strip off patients’ pelt. He knew each blade of grass in our greenbelt Demanding satisfaction from each iris And took advices from witch and papyrus Without avoiding things bewitched or spelt. Now, at the brazen songster and scene stealer, He did a song and dance on those mare’s tails, Storytelling most clear in great revealer; Praised the use of vegetables (for the entrails! ) And shed tears over life’s cat-o-nine-tails And wolfishly howled found them in a peeler!
And wolfishly howled found them in a peeler… “I cry, you people, while I’m thinking of The finiteness of human hatred-love, Revealed in the most foul temper of wheeler. Either of yours - what for a nice appealer! Aren’t you in love then – as turtle and dove? ” - He ate their bread-and-butter well-thought-of And then resumed in his tune soft and velar – “And, suddenly (Ah, what’n improper word The “suddenly”! ) . . . (There he became one squealer) - Death’s Couriers - as dashed off from their cord! Isn’t an abuse? Faith-stumbling block! Absurd! . . . Without this conscience mine menaces’ furred As well I would be an eternal kneeler –
As well I was then an eternal kneeler To Love, - he said, - only when his rosebud Convey love to love, as do blood to blood… But devious is the eternal double-dealer. Hatred bears passion who becomes then ice. The affections ours – the eighth of the worlds marvels Courses our seas as once did pirate-carvels - To perpetrate the ignoble crime of dice. . . The least power had I, I would throw the belt To lewdness. . . ” “How then now, - Looloo retorted, - For each restriction here must be aborted… You know? ”. - “I don’t know nothing! ” he did pelt And shook his grass before her all unthwarted… Before her of they both – more bright and svelte. . .
Before her of they both – more bright and svelte - He started to dash off his deadly reasons: An incident, a lost chance from the off-seasons, A mean or insignificant hand-dealt. To all that she then shook her head in fault While saying: “These are nothing more than treasons - In sanctimonious lips of diocesans You’ll take no real fortress by the assault”. Into their unexpected allocution The Doctor and Lооlоо put in much fire, So much, that he, hunch-backed from his desire, To win - became as red as summer-choir; But she bloomed - a hydrangea-constitution - All pinky-white like leavened-dough’s solution…
All pinky-white like leavened-dough’s solution, She finished as exclaiming: “In love I’m! As the Black Girl never it was with rime! Beloved I’m – as Saint Luke by one Lucian! . . . ” “That’s nil but humbug! ” – the Quack’s attribution There chimed, - “But sexual bent, whim’s paradigm, Quite futile stuff and not to care a dime - Just as the every man’s in trash solution! ” “ Ah, there you are! . . . You’re none as a spoilt brat! ” - Looloo cried in a moment of delirium. - “One leaping forth while one must still stay at… You’re watched, Great Moses – further – by your Miriam…” “I see…” - the Doctor said, - “As I quite eerie am… “A shallow mouth, hysterically red. . . ”
“A shallow mouth, hysterically red…? - Looloo looked warily, the trouble-maker. Her Quack saw wolfishly, in a jawbreaker… Spit lushly, wherewith summed up discourse read. . . Dusk fell. He exited… sought it and fled To his haystack, whence had done his time-acre… Going to bed read Plautus, the Wiseacre, By flashlight. . . dug and crawled into his bed. . . Around, in a soft moonlight moire-delution, The fog was creeping… Ah, full moon’s delight! Ah, dormitory-charms on July night! Now he just by his ear of Rosicrucian Hears her steps on dew-grasses, all love-plight, - Eyes of pale azure, Renoir’s contribution –
Eyes of pale azure, Renoir’s contribution – The mucous membranes scarlet as a pulp. . . Turned to his lair: “Awaken? ” – did insculp… She crept in, just upon his heart, the elution Of ice and embers, lucid flesh-solution, Freeing her classical shape, at one gulp, From her fur coat, whose shortened nap of whelp Pleasantly tickled up his evolution. ”What a shame to recall your retribution! What rot you told me that time at your tea About love! What a dull solemnity? Are you now in a state of dissolution? ” A stricken match… one white-and-pink grantee… Her armpits, pubis hers - coloured capuchin…
“Her armpits, pubis hers - coloured capuchin”, - The Doctor thought. . . “That’s OK, but her hair. . . ” Whereas at glass-panes, right out of his lair, There was another talk in evolution. . . ”One paltry Doctor – worth an execution! What insolence! Do find him one in pair! And I did listen to… how did he dare! He’s to be fired - no deal his allocution! ” ”But what about our fungus? ” “Oh, my Lad, Shut up for I don’t want to hear about it! ” - And quite pathetically: ”Do breathe out it – You don’t love anymore! ” One reproach bad! And mostly improbable, though undoubted… They lived in perfect harmony – I said –
They lived in perfect harmony – I said - That’s why, scratching his head, in an excitement, He said, Fates had issued us the only indictment. . . “Swear, Darling! ” - She cried. He said: ”Don’t be sad! I’ll follow your pace unconcerned and glad, As thought as good the race done onto alightment. . . Your good or evil – I needn’t the other incitement: I swear to share your fate – one sane, one mad! ” They have been stricken by God’s resolution. Caron took them away to that still place, Where people haven’t funguses nor horse-race. As for the Doctor, he hadn’t dissolution That year… He thought considering their pace: A tender souls’ sweet couple… – world’s ablution… - Jan. 13 2011
“One leaping forth while one must still stay at… You’re watched, Great Moses – further – by your Miriam…” “I see…” - the Doctor said, - “As I quite eerie am… “A shallow mouth, hysterically red. . . ” “A shallow mouth, hysterically red…? - Looloo looked warily, the trouble-maker.
Her Quack saw wolfishly, in a jawbreaker… Spit lushly, wherewith summed up discourse read. . . The Doctor heavily sighed, took a sip of his cooling up tea… and demanded to summon down one next…
In Bibirevo, Moscow, they once dwelt… A couple treated by their humble healer. Sometimes I acted as well as their dealer And three-four times I was their shelterbelt. Even neither susceptible nor heartfelt - I wolfishly howled found them in a peeler, As well I was then an eternal kneeler Before her of they both – more bright and svelte. . . All pinky-white like leavened-dough’s solution, A shallow mouth, hysterically red, Eyes of pale azure, Renoir’s contribution – Her armpits, pubis hers - coloured capuchin They lived in perfect harmony – I said - A tender souls’ sweet couple – world’s ablution –
A tender souls’ sweet couple – world’s ablution - Like some few wedded people nowadays - If there is love on earth, they loved leastways - Each other as by Eros in commution. I read in the mad Edgar’s prosecution About the tender longing, in a blaze Of the wild ardent passions which still daze… Oh! Happiness… still as the lectrocution… Thus the curved scythe’s swing as calm put a welt, Not breaking their knot, did it tighter, rather, In the world, where the fiery winds don’t bother, But all is luxury, calm and greenbelt… And each one is congenial to another… In Bibirevo, Moscow, they once dwelt…
In Bibirevo, Moscow, they once dwelt… Where one could live along and breathe illusion… The izba’s log-work didn’t prevent any intrusion Of damages from out the outside world-veld. In the hall, in a glass-bowl, the jack smelt Under a rubber-plant - a friendly fusion Of things moving and stiff – quite one Carthusian - A tidy place yet and a one good dealt! What’s nearer to the heart of each good spieler Than a home hospitable to every guest Whose housewife isn’t a trivial concealer? Sometimes a quack there sat and had his rest – Why not? Wasn’t it, by Jove, a lovely nest - A couple treated by their humble healer?
A couple treated by their humble healer Recovered – mostly from the chill, the bad… By tea – if there was anything to add - He told tales making up like a mad sealer. He was existenceful like a four-wheeler (How could he edit, if not, his Note-Pad? ) - That lively eyes’ pair… positively mad… Lit with agile whims… undoubtedly stellar. The marvel of his character was that: The ever radiated goodness – right a squealer! A vivid glow… sometimes a squealing brat… Then – a church-goer, one devoted kneeler – And very socialized… if tête-à-tête… Sometimes he acted as well as their dealer –
Sometimes he acted as well as their dealer - Valued by them, and even kindly-thought, While ‘tween the themes that he into view brought He never was his own profession’s heeler. I’ll name her Looloo. I’m not a repealer Of previous affections whence was taught… His name was Raem. He was my very thought - Me being then none as a Poetry-Vealer. They are both handsome, both possess wit-celt, Both coalescent, both aged more than forty; Both didn’t survive the battle of the Scheldt… Neither of them – Public-Relations’ warty… A little culture-vultures, very sporty - And… three-four times I was their shelterbelt.
And three-four times I was their shelterbelt. They did their deals in a possible manner, What’s highly appreciated in our Manor, Though often calls forth a smile crooked or gelt. At one time she had been her Firm’s Roosevelt, But, at the advent of Bigwart-Caravanner, Demoted, she resigned, grown to a deadpanner. Raem had always been an unskilled Krefeld. . . Sometimes, I say, he displayed quite a dealt Standard of living… we all seem so queerly! An adolescent, he stayed cavalierly Under her balcony, bewitched or spelt! So every night in winter, as well-clearly! Even neither susceptible nor heartfelt –
Even neither susceptible nor heartfelt - The Doctor shed some tears about a virus Or other agent of disease desirous To evidently strip off patients’ pelt. He knew each blade of grass in our greenbelt Demanding satisfaction from each iris And took advices from witch and papyrus Without avoiding things bewitched or spelt. Now, at the brazen songster and scene stealer, He did a song and dance on those mare’s tails, Storytelling most clear in great revealer; Praised the use of vegetables (for the entrails! ) And shed tears over life’s cat-o-nine-tails And wolfishly howled found them in a peeler!
And wolfishly howled found them in a peeler… “I cry, you people, while I’m thinking of The finiteness of human hatred-love, Revealed in the most foul temper of wheeler. Either of yours - what for a nice appealer! Aren’t you in love then – as turtle and dove? ” - He ate their bread-and-butter well-thought-of And then resumed in his tune soft and velar – “And, suddenly (Ah, what’n improper word The “suddenly”! ) . . . (There he became one squealer) - Death’s Couriers - as dashed off from their cord! Isn’t an abuse? Faith-stumbling block! Absurd! . . . Without this conscience mine menaces’ furred As well I would be an eternal kneeler –
As well I was then an eternal kneeler To Love, - he said, - only when his rosebud Convey love to love, as do blood to blood… But devious is the eternal double-dealer. Hatred bears passion who becomes then ice. The affections ours – the eighth of the worlds marvels Courses our seas as once did pirate-carvels - To perpetrate the ignoble crime of dice. . . The least power had I, I would throw the belt To lewdness. . . ” “How then now, - Looloo retorted, - For each restriction here must be aborted… You know? ”. - “I don’t know nothing! ” he did pelt And shook his grass before her all unthwarted… Before her of they both – more bright and svelte. . .
Before her of they both – more bright and svelte - He started to dash off his deadly reasons: An incident, a lost chance from the off-seasons, A mean or insignificant hand-dealt. To all that she then shook her head in fault While saying: “These are nothing more than treasons - In sanctimonious lips of diocesans You’ll take no real fortress by the assault”. Into their unexpected allocution The Doctor and Lооlоо put in much fire, So much, that he, hunch-backed from his desire, To win - became as red as summer-choir; But she bloomed - a hydrangea-constitution - All pinky-white like leavened-dough’s solution…
All pinky-white like leavened-dough’s solution, She finished as exclaiming: “In love I’m! As the Black Girl never it was with rime! Beloved I’m – as Saint Luke by one Lucian! . . . ” “That’s nil but humbug! ” – the Quack’s attribution There chimed, - “But sexual bent, whim’s paradigm, Quite futile stuff and not to care a dime - Just as the every man’s in trash solution! ” “ Ah, there you are! . . . You’re none as a spoilt brat! ” - Looloo cried in a moment of delirium. - “One leaping forth while one must still stay at… You’re watched, Great Moses – further – by your Miriam…” “I see…” - the Doctor said, - “As I quite eerie am… “A shallow mouth, hysterically red. . . ”
“A shallow mouth, hysterically red…? - Looloo looked warily, the trouble-maker. Her Quack saw wolfishly, in a jawbreaker… Spit lushly, wherewith summed up discourse read. . . Dusk fell. He exited… sought it and fled To his haystack, whence had done his time-acre… Going to bed read Plautus, the Wiseacre, By flashlight. . . dug and crawled into his bed. . . Around, in a soft moonlight moire-delution, The fog was creeping… Ah, full moon’s delight! Ah, dormitory-charms on July night! Now he just by his ear of Rosicrucian Hears her steps on dew-grasses, all love-plight, - Eyes of pale azure, Renoir’s contribution –
Eyes of pale azure, Renoir’s contribution – The mucous membranes scarlet as a pulp. . . Turned to his lair: “Awaken? ” – did insculp… She crept in, just upon his heart, the elution Of ice and embers, lucid flesh-solution, Freeing her classical shape, at one gulp, From her fur coat, whose shortened nap of whelp Pleasantly tickled up his evolution. ”What a shame to recall your retribution! What rot you told me that time at your tea About love! What a dull solemnity? Are you now in a state of dissolution? ” A stricken match… one white-and-pink grantee… Her armpits, pubis hers - coloured capuchin…
“Her armpits, pubis hers - coloured capuchin”, - The Doctor thought. . . “That’s OK, but her hair. . . ” Whereas at glass-panes, right out of his lair, There was another talk in evolution. . . ”One paltry Doctor – worth an execution! What insolence! Do find him one in pair! And I did listen to… how did he dare! He’s to be fired - no deal his allocution! ” ”But what about our fungus? ” “Oh, my Lad, Shut up for I don’t want to hear about it! ” - And quite pathetically: ”Do breathe out it – You don’t love anymore! ” One reproach bad! And mostly improbable, though undoubted… They lived in perfect harmony – I said –
They lived in perfect harmony – I said - That’s why, scratching his head, in an excitement, He said, Fates had issued us the only indictment. . . “Swear, Darling! ” - She cried. He said: ”Don’t be sad! I’ll follow your pace unconcerned and glad, As thought as good the race done onto alightment. . . Your good or evil – I needn’t the other incitement: I swear to share your fate – one sane, one mad! ” They have been stricken by God’s resolution. Caron took them away to that still place, Where people haven’t funguses nor horse-race. As for the Doctor, he hadn’t dissolution That year… He thought considering their pace: A tender souls’ sweet couple… – world’s ablution… - Jan. 13 2011
[24] ...Ни одну из самых простых песен, которую обычно свободно пели дети такого же возраста, эти учащиеся спеть не могли. Они «гудели» на звуках примерно, на кварту или квинту ниже обычного естественного для их возраста тона (вместо фа1-ля1 пели до1-ре1, и даже си бемоль-си малой октавы)...
...Вместе с тем педагоги, серьёзно, с любовью относящиеся к своему делу, неоднократно замечали, что многие, на первый взгляд, музыкально-неспособные дети не только любят слушать музыку, но любят петь и поют с увлечением (если ещё неокончательно внушили мысль, что они «не имеют права» петь)... Шенгеля Наталья Алексеевна Луганский областной колледж культуры и искусств Специальность «Музыкальное искусство» Специализация «Эстрадный вокал»...
...Вместе с тем педагоги, серьёзно, с любовью относящиеся к своему делу, неоднократно замечали, что многие, на первый взгляд, музыкально-неспособные дети не только любят слушать музыку, но любят петь и поют с увлечением (если ещё неокончательно внушили мысль, что они «не имеют права» петь)... Шенгеля Наталья Алексеевна Луганский областной колледж культуры и искусств Специальность «Музыкальное искусство» Специализация «Эстрадный вокал»...
[25] ...Осмелюсь высказать смелое суждение об окончательном выезде Равиля с Московского подворья. Нас покидал не Равиль, кинула нас Лидия Николаевна. Этот их счастливый «улет» обещал помолодевшим сорокалеткам долгие годы счастия во взаимной любви, возможной на земли только если она творится вдали от «неистребимой скудости Москвы» и москвичей – добавлю от себя. «Завещание» содержит многие блистательные страницы авиа-«скитаний» наших Juifs-errants по планете Земля. Альбомы фотографий в разных уголках мира являют нам приятную упитанную породистую красивую чету. Лидия Николаевна загадочно улыбается. Равиль Раисович деловито серьезен. «Письма» говорят о причине этой серьезности – под «огнем» камеры ему всё больше думается о Единстве. И о том, что Единство недостижимо – теперь, как и некогда тогда. И в ум входит всё чаще мысль о неизбывном Одиночестве. . . Алексей Бердников: ЛЮБОВЬ И СМЕРТЬ РАВИЛЯ БУХАРАЕВА
[26] ...по поводу «моды, сеющей одни раздоры», интересно замечено в знаменитом стихотворении Шиллера, воспевающем будто бы «радость» (которую дирижер Л. Бернстайн в берлинском концерте по случаю недавнего стенониспровержения смело интеpпретировал как «вольность» - Freiheit? Вольность). -Шарм твой цельность обещает Модой кинутому в слом. Братством мир наш не нищает Осенен твоим крылом...- (Перевод с нем. -мой. АБ). Стало быть - Freiheit? Вольность (равно, как и Freude? Радость). Вдохновясь от Достоевского, будто бы «красота спасет мир», отчего бы нам не продолжить этот хорейный ряд удачных замен? Итак: Schönheit? Прелесть. Glaube? Вера. Начальные строки оды Шиллера (к чему-то там) выглядят, с вашего позволения, так: «Нечто! Искра ты Олимпа Иль Элизиума дщерь...» Glaube, однако же, мужского рода... тогда: «Некий! Огнь ли ты с Олимпа? Иль Элизиума сын?... На оба эти вопроса – следует неизменно отрицательный ответ... но что же там в зачатке? Freiheit? Вольность? – пόшло до чрезвычайности – сл.концерт, заданный великолепным маэстро Бернстайном... ну и конечно же – никакая не Freude? Радость? – слабовато, надо сказать... для искры Олимпа... Элизиума дщери, тем более... Wonne! Ну, наконец-то... СЛОВО найдено. Так и долόжите вашему Шиллеру (блаженство острого наслаждения)... АБ
[27][1] . . . ошибочка: Питерскую знакомую зовут Леной Рабинович!
[28] ...коммунистическое правительство России, вопреки собственным интересам, перекрывая пути генетикам\кибернетикам, действовало, сие поразительно парадоксально, как бы в духе Православного церковного предания... если предыдущая раса разумных существ пришла к идее искусственного мозга и клонированию живого – нет ничего странного, что они не оставили следов на лице Земли... так называемый Человек Разумный есть прежде всего Этическое Живое, если вы убираете первое – тут как тут и апокалипсис... АБ
[29] . . . единая строфа, набранная из 210 строк в пятистопных ямбах, рифмованных сонетно; внутри – 14 сонетов междуполагаются повторяющимся 14-ти строкам пятнадцатого (тн «магистрала” ) . . . АБ
[30] ...одна и та же нежно-банальная слабо варьируемая мужская сентенция – назойливо вписывает себя в положения, весьма слабо сочетаемые с такими вот привычными женскому уху банальными нежностями. Надо сказать, что основная «хитрость» сюжетистого часового механизма – некий выплеск безудержной женской психеи на пейзажах отдыха, связанного с внезапным бездельем по приезде героини на новое для нее место. Женщина, приезжающая для встречи с любовником в незнакомый приморский город, где на ее имя выписан уютный гостиничный номер, имеет в аккурат в своем распоряжении пространство этого номера и время до утра следующего дня, для того чтобы присмотреться к этому, отсутствующему теперь, любимому человеку и своему чувству к нему. Неожиданно для нее самой, душа ее оказывается вывернутой наизнанку, и слова любовника, которых она от него привычно ждет, - предстают ей далеко не в радужном свете... АБ
[31] 14. THE SENTIMENTAL JOURNEY THE SETIMENTAL JOURNEY (a sentimental journey to… Las Vegas! ) So sadly but serenely she conceives… “It’s so sad, but she’s serenely pregnant…” - so communicates to us the computer-in-laid translator into Russian, seriously concerned (everything in this best one of all the worlds goes up to the best) . So, but I can’t laugh… laugh gives me pain (quinsy) . Pregnant or not (all the more if pregnant) Evelynne comes at the far off for us nowadays Black Sea resort to fight back her instable happiness. Her picture here becomes incredibly profound. An amiable panorama of the nocturne Koktebel makes upon her all resumed loathsome impression…
Where sloping clefts and mounts are somewhat hiding Her sapphire-like gaze is roaming about. There’s in it rapture, which her eyes do spout With hint of blame for people undividing. The expanses are so blue; greens are inviting, Rocks are so loggy – clouds on them so stout…Why these stars’ and bird-choirs’ a gorgeous rout, When her sweetheart and her lots aren’t songwriting? - So sadly, yet serenely she conceives. The Doctor will not tarry to reveal him, Quite setting in concrete. Just as she cleaves The rocks, so baldly gleaming, does unseal him, In vain, she’s sure, from her eyes it does steal him Their Swiss house with wide overhanging eaves –
She understands the false natural beauties’ scenery is cancelling from view some pictures of an irrepressible carouse. A Caucasian intellectual introduces himself to her. He confides the woman his curriculum full of troubles. Not long before they met he had brought here his passionately beloved young wife to pass there their vacation… and he now remains deprived of her. Evelynne has no time to explain his guest her reason for visiting “this” Koktebel, that’s why she all of a sudden stresses her circumstances of being married and faithful to husband. The latter reference (we know that) is far off being thus. She retains it precious to delineate that males who deserved such hot love evidently don’t exist on earth. The belated Evelynne’s guest recounts to her that all the gamblers’ dens in Koktebel are as long “seized” by one coming here from Moscow in summer self activated “doctor” named “Ivolgin” who had “reduced forest into wood for burning…” This terrible people has criminal bonds all around the world, one of his staffs situating in London. Evelynne, with a strangled windpipe, is listening to the Caucasian. She as long had been intuiting her lover had some terrific riddle related to his numerous disappearing and finding… but – that his “double bottom” were so fascinatingly awful – she has seen that only now. Her project suddenly ripens. She must find her beloved and save him… Or… perish for her chum’s sake and together with him…
My gaze is lost; I watch the salt mix-farming Conveying into a full moon glance – the sun, And bird’s song in their usual morning fun - In our circumstances – things quite alarming… But there it happens what’s mostly disarming – In a moth-coloured suit her loving-one Enters from windowpanes and talks, light-won:“Ah! Here’s the spring sun sheeting Princess Charming - I had been looking for. Quite oversize I’m happy… though I’m here by intuition, I’ve brought here all to a solemn tea-tradition And an abundant hail of tears from the eyes. . . ” The harmony of hearts, our best addition, Imparts here map reliefs which emphasize.
Thus is the “roll-out” of this marvelous Russian novella, Berdnikov’s novella “The Sentimental Journey” where the weaving plot craft doesn’t rest behind from out rhyming rhythm creating, and “feminine Psyche displaying” hardly concedes to the best samples of the Turgenevian prose. At the end of the story the curtain heavily falls as one sentenced head from its block. We hear – The harmony of hearts, our best addition, Imparts here map reliefs which emphasize. Do we believe to the “epitome”? The author wants to make us believe… Do the both protagonists surely do?
Where sloping clefts and mounts are some eyes-hiding Their Swiss house with wide overhanging eaves - I’m coming into view of these sweet thieves - I notice a camp bed, one so inviting. . . But Sweetheart mine? So wolfishly exciting… Does he know how I loved him all these eves! I glare at that insulting (it relieves), I’m smiling, but my countenance isn’t joyriding. He says: “You’re out of place here, dear Blue-eyes! My Long-desired, previously unalarming! ”“No trouble, Dear! Sleep unalarmed, my Charming! ” – And I leave for the rain and falling flies, My gaze is lost; I watch the salt mix-farming Imparting map reliefs which emphasize.
“Imparting map reliefs which emphasize - It comes the sea! - She immediately stated. - “I’m coming, guys, I’m coming unbelated. It’s Koktebel? But no clouds anywise! ” Her locomotive put on steamy guise Ran off its track by Skies prepostulated. She found her blessed hotel booking-related - In floods of stairs, green willows, crooked bonsais. She’s shown to her room by men lawabiding One furnished, wall-stuffed and Empire-decored Spreading its heavy carpets quite confiding, - Where once upon a time Il’ich had burred, And wandered pondering upon his surd, Where sloping clefts and mounts are somewhat hiding…
Where sloping clefts and mounts are somewhat hiding Her sapphire-like gaze is roaming about. There’s in it rapture, which her eyes do spout With hint of blame for people undividing. The expanses are so blue; greens are inviting, Rocks are so loggy – clouds on them so stout… Why these stars’ and bird-choirs’ a gorgeous rout, When her sweetheart and her lots aren’t songwriting? - So sadly, yet serenely she conceives. The Doctor will not tarry to reveal him, Quite setting in concrete. Just as she cleaves The rocks, so baldly gleaming, does unseal him, In vain, she’s sure, from her eyes it does steal him Their Swiss house with wide overhanging eaves –
“Their Swiss house with wide overhanging eaves - May now be entered? ”- One asked in Caucasian. Her face expressed somewhat of bad dissuasion. “Do come in! ” – She with anger, speaking breves. The entered one wasn’t one coming from shirt-sleeves - Just the other, with his chin shaved to abrasion. But despite that deplorable corrasion – He funny smiled, which made her poke no peeves. ”What winds bring me my dearest? What you heaves? ” Quoth he quite shyly: “That’s, ma’am the world’s sadness! ” “You hope to find here someone full of gladness? ” But he just begged: “I’m not one who aggrieves! Don’t banish me… You’ll drive me into madness… I’m coming into view of these sweet thieves” –
“I’m coming into view of these sweet thieves - Isn’t Koktebel this place? ” - “So I opinion…” “It’s overpeopled with playboy-and-minion; Here all live reaving, I mean, - lives and reaves. I came here with my wife… one who retrieves Prey to whom hunts… proud as an Abyssinian. Ah! I wasn’t none, but only a trivial pinion One selfconceiting, who then sweats and steeves”. Quoth she, her gaze shadowed by a dim backbiting, “I am just a wife, owing man love and faith, Even if a man’s endurance isn’t prizefighting, He comes home in no time, the incivil wraith… But if I turn there without call nor scathe - I notice a camp bed, one so inviting. . .
I notice a camp bed, one so inviting. . . And him elated without any cause. . . ” “A man feels desolate on diapause, - Quoth the Caucasian, - If one’s loose-abiding. ” ”My visit here, - quoth she, - isn’t one joyriding, If I tell things – that’s not to merely clause, – I’m checking for a guy in Crimean gauze, - Just seeing me, he’ll grow mad at the tiding. A Kiddy-Quack, not at all non-dividing, He rhymes, write prose, loves plants and clever gals, He read at Oxford over retinals And twice he’s shot through in kidnappers’ fighting. He’s Ivolgin – he’s nothing more or else - But Sweetheart mine… So wolfishly exciting…”
“Ah! Sweetheart yours? So wolfishly exciting… What do I hear! ” “You know him? ” “Little, nil Be to say “know”… A “Quack” of ones who kill As easily a strict nurse makes some chiding. You say – twice shot through – and I do believe… Why then to hush the knife’s touchs to his body? He has it best than Dentatus, Mavrodi, More vivid ones than whoever did leave… He comes here not to rest nor to count leaves… He reduced forest into wood for burning…. But to milk grazing herds of tutes and thieves… Sure, everyone must have some way for earning…” Quoth she: “I never stopped on this field learning - Does he know how I loved him all these eves?
Does he know how I loved him all these eves? If so - I do redeem him! He’s delivered! And you’re a liar, sir, and whence you flivvered Thence you now go with your set to heaves…” “You, ma’am, mistake for a frame-up my peeves – Quoth he – Doc isn’t a handsome present giver, He’s what he’s – one bad troubles Guadalquivir Whose the only name sticks and profoundly grieves. Two opposites once had come joint, two sleeves - My wife and me. . . we have been just a sample Of couple, nice, off the mob’s usual trample; Time brought us child, one thread of our two sheaves - To soon make my heart woe, alas – more ample! Excuse my unfeigned tear! (it so relieves! ) ”
“One uninvited tear… but it relieves! ” - And without wiping up those tears, the oncomer Angrily yelled: “Oh most infamous mummer! Ye who dishonoures, rapes and… and bereaves! ” Quoth she: ”It couldn’t be worse! It little leaves! Will you revenge your kid? I guess the bummer Is off with that? Male, female one? What summer! ” “No! - shrieks the wretched, with some “by-your-leave”s. – My wife fell in love with that crime-abiding! Now childless, widowed I’m! … and unemployed! ” And - into a laughter burst he. “I’m annoyed”, - Quoth she. Quoth he reaches her some pictures biting – With my physiognomy on bad android… I’m smiling, but my countenance isn’t joyriding.
I’m smiling, but my countenance isn’t joyriding. And more - I’m pictured like a skeleton; Wherenear two bones-frame works aged back and on - Near the bed, in its nudity abiding. “Here both my dear… in Ultraviolet – He said, - I’m sure you would need both or either. You don’t? Oh, I’m so sorry! I’d do neither! He’s so corrupt to be hanged, my vedette! ” Here Ev’lynne’s guest gave some sign to arise, Climbed up the wall and slid out good and flatly Through a small chink… the pillow moistened wetly. Into the window rolled an oversize Of the full Ocean Moon… blood-waves pulsed rattly Saying: “You’re out of place here, dear Blue-eyes!”
Saying: “You’re out of place here, dear Blue-eyes! - She arose from bed. – As well as your illusions. They may be useful hints and true allusions, But let us hate them since the sun does rise. ” She quitted home for garden under skies With stars, vine-tendrils and wet winds’ infusions. A distant bungalow made light-protrusions – She paced thereto rejecting alibis. After three thousand feet trot, breath-disarming, She came to be in front of a chalet Clinging among pine trees to a rock, much charming. She came into the light from the open gray. And there he was. And he told her: “Allez, My Long-desired, previously unalarming!
My Long-desired, previously unalarming! How much I’ve missed you, my whimsical dove! How grateful I’m to my stern Tutor Love, To haven’t been banished out from his sweet farming! ” She troublingly required: “So little harming Her stocks for him now that’s why he’s worn of The impudent wench and her babe well-thought-of - That’s he now sees so trustful, so disarming? ” “Ah! Rubbish people keep on rubbish talk! - Quoth he, furrowing his brow in big sorrow. - Gals are gals, guys are guys. . . even isn’t yet morrow. Don’t quit me yet, oh, dally… Oh! Don’t stalk… My Long-desired, previously unalarming! ” - “No trouble, Dear! Sleep unalarmed, my Charming! –
No trouble, Dear! Sleep unalarmed, my Charming! ” – And winds receive her at their bayonet point… Both his wives peer out from their hands disjoint: “Isn’t then she rabid? Isn’t then that alarming? ” And both his women have vine-calloused fingers, Their hairs as well their dresses shortly cut, Their bodies and complexions snow-white, but How meek are they! As one in his school lingers. They now want him to be a guy among guys, To after say may be: “Caren’t! Let him perish! ” And then it comes the priest – of some his parish, And then they rustle wings, thine wives-magpies, To split in the thin air, at all nightmarish… And I leave for the rain and falling flies,
And I leave for the rain and falling flies, - Being forced to turn inside by two shy creatures Whose piercing wings add to the attires some features Completely “unrecherché” – of Paradise. They’re speaking idistinctly and demise For an Invisible, in twilight bleachers… Soar among dark crows’ cries and sea-gulls screechers In dawn’s approaching light… and digitize… Bringing away his shroud out of the charming Deceiving valley, the cloths of that one Whose laughter healed you in a way alarming… A sinner, he’s no more… He doesn’t keep on… To catch a trace of him forever gone – My gaze is lost; I watch the salt mix-farming…
My gaze is lost; I watch the salt mix-farming Conveying into a full moon glance – the sun, And bird’s song in their usual morning fun - In our circumstances – things quite alarming… But there it happens what mostly disarming – In a moth-coloured suit her loving-one Enters from windowpanes and talks, light-won: “Ah! Here’s the spring sun sheeting Princesse Charming! I had been looking for. Quite oversize I’m happy… though I’m here by intuition, I’ve brought here all to a solemn tea-tradition And an abundant hail of tears from the eyes. . . ” The harmony of hearts, our best addition, Imparts here map reliefs which emphasize. Jan. 23 2011
Where sloping clefts and mounts are somewhat hiding Her sapphire-like gaze is roaming about. There’s in it rapture, which her eyes do spout With hint of blame for people undividing. The expanses are so blue; greens are inviting, Rocks are so loggy – clouds on them so stout…Why these stars’ and bird-choirs’ a gorgeous rout, When her sweetheart and her lots aren’t songwriting? - So sadly, yet serenely she conceives. The Doctor will not tarry to reveal him, Quite setting in concrete. Just as she cleaves The rocks, so baldly gleaming, does unseal him, In vain, she’s sure, from her eyes it does steal him Their Swiss house with wide overhanging eaves –
She understands the false natural beauties’ scenery is cancelling from view some pictures of an irrepressible carouse. A Caucasian intellectual introduces himself to her. He confides the woman his curriculum full of troubles. Not long before they met he had brought here his passionately beloved young wife to pass there their vacation… and he now remains deprived of her. Evelynne has no time to explain his guest her reason for visiting “this” Koktebel, that’s why she all of a sudden stresses her circumstances of being married and faithful to husband. The latter reference (we know that) is far off being thus. She retains it precious to delineate that males who deserved such hot love evidently don’t exist on earth. The belated Evelynne’s guest recounts to her that all the gamblers’ dens in Koktebel are as long “seized” by one coming here from Moscow in summer self activated “doctor” named “Ivolgin” who had “reduced forest into wood for burning…” This terrible people has criminal bonds all around the world, one of his staffs situating in London. Evelynne, with a strangled windpipe, is listening to the Caucasian. She as long had been intuiting her lover had some terrific riddle related to his numerous disappearing and finding… but – that his “double bottom” were so fascinatingly awful – she has seen that only now. Her project suddenly ripens. She must find her beloved and save him… Or… perish for her chum’s sake and together with him…
My gaze is lost; I watch the salt mix-farming Conveying into a full moon glance – the sun, And bird’s song in their usual morning fun - In our circumstances – things quite alarming… But there it happens what’s mostly disarming – In a moth-coloured suit her loving-one Enters from windowpanes and talks, light-won:“Ah! Here’s the spring sun sheeting Princess Charming - I had been looking for. Quite oversize I’m happy… though I’m here by intuition, I’ve brought here all to a solemn tea-tradition And an abundant hail of tears from the eyes. . . ” The harmony of hearts, our best addition, Imparts here map reliefs which emphasize.
Thus is the “roll-out” of this marvelous Russian novella, Berdnikov’s novella “The Sentimental Journey” where the weaving plot craft doesn’t rest behind from out rhyming rhythm creating, and “feminine Psyche displaying” hardly concedes to the best samples of the Turgenevian prose. At the end of the story the curtain heavily falls as one sentenced head from its block. We hear – The harmony of hearts, our best addition, Imparts here map reliefs which emphasize. Do we believe to the “epitome”? The author wants to make us believe… Do the both protagonists surely do?
Where sloping clefts and mounts are some eyes-hiding Their Swiss house with wide overhanging eaves - I’m coming into view of these sweet thieves - I notice a camp bed, one so inviting. . . But Sweetheart mine? So wolfishly exciting… Does he know how I loved him all these eves! I glare at that insulting (it relieves), I’m smiling, but my countenance isn’t joyriding. He says: “You’re out of place here, dear Blue-eyes! My Long-desired, previously unalarming! ”“No trouble, Dear! Sleep unalarmed, my Charming! ” – And I leave for the rain and falling flies, My gaze is lost; I watch the salt mix-farming Imparting map reliefs which emphasize.
“Imparting map reliefs which emphasize - It comes the sea! - She immediately stated. - “I’m coming, guys, I’m coming unbelated. It’s Koktebel? But no clouds anywise! ” Her locomotive put on steamy guise Ran off its track by Skies prepostulated. She found her blessed hotel booking-related - In floods of stairs, green willows, crooked bonsais. She’s shown to her room by men lawabiding One furnished, wall-stuffed and Empire-decored Spreading its heavy carpets quite confiding, - Where once upon a time Il’ich had burred, And wandered pondering upon his surd, Where sloping clefts and mounts are somewhat hiding…
Where sloping clefts and mounts are somewhat hiding Her sapphire-like gaze is roaming about. There’s in it rapture, which her eyes do spout With hint of blame for people undividing. The expanses are so blue; greens are inviting, Rocks are so loggy – clouds on them so stout… Why these stars’ and bird-choirs’ a gorgeous rout, When her sweetheart and her lots aren’t songwriting? - So sadly, yet serenely she conceives. The Doctor will not tarry to reveal him, Quite setting in concrete. Just as she cleaves The rocks, so baldly gleaming, does unseal him, In vain, she’s sure, from her eyes it does steal him Their Swiss house with wide overhanging eaves –
“Their Swiss house with wide overhanging eaves - May now be entered? ”- One asked in Caucasian. Her face expressed somewhat of bad dissuasion. “Do come in! ” – She with anger, speaking breves. The entered one wasn’t one coming from shirt-sleeves - Just the other, with his chin shaved to abrasion. But despite that deplorable corrasion – He funny smiled, which made her poke no peeves. ”What winds bring me my dearest? What you heaves? ” Quoth he quite shyly: “That’s, ma’am the world’s sadness! ” “You hope to find here someone full of gladness? ” But he just begged: “I’m not one who aggrieves! Don’t banish me… You’ll drive me into madness… I’m coming into view of these sweet thieves” –
“I’m coming into view of these sweet thieves - Isn’t Koktebel this place? ” - “So I opinion…” “It’s overpeopled with playboy-and-minion; Here all live reaving, I mean, - lives and reaves. I came here with my wife… one who retrieves Prey to whom hunts… proud as an Abyssinian. Ah! I wasn’t none, but only a trivial pinion One selfconceiting, who then sweats and steeves”. Quoth she, her gaze shadowed by a dim backbiting, “I am just a wife, owing man love and faith, Even if a man’s endurance isn’t prizefighting, He comes home in no time, the incivil wraith… But if I turn there without call nor scathe - I notice a camp bed, one so inviting. . .
I notice a camp bed, one so inviting. . . And him elated without any cause. . . ” “A man feels desolate on diapause, - Quoth the Caucasian, - If one’s loose-abiding. ” ”My visit here, - quoth she, - isn’t one joyriding, If I tell things – that’s not to merely clause, – I’m checking for a guy in Crimean gauze, - Just seeing me, he’ll grow mad at the tiding. A Kiddy-Quack, not at all non-dividing, He rhymes, write prose, loves plants and clever gals, He read at Oxford over retinals And twice he’s shot through in kidnappers’ fighting. He’s Ivolgin – he’s nothing more or else - But Sweetheart mine… So wolfishly exciting…”
“Ah! Sweetheart yours? So wolfishly exciting… What do I hear! ” “You know him? ” “Little, nil Be to say “know”… A “Quack” of ones who kill As easily a strict nurse makes some chiding. You say – twice shot through – and I do believe… Why then to hush the knife’s touchs to his body? He has it best than Dentatus, Mavrodi, More vivid ones than whoever did leave… He comes here not to rest nor to count leaves… He reduced forest into wood for burning…. But to milk grazing herds of tutes and thieves… Sure, everyone must have some way for earning…” Quoth she: “I never stopped on this field learning - Does he know how I loved him all these eves?
Does he know how I loved him all these eves? If so - I do redeem him! He’s delivered! And you’re a liar, sir, and whence you flivvered Thence you now go with your set to heaves…” “You, ma’am, mistake for a frame-up my peeves – Quoth he – Doc isn’t a handsome present giver, He’s what he’s – one bad troubles Guadalquivir Whose the only name sticks and profoundly grieves. Two opposites once had come joint, two sleeves - My wife and me. . . we have been just a sample Of couple, nice, off the mob’s usual trample; Time brought us child, one thread of our two sheaves - To soon make my heart woe, alas – more ample! Excuse my unfeigned tear! (it so relieves! ) ”
“One uninvited tear… but it relieves! ” - And without wiping up those tears, the oncomer Angrily yelled: “Oh most infamous mummer! Ye who dishonoures, rapes and… and bereaves! ” Quoth she: ”It couldn’t be worse! It little leaves! Will you revenge your kid? I guess the bummer Is off with that? Male, female one? What summer! ” “No! - shrieks the wretched, with some “by-your-leave”s. – My wife fell in love with that crime-abiding! Now childless, widowed I’m! … and unemployed! ” And - into a laughter burst he. “I’m annoyed”, - Quoth she. Quoth he reaches her some pictures biting – With my physiognomy on bad android… I’m smiling, but my countenance isn’t joyriding.
I’m smiling, but my countenance isn’t joyriding. And more - I’m pictured like a skeleton; Wherenear two bones-frame works aged back and on - Near the bed, in its nudity abiding. “Here both my dear… in Ultraviolet – He said, - I’m sure you would need both or either. You don’t? Oh, I’m so sorry! I’d do neither! He’s so corrupt to be hanged, my vedette! ” Here Ev’lynne’s guest gave some sign to arise, Climbed up the wall and slid out good and flatly Through a small chink… the pillow moistened wetly. Into the window rolled an oversize Of the full Ocean Moon… blood-waves pulsed rattly Saying: “You’re out of place here, dear Blue-eyes!”
Saying: “You’re out of place here, dear Blue-eyes! - She arose from bed. – As well as your illusions. They may be useful hints and true allusions, But let us hate them since the sun does rise. ” She quitted home for garden under skies With stars, vine-tendrils and wet winds’ infusions. A distant bungalow made light-protrusions – She paced thereto rejecting alibis. After three thousand feet trot, breath-disarming, She came to be in front of a chalet Clinging among pine trees to a rock, much charming. She came into the light from the open gray. And there he was. And he told her: “Allez, My Long-desired, previously unalarming!
My Long-desired, previously unalarming! How much I’ve missed you, my whimsical dove! How grateful I’m to my stern Tutor Love, To haven’t been banished out from his sweet farming! ” She troublingly required: “So little harming Her stocks for him now that’s why he’s worn of The impudent wench and her babe well-thought-of - That’s he now sees so trustful, so disarming? ” “Ah! Rubbish people keep on rubbish talk! - Quoth he, furrowing his brow in big sorrow. - Gals are gals, guys are guys. . . even isn’t yet morrow. Don’t quit me yet, oh, dally… Oh! Don’t stalk… My Long-desired, previously unalarming! ” - “No trouble, Dear! Sleep unalarmed, my Charming! –
No trouble, Dear! Sleep unalarmed, my Charming! ” – And winds receive her at their bayonet point… Both his wives peer out from their hands disjoint: “Isn’t then she rabid? Isn’t then that alarming? ” And both his women have vine-calloused fingers, Their hairs as well their dresses shortly cut, Their bodies and complexions snow-white, but How meek are they! As one in his school lingers. They now want him to be a guy among guys, To after say may be: “Caren’t! Let him perish! ” And then it comes the priest – of some his parish, And then they rustle wings, thine wives-magpies, To split in the thin air, at all nightmarish… And I leave for the rain and falling flies,
And I leave for the rain and falling flies, - Being forced to turn inside by two shy creatures Whose piercing wings add to the attires some features Completely “unrecherché” – of Paradise. They’re speaking idistinctly and demise For an Invisible, in twilight bleachers… Soar among dark crows’ cries and sea-gulls screechers In dawn’s approaching light… and digitize… Bringing away his shroud out of the charming Deceiving valley, the cloths of that one Whose laughter healed you in a way alarming… A sinner, he’s no more… He doesn’t keep on… To catch a trace of him forever gone – My gaze is lost; I watch the salt mix-farming…
My gaze is lost; I watch the salt mix-farming Conveying into a full moon glance – the sun, And bird’s song in their usual morning fun - In our circumstances – things quite alarming… But there it happens what mostly disarming – In a moth-coloured suit her loving-one Enters from windowpanes and talks, light-won: “Ah! Here’s the spring sun sheeting Princesse Charming! I had been looking for. Quite oversize I’m happy… though I’m here by intuition, I’ve brought here all to a solemn tea-tradition And an abundant hail of tears from the eyes. . . ” The harmony of hearts, our best addition, Imparts here map reliefs which emphasize. Jan. 23 2011
[32] ...«гудок»... малолетка (он или она) с неразвитым «тональным» слухом... Из Словаря. АБ
...основная проблема у нынешних poètes errants…
...основная проблема у нынешних poètes errants…
[33] ...еще интереснее – когда дело идет о линьке среди «наших братьев меньших» – насекомых... вот вам личинка капустницы – «гусеница»... только что вылупившаяся из яйца, личинка необыкновенно прожорлива – она тут же съедает свою прежнюю оболочку - материнский послед – и устремляет все свое внимание на окружающую «капусту»... ее коснеющая оболочка мешает ее «физическому развитию», она сбрасывается «с плеч», заменяется молодой и податливой, способной к растяжению... наступил период «линьки N1»... на протяжение личинкового периода, длящегося от нескольких недель до... 2 и 1\3 десятилети(я)й, наша «гусеница» способна претерпеть 4-5 линек, которые, в зависимости от вида насекомого имеют ту или иную цветовую окраску(«цветные революции субъекта»)... по прошествии отпущенного ей личинкового срока, гусеница окукливается – происходит некая операция самоподвешивания, которую никак нельзя назвать ни безболезненной, ни бескровной... в этом периоде возникшая буквально на глазах хризалида – не ест, не пьет и не двигается (если не считать «движением» процесс «самопоедания в темноте внутреннего становления»)... «внутреннее становление» нашей куколки – в бабочку обычно занимает... 4-5 лет и связано с некоторым полегчанием живого веса (известный «дефект массы»)... появившееся в результате этих болезненных для себя и окружающего мира процедур животное – обладает способностью населять собой эфир, питаться нектаром, порхать и служить к вящим радости и увеселению “пораженного Божиим чудом созерцателя”...
Ivolgin “VERSES SPEAK PROSE”
Ivolgin “VERSES SPEAK PROSE”
[34] датировка Троянской войны является спорной, и большинство исследователей относят её к рубежу XIII—XII веков до н. э.. Согласно хронологической таблице на Паросском мраморе, составленной в 264 году до н. э., война началась около 1218/1217 года до н. э. и окончилась около 1209/1208 года до н. э.. Иероним Стридонский в своей Хронике датирует взятие Трои 1183 годом до н. э..
[35] 21 апреля 753 года до н. э. — легендарная дата основания Рима, которую приводит древнеримский учёный Марк Теренций Варрон. Однако археологические данные свидетельствуют о том, что Рим возник в результате постепенного объединения разрозненных пастушеских деревень, и первые укреплённые общины формировались уже в VIII веке до н. э..
[36] Слово «Дий» может иметь разные значения в зависимости от контекста. Оно может относиться к мифологии или личным именам. Дий — в древнегреческой мифологии одно из имён Зевса. Также так называют: Дий (сын Пелопа); Дий — персонаж древнегреческой мифологии, сын Приама; Дий (отец Мелиты) — в древнегреческой мифологии сын Аполлона. Дий (Дый) — в восточнославянской мифологии бог ночного неба, также хранитель Уральских гор и покровитель войны. Муж Матери — Сырой Земли. Из мифов о создании мира и Земли становится ясно, что Дый жил в Уральских горах и постоянно воевал с Велесом, используя свою армию — «дивьи войска». russian-history.fandom.com
[37] ...sich entrühren – скорее – отмешиваться, отмежевываться. На нынешнем норвежском звучит как få opprørt... latinske folk i samfunnet kunne knapt forestille seg en positiv følelse av de helt meningsløse artikulasjonene i taleapparatet-uttrykk - vi entruehren-reich-representanter. la oss la oss lokke av det, сиречь, на верхненемецком - lateinische Bevoelkerungen der Umschaft koennten sich kaum bildern einen positiven Sinn der ganz sinnlosen Artikulationen des Rede-Apparatus- Ausdruecke – wir, Entruehrenreich’s Vertreter... lassen wir uns davon entruehren... ААП
[38] . . . единая строфа, набранная из 210 строк в пятистопных ямбах, рифмованных сонетно; внутри – 14 сонетов междуполагаются повторяющимся 14-ти строкам пятнадцатого (тн «магистрала” ) . . . АБ
[39] 15. CAIN CAIN In “Shiraz” (some Iranian Athens) two brothers become stained with a “common” murder. Either from both is spotted – as it’s cleared – the murderer and his victim. The murder results “ideological” one. According to new logic of the things – if there isn’t any manner to untie the wearisome blood-links, they have to be loosened with blood (brotherly blood, one’s own blood) . Beside that it’s found out - fratricide’s a thing unlimitedly pleasing, one intoxicating a tasting heart with an enjoyment more sweet than the famous Shiraz wine. Thus is the novella’s preamble including its first third. Then becomes displayed the historical Cain-and-Abel episode filled of up-to-brim modern Russia’s sense.
I didn’t succeed in healing him - he was Being extinguished mid his various worries To his bad conscience, other men vain glories, - As to rare villains here it came when-as. It ate him as rust the anger, an old spaz, And, covered with his puns and telling stories, He fled the pain, one of bad categories – For other, rather worse one, and did razz. He didn’t seek the other relief of his cholers - Than that of dashing off his passions’ spite, Whose he was none but one of careful scholars. But he received any unpleasant byte Without being nor distressed, neither contrite, - And laughs into your eye with the eye which hollers.
He laughs into your eye with the eye which hollers. So he displays the vivid fire of his Estranged puns, his mouth smiling (what a biz! ) When the contempt mourns his light pupil Mahler’s. Time, when it was used to exchange the rich Thalers Of Pathos with poor mockery’s some quiz, - Satanic monster, he taught them the fizz As a woof crossing its warp by boffolas. The morbid deal has grown to a razzmatazz, The mocking tone became one of the fashion By us everywhere, even grew into a passion, An evil friend indeed, to our Shiraz. . . Oh our poor tongue affected by a bad ration! I didn’t succeed in healing her - she was…
I didn’t succeed in healing her - she was, “Shiraz”, starving – like our Morale Condition. To lose them was a woe to one physician, The memory of it hurts now my pizzazz… Before the grim oncaller did empause, The townsmen manifested some suspicion Of conscience. But on days of our tradition, At the base of our conduct lay the tawse And stifling fear as by some hunted quarries Of which the Latin “man to man is wolf” Could be regarded one fine categories’. Here reigned everywhere an ignorant ‘woof’. But the young guy, with those eyes, two a kloof, Being extinguished mid his various worries…
Being extinguished mid his various worries - Whereabout, know it, his bad belly-wound! I couldn’t help him; he was unpicarooned, - Wasted among the nurses’ mournful chorus, - Pining about his speeches’ motley morris Dragged up from out backgrounds mostly cocooned. I sent them off; I sat by him, attuned. By my words, which were not completely aurous, I’ve instilled in him hope for a decourus Outcome of that, which seemed to me beyond All hope. I kept in wasting my thesaurus: “We’ll live on! ” And I read: how badly fond - Of me he was. And I stopped to respond In his bad conscience, other men vain glories, -
In his bad conscience, other men vain glories, - I’m irresponsible, witnesses me God! Love, I believe it, is the thing most odd Between two males – of some kind of outlawries. Well, I expelled the cop in dirty gaiters. I now sat with the fellow face to face. I hardly could be a dad to that ace. I startled, meeting his delighted craters With no reproach, nor scorn, so it could razz His brother casting me such bones by speaking. Oh, how nice, how peaceful were hereto leaking Dawns on their garden! Handfuls of topaz Skyscrapers were converging as some seeking, - As to rare villains here it came whenas.
As to rare villains here it came whenas, - One of them cultivated a rye acre, - It was large as a billiard-desk, by raker, Another grazed his lamb every whereas. Aged as a Methuselah, his lamb was No bigger than a she-cat, the peace-maker. Their life-style modest as of many a laker, Deprived of the Attic salt, I mean – off razz. All polished smiles, smooth ways, a score of jazz, All decent, honest even at present glances - It seemed their days were passing by in dances - Outcoming for Arabia – onto Hejas, Somebody looked with scorn at such romances… It ate him as rust the anger, an old spaz.
It ate him as rust the anger, an old spaz, And just at dawn he told he weren’t his brother’s A guard, and bore his loss onto forefathers, And piled up many leaves upon his broth’. He stared with his back at the door in sloth, Leaned on his shovel with all chest – at smothers Of the sunset presenting him whole nothers But his own thoughts’ and feelings’ razzmatazz. He stood on the anguish, big as a “Pylorus”. Their world as binary as was their love. His sight was getting cool soaring above The dark blood on his fingers indecorous. His tongue knew neither way to get rid of Dole, covered with his puns and telling stories,
And, covered with his puns and telling stories… He hadn’t been taught to want to go, to flee. And he hadn’t had before him any bee Without his brother in his thoughts’ phosphorus. He clenched his shovel in his useless fingers, Till the skin on their bones became chalk-white, Deprived of the idea, how must he wright Further their wrought until their life there lingers. What could he do with his heart, full of glow Throbbing in milk-like hard blows its canorous Blood of a wet-nurse, whose child – doch-an-dorris - Now far away from her, or did outgo. When by only one his heroic “No” He fled the pain, one of bad categories –
He fled the pain, one of bad categories – But from that fly never got loose from it. Just now he got the conscience of its bit Of its diamond proboscis, one poor Boris! “Where flee from this bloodhound, into what bog? Maybe thereto, where growing the moon sickles Seem mushroom-nice, quite roses without prickles? ” Here I approached him – onto a dialogue. . . I pierced the fellow through as swiftly as Immediately – by the quest: “Where’s the other? Did we see more inseparable brother From brother? They’re all one! – the gossip says…” I couldn’t hide now, that thus I did him bother - For other should be worse ones… I did razz.
Yes, the other should be worse one… I did razz. He used his bitterest sentences and gestures. He opened his mouth as one tears ones vestures, He poured out his heart as long he could as. I listened to, I waited… at my ease… Amused by side-slips swallows’ in the sky’s depth - Neglectful these and those of the big shy depth Of his discourse, incongruous one, I seize. No content new to me; as musics Mahler’s; A common little idyll of two twins - An ignorance as without outs and ins - Before that visiting – above – the oncaller’s. He hurt himself against it as the own sin’s. He didn’t seek the other relief of his choler’s –
He didn’t seek the other relief of his choler’s - But lessening his pain by a more acute pain. Fate, the Comedian, had once greatly slain Him and his brother, so the case now hollers. “He’s, you know, now set at a pergola, Whence he puts salt, much salt, upon the insane, You know him as one Abel, but he’s Cain. . . The very Cain, the welcomed, the ayatollah…. ” “How is it? ” - I asked, eager of the byte. - “What matters the “ayatollah”, the “God’s omen”? ” “What matters, master, a proper cognomen! - Cain unpretentiously exposed his plight. - A wrong cognomen is his owners foeman - More than one dashing off his passions’ spite…”
“More than one dashing off his passions’ spite? More than one killing men? ” I have assented… He answered firmly, though quite unrepented: “I shed blood, that blood being mine or quite. ” He seemingly condemned his own bad sight, Of his bad jealousy by someone rented. Who was he than in his world thus invented, Besieged one by oncomers in full right, Which cut the world with power petro-dollars’, In the name of the sacred civil wars Under the sound of pleasant hemiolas? , Is he, Cain, the composer of those scores? With Cain’s inventions just Jehovah bores, - Whose he was none but one of careful scholars.
Whose he was none but one of careful scholars… Enkindled one with bad feverish fire… - Will you pass over gods whereas desire? What matter here - your shouts of joy, your hollers? Popes every time do fight Savonarolas, And every year an Empire does expire, - Only to give birth to a babe-Empire, That one to be fought by new Osceolas! “I’m not my brother’s bones’ guard, I’m contrite! ” - As if those bones aren’t but at the Ursa Major, - Thus can repeat none but one dull teenager, Preclused from out every sweet-conscience-light…Come fetch him, he’s just out with that his pager… But he received any unpleasant byte…
But he received any unpleasant byte, - That one proposing him to slip his cable. Is he now a corpse? Are you Cain? Aren’t you Abel? Your chance to survive now and then quite slight? I pity both, but him more – on the bight - Go bring him home, let him sit at the table. His soul disturbed about some futile label. Come down for him, bring him to me, I wait! Drive me the dead with quickness into sight! I hate your jealousy, as a foul playing! I won’t repeat excessively my saying. Or both or neither will one’s bullet bite. Neither one disobeying nor obeying - Without be nor distressed, neither contrite, -
Without be nor distressed, neither contrite, - I knew about her biz-trip in arriving. Would this upset our former life well thriving? How could I know – the occasion were so trite! ! To calm down the adolescents and to dight Decorously our being I came striving To occupate their minds without some gyving And put the bit to some venomous krait. For me enough. But everyone threw bolas To usurp my heed, of which I needed, too, For other purposes, quite clear to scholars…. Then one puts out his nearest wetting through. And the late one resumes his game to do- And laughs into your eye with the eye which hollers. Jan. 30 2011
I didn’t succeed in healing him - he was Being extinguished mid his various worries To his bad conscience, other men vain glories, - As to rare villains here it came when-as. It ate him as rust the anger, an old spaz, And, covered with his puns and telling stories, He fled the pain, one of bad categories – For other, rather worse one, and did razz. He didn’t seek the other relief of his cholers - Than that of dashing off his passions’ spite, Whose he was none but one of careful scholars. But he received any unpleasant byte Without being nor distressed, neither contrite, - And laughs into your eye with the eye which hollers.
He laughs into your eye with the eye which hollers. So he displays the vivid fire of his Estranged puns, his mouth smiling (what a biz! ) When the contempt mourns his light pupil Mahler’s. Time, when it was used to exchange the rich Thalers Of Pathos with poor mockery’s some quiz, - Satanic monster, he taught them the fizz As a woof crossing its warp by boffolas. The morbid deal has grown to a razzmatazz, The mocking tone became one of the fashion By us everywhere, even grew into a passion, An evil friend indeed, to our Shiraz. . . Oh our poor tongue affected by a bad ration! I didn’t succeed in healing her - she was…
I didn’t succeed in healing her - she was, “Shiraz”, starving – like our Morale Condition. To lose them was a woe to one physician, The memory of it hurts now my pizzazz… Before the grim oncaller did empause, The townsmen manifested some suspicion Of conscience. But on days of our tradition, At the base of our conduct lay the tawse And stifling fear as by some hunted quarries Of which the Latin “man to man is wolf” Could be regarded one fine categories’. Here reigned everywhere an ignorant ‘woof’. But the young guy, with those eyes, two a kloof, Being extinguished mid his various worries…
Being extinguished mid his various worries - Whereabout, know it, his bad belly-wound! I couldn’t help him; he was unpicarooned, - Wasted among the nurses’ mournful chorus, - Pining about his speeches’ motley morris Dragged up from out backgrounds mostly cocooned. I sent them off; I sat by him, attuned. By my words, which were not completely aurous, I’ve instilled in him hope for a decourus Outcome of that, which seemed to me beyond All hope. I kept in wasting my thesaurus: “We’ll live on! ” And I read: how badly fond - Of me he was. And I stopped to respond In his bad conscience, other men vain glories, -
In his bad conscience, other men vain glories, - I’m irresponsible, witnesses me God! Love, I believe it, is the thing most odd Between two males – of some kind of outlawries. Well, I expelled the cop in dirty gaiters. I now sat with the fellow face to face. I hardly could be a dad to that ace. I startled, meeting his delighted craters With no reproach, nor scorn, so it could razz His brother casting me such bones by speaking. Oh, how nice, how peaceful were hereto leaking Dawns on their garden! Handfuls of topaz Skyscrapers were converging as some seeking, - As to rare villains here it came whenas.
As to rare villains here it came whenas, - One of them cultivated a rye acre, - It was large as a billiard-desk, by raker, Another grazed his lamb every whereas. Aged as a Methuselah, his lamb was No bigger than a she-cat, the peace-maker. Their life-style modest as of many a laker, Deprived of the Attic salt, I mean – off razz. All polished smiles, smooth ways, a score of jazz, All decent, honest even at present glances - It seemed their days were passing by in dances - Outcoming for Arabia – onto Hejas, Somebody looked with scorn at such romances… It ate him as rust the anger, an old spaz.
It ate him as rust the anger, an old spaz, And just at dawn he told he weren’t his brother’s A guard, and bore his loss onto forefathers, And piled up many leaves upon his broth’. He stared with his back at the door in sloth, Leaned on his shovel with all chest – at smothers Of the sunset presenting him whole nothers But his own thoughts’ and feelings’ razzmatazz. He stood on the anguish, big as a “Pylorus”. Their world as binary as was their love. His sight was getting cool soaring above The dark blood on his fingers indecorous. His tongue knew neither way to get rid of Dole, covered with his puns and telling stories,
And, covered with his puns and telling stories… He hadn’t been taught to want to go, to flee. And he hadn’t had before him any bee Without his brother in his thoughts’ phosphorus. He clenched his shovel in his useless fingers, Till the skin on their bones became chalk-white, Deprived of the idea, how must he wright Further their wrought until their life there lingers. What could he do with his heart, full of glow Throbbing in milk-like hard blows its canorous Blood of a wet-nurse, whose child – doch-an-dorris - Now far away from her, or did outgo. When by only one his heroic “No” He fled the pain, one of bad categories –
He fled the pain, one of bad categories – But from that fly never got loose from it. Just now he got the conscience of its bit Of its diamond proboscis, one poor Boris! “Where flee from this bloodhound, into what bog? Maybe thereto, where growing the moon sickles Seem mushroom-nice, quite roses without prickles? ” Here I approached him – onto a dialogue. . . I pierced the fellow through as swiftly as Immediately – by the quest: “Where’s the other? Did we see more inseparable brother From brother? They’re all one! – the gossip says…” I couldn’t hide now, that thus I did him bother - For other should be worse ones… I did razz.
Yes, the other should be worse one… I did razz. He used his bitterest sentences and gestures. He opened his mouth as one tears ones vestures, He poured out his heart as long he could as. I listened to, I waited… at my ease… Amused by side-slips swallows’ in the sky’s depth - Neglectful these and those of the big shy depth Of his discourse, incongruous one, I seize. No content new to me; as musics Mahler’s; A common little idyll of two twins - An ignorance as without outs and ins - Before that visiting – above – the oncaller’s. He hurt himself against it as the own sin’s. He didn’t seek the other relief of his choler’s –
He didn’t seek the other relief of his choler’s - But lessening his pain by a more acute pain. Fate, the Comedian, had once greatly slain Him and his brother, so the case now hollers. “He’s, you know, now set at a pergola, Whence he puts salt, much salt, upon the insane, You know him as one Abel, but he’s Cain. . . The very Cain, the welcomed, the ayatollah…. ” “How is it? ” - I asked, eager of the byte. - “What matters the “ayatollah”, the “God’s omen”? ” “What matters, master, a proper cognomen! - Cain unpretentiously exposed his plight. - A wrong cognomen is his owners foeman - More than one dashing off his passions’ spite…”
“More than one dashing off his passions’ spite? More than one killing men? ” I have assented… He answered firmly, though quite unrepented: “I shed blood, that blood being mine or quite. ” He seemingly condemned his own bad sight, Of his bad jealousy by someone rented. Who was he than in his world thus invented, Besieged one by oncomers in full right, Which cut the world with power petro-dollars’, In the name of the sacred civil wars Under the sound of pleasant hemiolas? , Is he, Cain, the composer of those scores? With Cain’s inventions just Jehovah bores, - Whose he was none but one of careful scholars.
Whose he was none but one of careful scholars… Enkindled one with bad feverish fire… - Will you pass over gods whereas desire? What matter here - your shouts of joy, your hollers? Popes every time do fight Savonarolas, And every year an Empire does expire, - Only to give birth to a babe-Empire, That one to be fought by new Osceolas! “I’m not my brother’s bones’ guard, I’m contrite! ” - As if those bones aren’t but at the Ursa Major, - Thus can repeat none but one dull teenager, Preclused from out every sweet-conscience-light…Come fetch him, he’s just out with that his pager… But he received any unpleasant byte…
But he received any unpleasant byte, - That one proposing him to slip his cable. Is he now a corpse? Are you Cain? Aren’t you Abel? Your chance to survive now and then quite slight? I pity both, but him more – on the bight - Go bring him home, let him sit at the table. His soul disturbed about some futile label. Come down for him, bring him to me, I wait! Drive me the dead with quickness into sight! I hate your jealousy, as a foul playing! I won’t repeat excessively my saying. Or both or neither will one’s bullet bite. Neither one disobeying nor obeying - Without be nor distressed, neither contrite, -
Without be nor distressed, neither contrite, - I knew about her biz-trip in arriving. Would this upset our former life well thriving? How could I know – the occasion were so trite! ! To calm down the adolescents and to dight Decorously our being I came striving To occupate their minds without some gyving And put the bit to some venomous krait. For me enough. But everyone threw bolas To usurp my heed, of which I needed, too, For other purposes, quite clear to scholars…. Then one puts out his nearest wetting through. And the late one resumes his game to do- And laughs into your eye with the eye which hollers. Jan. 30 2011
[40] ...Викжель и Викжедор. -- Викжель (Всероссийский Исполнительный Комитет железнодорожников) был образован на апрельской конференции 1917 г. Викжель не был профессиональным союзом в полном смысле этого слова, он был скорее "железнодорожным парламентом", выбранным на основе четыреххвостки неорганизованной железнодорожной массой. По своей структуре это не был чисто профессиональный орган, а скорее орган политический с "профессиональными функциями". Во главе Викжеля стояли меньшевики и так называемые "независимцы", большевиков было в нем всего два. В период Октябрьской революции он не примкнул полностью к Октябрьскому перевороту и занял нерешительную и выжидательную позицию. Отсюда слово "викжелить" стало впоследствии употребляться в смысле "вилять"."Гудок" -- с 1921 г. центральный орган ЦК транспортных рабочих. В тот период (в 1920 г.) был боевым органом Главполитпути и выполнял большую работу в области восстановления транспорта. Газета была тесно связана с железнодорожной массой и откликалась на все злободневные события в жизни железнодорожников. Кроме того, в ней уделялось много места вопросам производства. "Гудок" сыграл большую роль в производственном воспитании железнодорожников и в выполнении приказа N 1042.
[41]......«гудок»... малолетка (он или она) с неразвитым «тональным» слухом... Из Словаря. АБ
...основная проблема у нынешних poètes errants… АБ: САМАРЦЕВ РИФМУЕТ
...основная проблема у нынешних poètes errants… АБ: САМАРЦЕВ РИФМУЕТ
[43] . . . единая строфа, набранная из 210 строк в пятистопных ямбах, рифмованных сонетно; внутри – 14 сонетов междуполагаются повторяющимся 14-ти строкам пятнадцатого (тн «магистрала” ) . . . АБ
[44] 16. AH, MOZART, MOZART! AH, MOZART, MOZART! Mozart calls upon Salieri in an extreme agitation-degree. He is SOME bringing his apologies for another’s home invasion and immediately passes to aggression. In his foe quite unsettling ones he finds features usually distasteful for an honest person in a rascal. Mozart never is getting tired enumerating all the loathsome qualities of his “friend”. Salieri is constrained to retort. “Mozart” in Russian is a full-scale Salieri’s apology onto himself unfolded before Mozart. He hasn’t wherefore to like himself. He is dull, without any gift. The best years of his life had flown in captation before rich people. Why, he had reached to some positive success in money, his carrier and so on. But what does all that mean beside the bright genius of Mozart resolving without any ill harmonically problems whereof Salieri dreads accessing in his mature age. In brief there is an evident conclusion arising. Salieri must keep on his living, for he has to eventually creep up to the “blazing” Mozartian summits, Mozart but doesn’t have any reason to live on, his subsequent life inevitably comports him corruption, haziness to his prime vivifying genius’s limpidness. A conclusion more than “Salierian”. But such one is in general possible… and even more than… Salieri just in an amicable way is showing his colleague the door to one contiguous world while himself at the kindled fireplace adding some mournful total and gathering thoughts about little joyous Mozartian future… That’s the plot of Berdnikovian rhyme-novella Russian-produced in 1984. It seems – having turned whole and intact home from Salieri – my hero (but perhaps just before leaving home, or generally having no idea of leaving home – and that’s mostly probable) , while trying on a tie before his pier-glass (but maybe before a shop-window and not tie) – is revolving in his mind his grey substance’s matter (but perchance not so grey one) as seeming pro-and-contra reasons to his personal (or not his personal) by days (or every time dwelling) existence (I frankly couldn’t adequately reface into English my “Mozart-84”, all the charm of the Moscow vernacular – if there it is – were vanished – it’s not necessary “in tongue” to try getting revolved any pre-existing block…)
Pity and hate brought me to your abode – I don’t pretend to hide it nor to cover… You think in your mind one bad justice-lover Did angrily intrude for spitting toad… You’ve found a lovely creature to your goad, But I’m another bird than a windhover… I die in each my score – and I recover… Soaring in skies, and crawling after mode. I’m envying you? But see you! You’re believing! You aren’t a madman then, only one tame – I couldn’t have without you what to be living! That’s mine what you enjoy now – all your fame… But I don’t want thus famous I became… It’s better stare at fire, at one, forgiving…
It’s better stare at fire, at one, forgiving… To not suffer the chill in July heat - That’s you do, Mozart, with me, take this seat - I wouldn’t say in a way of all misgiving… Quaintness of one flower is at all deceiving… That Morning Glory, I beg you, will beat One firewall strength. Imagine – Margarete Overcomes Goethe… Wherefore you’re leaving? You may stay… you’re good-looking… so you bowed, Just like it’s now… and violinned – why tamper With our lives-threads’ not much intricate node? Especially as I’m prompt for an ode And your foot doesn’t pose on your usual damper… Pity and hate brought me to your abode –
Pity and hate brought me to your abode – I’ve got you here? But you are out of season. Let me serve you eleven drops of reason Into your sparkling good champagne gold-lode! Have not preserved you Muses, didn’t encode, From our benign sight, didn’t straiten your mizzen -
For taking to large sea, enjoy Tok Pisin, To put into contempt another load? I don’t catch you, let me this fox uncover - I’d be sincere – in Vienna without friends One doesn’t improve big deal, nor link his ends. He rests at nil, at no key, a poor rover, - Whatever place in the sun he pretends – I don’t pretend to hide it nor to cover…
I don’t pretend to hide it nor to cover… You need one Gluck, one Virgil to be helped. To be welcomed by us one must be whelped And manifest all life’s signs – puke and slaver. Step after step before growing cadaver You come producing two-three scores loud yelped And upgrade to a degree of being scalped And you’re admitted to composing stover! You notice – you don’t act illegal trover – You simply do engage and drive some slave… And you treat them as a generous drover. You pay them lavishly, in gentle knave… Thus come you orderly trimmed to your grave… You think in your mind one bad justice-lover…
You think in your mind one bad justice-lover May you prevent from a making the way? Only yourself – if you don’t book a day… Not leaving money – to come push the clover… Posthumously remain one undercover, - Our Alighieri says, - that’s know decay At your lifetime – and that’s much far away From the ideals, that’s to be dull allover. And that’s repulsive; better’s be bestrode Mid your latrine and your progeny’s toilet: The rumour of the time, waters’ turmoillet Under that bridge seems some centuries rode. That’s their forefather tearing up the voilelet Did angrily intrude for spitting toad…
Did angrily intrude for spitting toad… You can’t convict him – he’s so out of fashion - But in full mind, let’s feel to him compassion? What’s Hecuba to him? Where’s her commode? What’s it to Hecuba, when midst the road? Thus the audience will rest at you dispassion, As if you were loquacious in Wakashan, And that sounds to your ear like your threnode. You’re a complete eye-striking antipode Composers’ of the horse-and-buggy era! Your music may make perceive pregnant Sarah And even colour her cheeks like a woad… But that’s no pregnancy, that’s ciguatera… You’ve found a lovely creature to your goad…
You’ve found a lovely creature to your goad… A sacred lamb to your next Offertorium. Just as I’m, Genii don’t lie, their castorium Becoming once fine perfumes à la mode. The pity’s that the prize, one so long-bode, Posthumously arrives – to a wrong ciborium. Any Fritz Kreisler in a lone scriptorium Does find or strictly off his mind decode Your precious manuscript, then it does hover Above places and times… Know some display Known as deflection one fit to the plover, Unfit to a predator, that you’re nowaday – You’re a windhover – isn’t that your life’s way? But I’m another bird than a windhover…
But I’m another bird than a windhover… I have my stake in music’s destiny. We may, we must control the harmony, Down to algebraical its death allover. Thus we dismember its tender cadaver, But we dive deeplyer, we flout all its key, - Onto the most breathtaking monstrous Klee, - Further beyond the marks, the undercover. Sure, there’s much to the son of a glover, But like flood overflowing native shores, I have no fear to beat out of my chores. I’m so used to get stalking off all cover. I’m tempting gods and mortals. . one who bores… I die in each my score – and I recover…
I die in each my score – and I recover… As if I’m being poisoned every day. I’m a suffering shade on the thorned way Walking along the razor blades, a rover. I chill into the ice and I burn allover -Like Dante’s Styx or a trunk in decay - It’s better to not dress it up with lay. Sad columns – to not sweeten by a palaver. . . What’s it? Aren’t those deceptions who corrode? Like one Villon, I’m coming to the treason;I like as much the reason, the disseisin; I guffaw before Christ profoundly bowed. I burn, I fever, but at all off-season… Soaring in skies, and crawling after mode.
Soaring in skies, and crawling after mode - It happens to commit crimes more horrific - As to compose light musics sudorific, To stab an old bowed wench in a byroad. But there’s a fact which really implode: Your stern wish to empoison beatific Old brandy, to dishonor the honorific Old gentleman, to pocket him a toad. To lull yourself selfpleasing selfdeceiving – That I’m good looking and possess quotient. To publicly become self-evident. Receive in sheaves, but give out by resieving. To be cool, as a summer in Tashkent… I’m envying you? But see you! You’re believing!
I’m envying you? But see you! You’re believing! I’ll kill you, but I’ll see soon: you were right! Mozart, to what confessions I decide: Your notes blacken my sight, there’re some eye-shivving. Wherever I may glance from underneath, Behind all scenes, like being framed by ledges, Some “Magic Flutes” their property bequeath, And Haffner the Serraglio’s bottom dredges. Now a gavotte from the inside without aim, And from the outside a minuet out of purpose. It looks as if a drunk Esenin burpés, And Mayakovsky outspeaks him his blame… God spare anyone in this way should chirp us! You aren’t a madman then, only one tame –
You aren’t a madman then, only one tame – Arsenic pills - what are you thinking thither? You’re fine, but I’m quite out of spirit either Of two - one bird in cage, one false in frame. Chilling as the ice, as the ore in melting flame, In all my turmoils I hardly had one breather. But a rare dog didn’t see in me a strange teether, So that I use this tool as my nickname. Your music, sir, is poisoning, bereaving! Leading us further - whereto, I know not. My mother dying said: “It’s like a knot Of ill circumstances, which stop not grieving! ” With it we have to deal here – quite a lot… I couldn’t have without you what to be living!
I couldn’t have without you what to be living! Without those “Dies Irae”, “Agnus Dei”… Could you please sing me all that by the way – Mass for the Dead; o, yes, I don’t stop peeving! What for a music! - From high heavens leaving A winged, attractive charm lights to our day, - Transforming our December into May – Neatly accurately – beyond believing. To common people that’s as a foul game, A foul game to be hanged with its game-leader…But there’re requested three-four early “Lieder”, And rare performer doesn’t them badly maim… Our poor composer, the doe goat of Sidor! That’s mine what you’re enjoying now –your fame…
That’s mine what you’re enjoying now –your fame… My much esteemed smart dresser, my commander! Did you occasionally hear the slander: One comes to give you poison – what a shame! And that one is your colleague, all the same As you. And you’re, my dear, none as his pander! Will you thereat meanwhile take ease and gander – Just in the pause meanwhile he’s taking aim? Why do you not swallow your Punsch aflame? Observing as a monk looks at a coitus, Or rather the goat shit glares at a poetess? That’s the endgame every Genius has to claim, The fingers of the fame hardly avoid us… But I don’t want thus famous I became…
But I don’t want thus famous I became… Give up, give me your hand - let’s go to Hades! But primarily we’ll toast to the ladies – For resting dry every excuse is lame. We’re to go there – Long live longed for departure! The verity that dwells in… in the glass Shall give us hand and make us overpass Onto the friend of ours Apollo, the Archer. Let’s drink and go to bed – the night is long, And the shades we often meet are thus misgiving! But many things we leave are not so wrong… And the star of the morn won’t be deceiving. What to the people whom we did belong - It’s better stare at fire, at one, forgiving… Feb. 5 2011
Pity and hate brought me to your abode – I don’t pretend to hide it nor to cover… You think in your mind one bad justice-lover Did angrily intrude for spitting toad… You’ve found a lovely creature to your goad, But I’m another bird than a windhover… I die in each my score – and I recover… Soaring in skies, and crawling after mode. I’m envying you? But see you! You’re believing! You aren’t a madman then, only one tame – I couldn’t have without you what to be living! That’s mine what you enjoy now – all your fame… But I don’t want thus famous I became… It’s better stare at fire, at one, forgiving…
It’s better stare at fire, at one, forgiving… To not suffer the chill in July heat - That’s you do, Mozart, with me, take this seat - I wouldn’t say in a way of all misgiving… Quaintness of one flower is at all deceiving… That Morning Glory, I beg you, will beat One firewall strength. Imagine – Margarete Overcomes Goethe… Wherefore you’re leaving? You may stay… you’re good-looking… so you bowed, Just like it’s now… and violinned – why tamper With our lives-threads’ not much intricate node? Especially as I’m prompt for an ode And your foot doesn’t pose on your usual damper… Pity and hate brought me to your abode –
Pity and hate brought me to your abode – I’ve got you here? But you are out of season. Let me serve you eleven drops of reason Into your sparkling good champagne gold-lode! Have not preserved you Muses, didn’t encode, From our benign sight, didn’t straiten your mizzen -
For taking to large sea, enjoy Tok Pisin, To put into contempt another load? I don’t catch you, let me this fox uncover - I’d be sincere – in Vienna without friends One doesn’t improve big deal, nor link his ends. He rests at nil, at no key, a poor rover, - Whatever place in the sun he pretends – I don’t pretend to hide it nor to cover…
I don’t pretend to hide it nor to cover… You need one Gluck, one Virgil to be helped. To be welcomed by us one must be whelped And manifest all life’s signs – puke and slaver. Step after step before growing cadaver You come producing two-three scores loud yelped And upgrade to a degree of being scalped And you’re admitted to composing stover! You notice – you don’t act illegal trover – You simply do engage and drive some slave… And you treat them as a generous drover. You pay them lavishly, in gentle knave… Thus come you orderly trimmed to your grave… You think in your mind one bad justice-lover…
You think in your mind one bad justice-lover May you prevent from a making the way? Only yourself – if you don’t book a day… Not leaving money – to come push the clover… Posthumously remain one undercover, - Our Alighieri says, - that’s know decay At your lifetime – and that’s much far away From the ideals, that’s to be dull allover. And that’s repulsive; better’s be bestrode Mid your latrine and your progeny’s toilet: The rumour of the time, waters’ turmoillet Under that bridge seems some centuries rode. That’s their forefather tearing up the voilelet Did angrily intrude for spitting toad…
Did angrily intrude for spitting toad… You can’t convict him – he’s so out of fashion - But in full mind, let’s feel to him compassion? What’s Hecuba to him? Where’s her commode? What’s it to Hecuba, when midst the road? Thus the audience will rest at you dispassion, As if you were loquacious in Wakashan, And that sounds to your ear like your threnode. You’re a complete eye-striking antipode Composers’ of the horse-and-buggy era! Your music may make perceive pregnant Sarah And even colour her cheeks like a woad… But that’s no pregnancy, that’s ciguatera… You’ve found a lovely creature to your goad…
You’ve found a lovely creature to your goad… A sacred lamb to your next Offertorium. Just as I’m, Genii don’t lie, their castorium Becoming once fine perfumes à la mode. The pity’s that the prize, one so long-bode, Posthumously arrives – to a wrong ciborium. Any Fritz Kreisler in a lone scriptorium Does find or strictly off his mind decode Your precious manuscript, then it does hover Above places and times… Know some display Known as deflection one fit to the plover, Unfit to a predator, that you’re nowaday – You’re a windhover – isn’t that your life’s way? But I’m another bird than a windhover…
But I’m another bird than a windhover… I have my stake in music’s destiny. We may, we must control the harmony, Down to algebraical its death allover. Thus we dismember its tender cadaver, But we dive deeplyer, we flout all its key, - Onto the most breathtaking monstrous Klee, - Further beyond the marks, the undercover. Sure, there’s much to the son of a glover, But like flood overflowing native shores, I have no fear to beat out of my chores. I’m so used to get stalking off all cover. I’m tempting gods and mortals. . one who bores… I die in each my score – and I recover…
I die in each my score – and I recover… As if I’m being poisoned every day. I’m a suffering shade on the thorned way Walking along the razor blades, a rover. I chill into the ice and I burn allover -Like Dante’s Styx or a trunk in decay - It’s better to not dress it up with lay. Sad columns – to not sweeten by a palaver. . . What’s it? Aren’t those deceptions who corrode? Like one Villon, I’m coming to the treason;I like as much the reason, the disseisin; I guffaw before Christ profoundly bowed. I burn, I fever, but at all off-season… Soaring in skies, and crawling after mode.
Soaring in skies, and crawling after mode - It happens to commit crimes more horrific - As to compose light musics sudorific, To stab an old bowed wench in a byroad. But there’s a fact which really implode: Your stern wish to empoison beatific Old brandy, to dishonor the honorific Old gentleman, to pocket him a toad. To lull yourself selfpleasing selfdeceiving – That I’m good looking and possess quotient. To publicly become self-evident. Receive in sheaves, but give out by resieving. To be cool, as a summer in Tashkent… I’m envying you? But see you! You’re believing!
I’m envying you? But see you! You’re believing! I’ll kill you, but I’ll see soon: you were right! Mozart, to what confessions I decide: Your notes blacken my sight, there’re some eye-shivving. Wherever I may glance from underneath, Behind all scenes, like being framed by ledges, Some “Magic Flutes” their property bequeath, And Haffner the Serraglio’s bottom dredges. Now a gavotte from the inside without aim, And from the outside a minuet out of purpose. It looks as if a drunk Esenin burpés, And Mayakovsky outspeaks him his blame… God spare anyone in this way should chirp us! You aren’t a madman then, only one tame –
You aren’t a madman then, only one tame – Arsenic pills - what are you thinking thither? You’re fine, but I’m quite out of spirit either Of two - one bird in cage, one false in frame. Chilling as the ice, as the ore in melting flame, In all my turmoils I hardly had one breather. But a rare dog didn’t see in me a strange teether, So that I use this tool as my nickname. Your music, sir, is poisoning, bereaving! Leading us further - whereto, I know not. My mother dying said: “It’s like a knot Of ill circumstances, which stop not grieving! ” With it we have to deal here – quite a lot… I couldn’t have without you what to be living!
I couldn’t have without you what to be living! Without those “Dies Irae”, “Agnus Dei”… Could you please sing me all that by the way – Mass for the Dead; o, yes, I don’t stop peeving! What for a music! - From high heavens leaving A winged, attractive charm lights to our day, - Transforming our December into May – Neatly accurately – beyond believing. To common people that’s as a foul game, A foul game to be hanged with its game-leader…But there’re requested three-four early “Lieder”, And rare performer doesn’t them badly maim… Our poor composer, the doe goat of Sidor! That’s mine what you’re enjoying now –your fame…
That’s mine what you’re enjoying now –your fame… My much esteemed smart dresser, my commander! Did you occasionally hear the slander: One comes to give you poison – what a shame! And that one is your colleague, all the same As you. And you’re, my dear, none as his pander! Will you thereat meanwhile take ease and gander – Just in the pause meanwhile he’s taking aim? Why do you not swallow your Punsch aflame? Observing as a monk looks at a coitus, Or rather the goat shit glares at a poetess? That’s the endgame every Genius has to claim, The fingers of the fame hardly avoid us… But I don’t want thus famous I became…
But I don’t want thus famous I became… Give up, give me your hand - let’s go to Hades! But primarily we’ll toast to the ladies – For resting dry every excuse is lame. We’re to go there – Long live longed for departure! The verity that dwells in… in the glass Shall give us hand and make us overpass Onto the friend of ours Apollo, the Archer. Let’s drink and go to bed – the night is long, And the shades we often meet are thus misgiving! But many things we leave are not so wrong… And the star of the morn won’t be deceiving. What to the people whom we did belong - It’s better stare at fire, at one, forgiving… Feb. 5 2011
[45] ...что есть, то есть, он не отрицает очевидного, он не питает сострадания к ней, не порицает себя... деньги ее ему более не нужны, ничтожный мусор... но он и не озлоблен, это ясно само собою. На что она ему: Я счастлива, что выбрала правильного мужчину... как умру, омой меня в твоих коленях. Сожги меня где тебе угодно, девичьих грез сладчайший герой... желаю тебе, при случае, самому – безболезненной кончины... Она вздохнула и отошла на руках своего убийцы, над узкой площадью у Трех Причалов... 03 февр. 2012 Алексей Бердников: ОКНО англ.яз (памяти Равиля Бухараева+ JAN 24 2012, умершего 9 дней тому как) -
[46] ...Бухараев, Равиль Раисович (1951-2012), казанский татарин, в последние два десятилетия (с 1990 – в Лондоне) – активный деятель Международного исламского движения. В «московский период (1969-88)», будучи членом Союза Писателей СССР, активно сотрудничает с московской прессой, регулярно появляются в печати также сборники стихов Р Бухараева. Основное направление ума молодого талантливого москвича – всё же теоретическая кибернетика (окончание Аспирантуры МГУ – 1977год). В Лондоне (1992-2007) – работает в качестве штатного сотрудника Русской службы Би-Би-Си... в эти годы способствует «пробиванию» в евро-эфир никогда никуда не шедшего из российских положительных культурных ценностей (в частности поэтические биографии Сергея Петрова, Алексея Бердникова и др. - в передачах из Лондона). Таун-хаус Бухараевых на окраине мировой столицы продолжительное время служил завидной «базой отдыха» для «литературных туристов» из России... АБ (по мотивам Википедии)
[47] . . . единая строфа, набранная из 210 строк в пятистопных ямбах, рифмованных сонетно; внутри – 14 сонетов междуполагаются повторяющимся 14-ти строкам пятнадцатого (тн «магистрала” ) . . . АБ
[48] ...А теперь – представьте себе только – что за истории вам расскажет насекомое, удравшее – к примеру – от «прожарки», какую историю оно способно написать об изменениях в состоянии «отечества» и о «владельце», подвизнувшемся в качестве «эффективного менеджера»? Надоело царапать себя в кровь, и «свой народ» передоверил он «вошебойке». . . «Сволочь», «свинья», «питекантроп», «гнида», «вошист». . . это еще слабо. . . Призывы к соседям – «поставить на место зарвавшегося диктатора». . . «. . . расплоди тараканов, и у них тот же час найдутся защитники, они заявят о «неотторжимых» правах тараканьего племени, станут оплакивать в печати печальную участь тараканью. . . »Цитирую по памяти из «Цитадели». А гимнастерка, пробитая пулями, залитая неоднократно кровью очередного «тирана и узурпатора», многажды перестиранная, перештопанная в тысячах мест – переходит «по наследству» к очередному «менеджеру» - «эффективному». . . или не очень..
Алексей Бердников: ОТ «ГРАФОМАНА» К «ВОШИСТУ»
Алексей Бердников: ОТ «ГРАФОМАНА» К «ВОШИСТУ»
[49] ...Прогнувши от фундамента до крова, Русь рухнула… народы наудачу Свое, себя - пустили на износ. Но вовсе некому рыдать над тем… Не потому, что не хватило б слез… Смотри-ка, не от горя русский нем: Счастливо недоу’менье готово Сорваться криком с уст его… Алексей Бердников: НИЩИЙ ПРИНЦ слово (корона... 99 сонетных венков) М 1997
[50] 17. ORPHEUS, EURYDICE AND HER MESS To Giovanni Costa’s memory ORPHEUS, EURYDICE AND… HER MESS Historical excursion by the Doctor self-figuring as one participating in a theatrical performance of the notorious myth under cooling circumstances of the Stalinist camps. THE SECOND YOUTH OF EURYDICE Literary Doctor, Chief-Physician of the N*** Special Hospital and pluralistically property-man of its amateur stage is putting upon scene a play extracted from life of convicts never had existed presenting on a labour camp-stage a never written play about a mythical girl-friend of one mythical poet – a play, which nevertheless has its sentimentally touching finale well-known – who knows why – this one to everyone. To see the latter one of two plays is gathered all the staff of the camp, authorities included. The second half of the presentation isn’t object of lager-principals’ heed. They, it’s obvious, don’t want to prevent the detained an unrestrained passion-outflow and quite plainly and noiseless quit the barrack. Will you see – up to the neck the concerns. First days of a war. The Hun press. One must prepare to retreat. In particular lock up and pitch the barrack before giving it fire from several sides in a time. Man power must not go to the German… and there aren’t technical means for evacuating. Isn’t it Solgenitsinian-cool? Some artistically project is kindred to a purposing lie. “The opprobrious inhuman Stalinist regime”.
That’s the fence where came accumulated for long every sort of trash. In particularly the “fence” appreciates every kind of “vampire-complex’”. One very subtle and sensitive “fence”! A BIENDS VOYAGE In the total – the “Doctor” onto the over-designed staged piece results as one stilly “teased by his own ears”. Which even isn’t a “play”… Novella. One written by completely another people. By Alexei Arkad’evich Berdnikov. On purpose to trim his novella-book with the substantially third one upmost “improper”. There their names… “Cain”… “Ah, Mozart, Mozart…”… and now – “Orpheus, Eurydice and…” – the title is here to better stop on. “Her Mess” isn’t one people then. But “Her Ill”, “Her Problems”. Even without being a person, this name keeps under itself one ominous, eerie substance. A demon. Mephistopheles, undoubtedly. He claims to be “a Cerberus who growls against the live world of all splendor…” – against all the world’s splendour – in a substance.
=The law of the rapacious Tartar whose a guest and prisoner rests Eurydice prescribes the visitor the eating of some seed of the local wild pomegranate, after that she never quits voluntarily the awful underground. There it stays the entire focus (done over Kore at her time) . “Her Mess”, her “Cerberus” dwells, self-intendedly, in a complete its knowledge. That’s why he is cynically calm. His prey never will quit the “supplier-camp”. It comes to there some people, a man – “to haul out her”. Why yet not take own fun at this couple of fools? Before the “journey” she herself pretends to tell her husband him calling upon her – he must not revolve nor see her eyes (therein’s the void there) . If not so – she leaves, she goes back, at hers. Her warranty is surely granted by the ever following hot-melt her “Hermes”. Just a situation to loudly sob – only to imagine, to go preceding them without revolving, at the hollo-distance. And when they never will hollo? One good proposal, isn’t that…?
A POMEGRANATE-WORTHY WARRANTY “Her Mess” needed undoubtedly to conclude nowadays – the world is irrepressibly rolling down onto some monstrously immoral abyss. Males running as if tripping before their wives along - now display some miser concern about to be or not followed, even often “forgetting” to gaze back. “At dawn I’d be behind the Oceanus…” …”We’ll put on gabardines, mousse-line-de-laines, have the cocaine if you only accede me! ” Yet – who is there to overbalance? That bit of pomegranate, quite traditional… or well the new drug quite a common? That’s whereof is revolved the play. By the rest – not one play, quite one novella. The only last one from the three novellas whose authorship would but never belong to the Doctor Ivolgin. E. Ladies and Comrades! To your ear and eye We give “Orph, Eury, Her Mess, and their story, - Guys of the proletarian dough and glory” - Our heads at stake everywhere we belie. Her Mess, the Bald, he’s winged, but cannot fly, Orphy’s right straight, one chisel-gulped, not hoary, His wife, me, Eurydice, one amatory, I’m clothed… exactly thus… as clothed am I! But being such as I’m, Orphy doesn’t need me! Although he’d sure use me in any case. Capitalists will inflate about us their “read me! ” You certainly will follow and amaze! Resume! We open now our steeple chase! We pray – don’t thrust into our neck! Do suite me!
=H. Ladies and Comrades! To your ear and eye We give “Orph, Eury, Her Mess, and their troubles, - A common place of pleas and Hubble-bubbles, A forsworn true love, all the cause to cry… You’re coming to see the play or to die? Please don’t attack the front door, you shit’s nubbles! You’re making of your stage a heap of rubbles. All, all of yours who are coming I pass by. What’s shit… Oh, do excuse me, I’m so sorry! Madam, please you, your coat, your great coat, sir! Submissively I ask to the auditory! Thank you your miser coins! How could you stir! What then we’re playing? One Cocteau as ne’er! We give “Orph, Eury, Her Mess, and their story”, -
O. We give Orph, Eury, Her Mess, and their story, - Then that’s my stage! I’m none as Orpheus! H. T’isn’t strange, old chap! Her Mess, I’mn’t Theseus; Your introducing me’s quite expletory. O. That’s a maneuver merely hortatory. Allow me steal her upon Pegasus: At dawn I’d be behind the Oceanus. H. M. You, the wild animals, feel migratory. Know, I possess no power, the directory. I can do what I may – It’s Tartarus, An implacable chief of territory… It’s Zeus who’s his main, who’s but far off us… We may count, maximum, on a small bus… Guys of the proletarian dough and glory –
O. “Guys of the proletarian dough and glory” - Thou villain sayest, but I’m a naked soul Prompt to transform into a bare ear-hole, And no bloodline’s dear to me a fortiori! H. M. Peace, Bard! I’ve got here the moon and the press; I’m not being deaf to fastidious people. I’ve got the alpine meadow flowers here to ripple, - A dirty trick on Venus and Ares. We’re playing “The Three Just in Love Awry As an October Solstice’s Reaction, Or Two Teams Fighting against One Goal Section. ” All three of us tell lies, sing songs canaille And dance all things from the step to a dejection, Our heads at stake everywhere we belie.
E. Our heads at stake everywhere we belie. I pick flowers on an Asian mountain canty, Watched badly by the cobra of Entente And being bit I deathly nap, I die. Thus pricked through by a spindle some girls lie Submerged by Lethian slumber, an andante - Marat, the friend of people vigilante, Thus fell down in his bathroom, his throat by. My duty’s done: I’ve subscribed to the pie Of the State Loan and freely can weigh anchor. Of my jail cell I’m an unworthy ranker. You mustn’t on me so piteously cry. Who’s that who goes into this steadfast canker? Her Mess, the Bald, he’s winged, but cannot fly,
Her Mess, the Bald, he’s winged, but cannot fly, Jack of all trades, though being bald, he’s amazing; From the intellectual circles, he wasn’t lazing And raked up money with his billiard-eye. We’re hammering now a new modus vivendi And chains to each louse bothering and fazing, But once we hanged about the green baize, crazing, And soaped up fleeing abroad or shanghai. By chance, we were caught on the repertory And brought back into lock-ups, one by one; They cut trees who’re of timber-category. But he’s up to lower tricks, not being won, He has two useless wings still not undone… Orphy’s right straight, one chisel-gulped, not hoary,
Orphy’s right straight, one chisel-gulped, not hoary, We hear his yelling about my going out He’s exorcising me like sands on drought, Conjuring me to be applicatory. Considering one too declaratory My whispering – “I die, throw up all doubt…” He’s quite about to literally grout. I’m dead I’ve gone to push some fumitory… Finding his efforts rather nugatory, He’ll sweep me into bushes you see there, To avoid the clearances aleatory With the limbs of the law stuck everywhere. Why, now I’m a ghost and must not care. His wife, me, Eurydice, one amatory…
His wife, me, Eurydice, one amatory, He cannot help but love – that’s on the play. That means he’ll go Hell to bring me away For having me back – and all hunky-dory! O. The attractive wench has gone copulatory To the ugly Tartarus in her high May! My wretched fate sentenced me to stay At her defenses and undilatory. I’d have resisted at one ohm (did I? ) To my beloved one’s body abduction. Alive, she was none as my very fluxion. And now – far away with that winged guy… Partly unclothed as to a reproduction… “I’m clothed… exactly thus… as clothed am I! ”
=“I’m clothed… exactly thus… as clothed am I! ” I’ll follow them… I’ll catch her back… we’ll live on… (Exeunt) (E. and H. M. enter) E. Then, all dead human beings unforgiven Are harbored here – the Catchers in the Rye? H. M. The dead, we rise up here sheer and bone-dry To toil our pads to the five-year plans striven. Wild North goes by us to an existence driven; We’re laboring and never become shy. E. But I’m not used to cutting trees. . . It’ll bleed me! H. M. You sure have to get used to a petrol saw! E. I’ll grow coarse… or I’ll boorishly unbreed me! H. M. On the contrary, you’ll be nice a squaw! E. Thanks, Sir, you’re so kind to strike me with awe, But being such as I’m, Orphy doesn’t need me!
But being such as I’m, Orphy doesn’t need me! H. M. Such as you’ll be, you won’t need anyone. I’ve managed to here big lots of yours, Hon! And pleasant memories of that still feed me. (E. exit) (O. enters) O. Who’re you, man? H. M. I’m a Cerberus to in gate Who growls against the live world of all splendor: The foe must fall, annihilate, surrender. You’re searching Eury? O. Yes, but amn’t I late? H. M. You’re just in time, that’s she who is not ready… O. How now? H. M. That she doesn’t fifteen minutes laze. O. Living with me she liked me fest and steady! H. M. Excuse me, that’s one husbands’ usual maze! O. Neither of course. . . the same, she’s my sweet teddy… I know she’d sure use me in any case.
H. M. Let her appear - she’d use him - any case. (E. enters) H. M. Bye, Eury, take your money: you are leaving. E. But, anything but this! I’m in believing I’m wronged! I can’t be fired! I’m like in haze! H. M. This guy’s your spouse. He’ll take you. We’ll liaise. E. What? Husband? Doubt not – sure of those misgiving… One Nazi spy… At each case – one free-living… Better to die than Vegas. . . the green baize… I’m hesitant; what if the spouse will plead me? O. He was a poet basement tenant, then As you’ve been apolitical, a wren. . . E. To leave for the bourgeois’? Will you thus deed me? H. M. You’ll chant otherwise, my dear comrade, when Capitalists will inflate about us their “read me! ”
=E. Capitalists will inflate about us their “read me! ”? O. Yes! Those Woodrow Wilson and Chamberlain! (Closely to E. ) We’ll put on gabardines, mousse-line-de-laines, Have the cocaine if you only accede me! E. What must I do? I faint, my will is lacking. But how can I surrender to the buck? H. M. The workers there about us gave a fuck, But are beginning to entertain the attacking. E. I don’t want to be cheated by your phrase… I’m calling for a plague on them allover! I’m one all prole-world-revolution lover. . . O. I trust in my guitar and in my blaze… And I believe I’ll be paid to may hover… You certainly will follow and amaze!
E. “You certainly will follow and amaze! ” - Orpheus said. I retorted: “I’ll sure follow! ” How far a-rear? – At distance of a hollo. But it means not he must revolve or gaze. H. M. Did you decidedly get caught, Louis Seize? E. He said he caught all thoroughly and hollow… We started our kilometers to swallow – All along the wartime through homes ablaze… Our hell wasn’t just a homely hell of ever, And our way was to get caught a malaise. If an untouched abode… but never, never! One piercing winter wind, one Russian “Sever” – No lonely tree or car, nor train, nor chaise… Resume!
We open now our steeple chase! Resume! We open now our steeple chase! It was one “long way to Tipperary” – At first at ease and then covulsionary, Step by step, with fatigues which mostly raze… At last there came the dawn, feeble and maize, It looked, I daresay, thus extemporary! And we saw a far away monastery. Whereat since then we never tired to gaze… We launched onto the priory – do beat me – I was off limits of my vital force… But I was bitterly bit by remorse – The first time that I’ve let a man belead me… A man who galloped further like a horse… We heard – “don’t thrust into my neck!
Do suite me! ” And now – “don’t thrust into my neck! Do suite me! ” We were over the “priory”, alas! Now I was needing only a coup de grace Or a wild animal, a bear, could eat me. Unfortunately none of those ones did meet me. Sure he could turn his face, cease to harass… But he hadn’t time or thought – he had to pass! And think that time ago he did entreat me! Hopes, forces, serendipity – gone by… Only his occiput’s a guiding planet! Oh hell, thou, reign of peace and the pomegranate! Thou lackst me and I miss thee in my sky. I’d launch myself to hug thee like a gannet… Ladies and Comrades! To your ear and eye! Febr 10 2011
That’s the fence where came accumulated for long every sort of trash. In particularly the “fence” appreciates every kind of “vampire-complex’”. One very subtle and sensitive “fence”! A BIENDS VOYAGE In the total – the “Doctor” onto the over-designed staged piece results as one stilly “teased by his own ears”. Which even isn’t a “play”… Novella. One written by completely another people. By Alexei Arkad’evich Berdnikov. On purpose to trim his novella-book with the substantially third one upmost “improper”. There their names… “Cain”… “Ah, Mozart, Mozart…”… and now – “Orpheus, Eurydice and…” – the title is here to better stop on. “Her Mess” isn’t one people then. But “Her Ill”, “Her Problems”. Even without being a person, this name keeps under itself one ominous, eerie substance. A demon. Mephistopheles, undoubtedly. He claims to be “a Cerberus who growls against the live world of all splendor…” – against all the world’s splendour – in a substance.
=The law of the rapacious Tartar whose a guest and prisoner rests Eurydice prescribes the visitor the eating of some seed of the local wild pomegranate, after that she never quits voluntarily the awful underground. There it stays the entire focus (done over Kore at her time) . “Her Mess”, her “Cerberus” dwells, self-intendedly, in a complete its knowledge. That’s why he is cynically calm. His prey never will quit the “supplier-camp”. It comes to there some people, a man – “to haul out her”. Why yet not take own fun at this couple of fools? Before the “journey” she herself pretends to tell her husband him calling upon her – he must not revolve nor see her eyes (therein’s the void there) . If not so – she leaves, she goes back, at hers. Her warranty is surely granted by the ever following hot-melt her “Hermes”. Just a situation to loudly sob – only to imagine, to go preceding them without revolving, at the hollo-distance. And when they never will hollo? One good proposal, isn’t that…?
A POMEGRANATE-WORTHY WARRANTY “Her Mess” needed undoubtedly to conclude nowadays – the world is irrepressibly rolling down onto some monstrously immoral abyss. Males running as if tripping before their wives along - now display some miser concern about to be or not followed, even often “forgetting” to gaze back. “At dawn I’d be behind the Oceanus…” …”We’ll put on gabardines, mousse-line-de-laines, have the cocaine if you only accede me! ” Yet – who is there to overbalance? That bit of pomegranate, quite traditional… or well the new drug quite a common? That’s whereof is revolved the play. By the rest – not one play, quite one novella. The only last one from the three novellas whose authorship would but never belong to the Doctor Ivolgin. E. Ladies and Comrades! To your ear and eye We give “Orph, Eury, Her Mess, and their story, - Guys of the proletarian dough and glory” - Our heads at stake everywhere we belie. Her Mess, the Bald, he’s winged, but cannot fly, Orphy’s right straight, one chisel-gulped, not hoary, His wife, me, Eurydice, one amatory, I’m clothed… exactly thus… as clothed am I! But being such as I’m, Orphy doesn’t need me! Although he’d sure use me in any case. Capitalists will inflate about us their “read me! ” You certainly will follow and amaze! Resume! We open now our steeple chase! We pray – don’t thrust into our neck! Do suite me!
=H. Ladies and Comrades! To your ear and eye We give “Orph, Eury, Her Mess, and their troubles, - A common place of pleas and Hubble-bubbles, A forsworn true love, all the cause to cry… You’re coming to see the play or to die? Please don’t attack the front door, you shit’s nubbles! You’re making of your stage a heap of rubbles. All, all of yours who are coming I pass by. What’s shit… Oh, do excuse me, I’m so sorry! Madam, please you, your coat, your great coat, sir! Submissively I ask to the auditory! Thank you your miser coins! How could you stir! What then we’re playing? One Cocteau as ne’er! We give “Orph, Eury, Her Mess, and their story”, -
O. We give Orph, Eury, Her Mess, and their story, - Then that’s my stage! I’m none as Orpheus! H. T’isn’t strange, old chap! Her Mess, I’mn’t Theseus; Your introducing me’s quite expletory. O. That’s a maneuver merely hortatory. Allow me steal her upon Pegasus: At dawn I’d be behind the Oceanus. H. M. You, the wild animals, feel migratory. Know, I possess no power, the directory. I can do what I may – It’s Tartarus, An implacable chief of territory… It’s Zeus who’s his main, who’s but far off us… We may count, maximum, on a small bus… Guys of the proletarian dough and glory –
O. “Guys of the proletarian dough and glory” - Thou villain sayest, but I’m a naked soul Prompt to transform into a bare ear-hole, And no bloodline’s dear to me a fortiori! H. M. Peace, Bard! I’ve got here the moon and the press; I’m not being deaf to fastidious people. I’ve got the alpine meadow flowers here to ripple, - A dirty trick on Venus and Ares. We’re playing “The Three Just in Love Awry As an October Solstice’s Reaction, Or Two Teams Fighting against One Goal Section. ” All three of us tell lies, sing songs canaille And dance all things from the step to a dejection, Our heads at stake everywhere we belie.
E. Our heads at stake everywhere we belie. I pick flowers on an Asian mountain canty, Watched badly by the cobra of Entente And being bit I deathly nap, I die. Thus pricked through by a spindle some girls lie Submerged by Lethian slumber, an andante - Marat, the friend of people vigilante, Thus fell down in his bathroom, his throat by. My duty’s done: I’ve subscribed to the pie Of the State Loan and freely can weigh anchor. Of my jail cell I’m an unworthy ranker. You mustn’t on me so piteously cry. Who’s that who goes into this steadfast canker? Her Mess, the Bald, he’s winged, but cannot fly,
Her Mess, the Bald, he’s winged, but cannot fly, Jack of all trades, though being bald, he’s amazing; From the intellectual circles, he wasn’t lazing And raked up money with his billiard-eye. We’re hammering now a new modus vivendi And chains to each louse bothering and fazing, But once we hanged about the green baize, crazing, And soaped up fleeing abroad or shanghai. By chance, we were caught on the repertory And brought back into lock-ups, one by one; They cut trees who’re of timber-category. But he’s up to lower tricks, not being won, He has two useless wings still not undone… Orphy’s right straight, one chisel-gulped, not hoary,
Orphy’s right straight, one chisel-gulped, not hoary, We hear his yelling about my going out He’s exorcising me like sands on drought, Conjuring me to be applicatory. Considering one too declaratory My whispering – “I die, throw up all doubt…” He’s quite about to literally grout. I’m dead I’ve gone to push some fumitory… Finding his efforts rather nugatory, He’ll sweep me into bushes you see there, To avoid the clearances aleatory With the limbs of the law stuck everywhere. Why, now I’m a ghost and must not care. His wife, me, Eurydice, one amatory…
His wife, me, Eurydice, one amatory, He cannot help but love – that’s on the play. That means he’ll go Hell to bring me away For having me back – and all hunky-dory! O. The attractive wench has gone copulatory To the ugly Tartarus in her high May! My wretched fate sentenced me to stay At her defenses and undilatory. I’d have resisted at one ohm (did I? ) To my beloved one’s body abduction. Alive, she was none as my very fluxion. And now – far away with that winged guy… Partly unclothed as to a reproduction… “I’m clothed… exactly thus… as clothed am I! ”
=“I’m clothed… exactly thus… as clothed am I! ” I’ll follow them… I’ll catch her back… we’ll live on… (Exeunt) (E. and H. M. enter) E. Then, all dead human beings unforgiven Are harbored here – the Catchers in the Rye? H. M. The dead, we rise up here sheer and bone-dry To toil our pads to the five-year plans striven. Wild North goes by us to an existence driven; We’re laboring and never become shy. E. But I’m not used to cutting trees. . . It’ll bleed me! H. M. You sure have to get used to a petrol saw! E. I’ll grow coarse… or I’ll boorishly unbreed me! H. M. On the contrary, you’ll be nice a squaw! E. Thanks, Sir, you’re so kind to strike me with awe, But being such as I’m, Orphy doesn’t need me!
But being such as I’m, Orphy doesn’t need me! H. M. Such as you’ll be, you won’t need anyone. I’ve managed to here big lots of yours, Hon! And pleasant memories of that still feed me. (E. exit) (O. enters) O. Who’re you, man? H. M. I’m a Cerberus to in gate Who growls against the live world of all splendor: The foe must fall, annihilate, surrender. You’re searching Eury? O. Yes, but amn’t I late? H. M. You’re just in time, that’s she who is not ready… O. How now? H. M. That she doesn’t fifteen minutes laze. O. Living with me she liked me fest and steady! H. M. Excuse me, that’s one husbands’ usual maze! O. Neither of course. . . the same, she’s my sweet teddy… I know she’d sure use me in any case.
H. M. Let her appear - she’d use him - any case. (E. enters) H. M. Bye, Eury, take your money: you are leaving. E. But, anything but this! I’m in believing I’m wronged! I can’t be fired! I’m like in haze! H. M. This guy’s your spouse. He’ll take you. We’ll liaise. E. What? Husband? Doubt not – sure of those misgiving… One Nazi spy… At each case – one free-living… Better to die than Vegas. . . the green baize… I’m hesitant; what if the spouse will plead me? O. He was a poet basement tenant, then As you’ve been apolitical, a wren. . . E. To leave for the bourgeois’? Will you thus deed me? H. M. You’ll chant otherwise, my dear comrade, when Capitalists will inflate about us their “read me! ”
=E. Capitalists will inflate about us their “read me! ”? O. Yes! Those Woodrow Wilson and Chamberlain! (Closely to E. ) We’ll put on gabardines, mousse-line-de-laines, Have the cocaine if you only accede me! E. What must I do? I faint, my will is lacking. But how can I surrender to the buck? H. M. The workers there about us gave a fuck, But are beginning to entertain the attacking. E. I don’t want to be cheated by your phrase… I’m calling for a plague on them allover! I’m one all prole-world-revolution lover. . . O. I trust in my guitar and in my blaze… And I believe I’ll be paid to may hover… You certainly will follow and amaze!
E. “You certainly will follow and amaze! ” - Orpheus said. I retorted: “I’ll sure follow! ” How far a-rear? – At distance of a hollo. But it means not he must revolve or gaze. H. M. Did you decidedly get caught, Louis Seize? E. He said he caught all thoroughly and hollow… We started our kilometers to swallow – All along the wartime through homes ablaze… Our hell wasn’t just a homely hell of ever, And our way was to get caught a malaise. If an untouched abode… but never, never! One piercing winter wind, one Russian “Sever” – No lonely tree or car, nor train, nor chaise… Resume!
We open now our steeple chase! Resume! We open now our steeple chase! It was one “long way to Tipperary” – At first at ease and then covulsionary, Step by step, with fatigues which mostly raze… At last there came the dawn, feeble and maize, It looked, I daresay, thus extemporary! And we saw a far away monastery. Whereat since then we never tired to gaze… We launched onto the priory – do beat me – I was off limits of my vital force… But I was bitterly bit by remorse – The first time that I’ve let a man belead me… A man who galloped further like a horse… We heard – “don’t thrust into my neck!
Do suite me! ” And now – “don’t thrust into my neck! Do suite me! ” We were over the “priory”, alas! Now I was needing only a coup de grace Or a wild animal, a bear, could eat me. Unfortunately none of those ones did meet me. Sure he could turn his face, cease to harass… But he hadn’t time or thought – he had to pass! And think that time ago he did entreat me! Hopes, forces, serendipity – gone by… Only his occiput’s a guiding planet! Oh hell, thou, reign of peace and the pomegranate! Thou lackst me and I miss thee in my sky. I’d launch myself to hug thee like a gannet… Ladies and Comrades! To your ear and eye! Febr 10 2011
[51] ...я радиожурналист, теолог, лингвист, писатель и поэт, а также верующий мусульманин...*
Равиль Бухараев: МЕНЯ ЗОВУТ РАВИЛЬ БУХАРАЕВ радио-эссе
*...произошло смещение понятий: «лингвистом» в строгом смысле слова мой приятель так и не стал... был ли он поэтом? Если и да – то «поэтом по жизни». В России обоих последних веков подлинных профессионалов в чем-либо, баловавшихся в свободное от основных занятий время сочинением стихов, принято было именовать «графоманами». Чаще всего они же сами и предлагали друзьям так себя называть (в шутку разумеется). Ничего страшного – «графоманами» были, по большому счету, Статс-секретарь Екатерины Гаврила Державин... дипломат Александр Грибоедов... Чарский – в «Египетских ночах» Александра Пушкина, конечно же, «графоман»... «Весь фокус в том», что «советская литературная действительность» в виде Главлита-Госкомиздата, любовно «подменила понятия»: «графоманы» приходились как нельзя более кстати советским - прессе и книгоиздательству: имея в загашнике иную серьезную профессию, «поэт» не драл горло ни себе, ни редактуре ради сохранения нетронутой единицы текста «в каких-то там стишках»... Алексей Бердников: ДОРОГА НИКУДА
Равиль Бухараев: МЕНЯ ЗОВУТ РАВИЛЬ БУХАРАЕВ радио-эссе
*...произошло смещение понятий: «лингвистом» в строгом смысле слова мой приятель так и не стал... был ли он поэтом? Если и да – то «поэтом по жизни». В России обоих последних веков подлинных профессионалов в чем-либо, баловавшихся в свободное от основных занятий время сочинением стихов, принято было именовать «графоманами». Чаще всего они же сами и предлагали друзьям так себя называть (в шутку разумеется). Ничего страшного – «графоманами» были, по большому счету, Статс-секретарь Екатерины Гаврила Державин... дипломат Александр Грибоедов... Чарский – в «Египетских ночах» Александра Пушкина, конечно же, «графоман»... «Весь фокус в том», что «советская литературная действительность» в виде Главлита-Госкомиздата, любовно «подменила понятия»: «графоманы» приходились как нельзя более кстати советским - прессе и книгоиздательству: имея в загашнике иную серьезную профессию, «поэт» не драл горло ни себе, ни редактуре ради сохранения нетронутой единицы текста «в каких-то там стишках»... Алексей Бердников: ДОРОГА НИКУДА
[52] ...она не была особенно придирчива к их внешним обстоятельствам... он ощущал одну лишь тонкую прелесть ее тканей... но через его пальцы на ее деликатных покровах в его досуги изливался неизбывный мрак, и он просыпался в холодном поту...
АБ: ОКНО (р.яз. 1974) венок сонетов на англ.яз ....светлой памяти Равиля (9 дней спустя ото дня кончины)
АБ: ОКНО (р.яз. 1974) венок сонетов на англ.яз ....светлой памяти Равиля (9 дней спустя ото дня кончины)
[53] ...Бухараев, Равиль Раисович (1951-2012), казанский татарин, в последние два десятилетия (с 1990 – в Лондоне) – активный деятель Международного исламского движения. В «московский период (1969-88)», будучи членом Союза Писателей СССР, активно сотрудничает с московской прессой, регулярно появляются в печати также сборники стихов Р Бухараева. Основное направление ума молодого талантливого москвича – всё же теоретическая кибернетика (окончание Аспирантуры МГУ – 1977год). В Лондоне (1992-2007) – работает в качестве штатного сотрудника Русской службы Би-Би-Си... в эти годы способствует «пробиванию» в евро-эфир никогда никуда не шедшего из российских положительных культурных ценностей (в частности поэтические биографии Сергея Петрова, Алексея Бердникова и др. - в передачах из Лондона). Таун-хаус Бухараевых на окраине мировой столицы продолжительное время служил завидной «базой отдыха» для «литературных туристов» из России... АБ (по мотивам Википедии)
[54] ...Пушкин, Александр Сергеевич... Исус Христос наш... «мягкий» идол нашего «графоманства»... в меру мастеровит, в меру славянофилен... в меру мятежен нравом... и даже чуточку консервативен... но – согласно возрасту! Природа, мастер отмерять щедрот не иначе, как с ровностью святою ЗДЕСЬ пролилась с возможной полнотою (и пусть прелестницы не кривят рот!)... Петрарка. ... «разведением борзых собак или возделыванием тюльпанов или плеванием в потолок...» – тот или иная из «наших», конечно же, «занимается», но при этом и писанием стишков в свободное от сих смыслообразующих занятий время – не брезгует... Портят себя и окружающих, навязывая всем и каждому, кто только имеет опрометчивость высунуться в фейс-бук, пошлейшую манерность выделанной речи... но, слава Богу, хоть «дубленками не торгуют» (услышано мною в середине 1970-х в Молодогвардейском «комплексе» от тамошних редакторш). АБ
[55] ...Появление комедии «Горе от ума» нисколько не опровергает моей мысли о совершенной мертвенности и искусственности тогдашней поэзии. Напротив, оно даже подтверждает мою мысль. «Горе от ума» стоит совершенно одиноко. Оно ничем не связано ни с тем, что было до него, ни с тем, что существовало рядом с ним, ни с тем, что было после него. До него был Озеров, после него был Кукольник; в одно время с ним блистали стихотворные шалости Жуковского и Пушкина. — Итак, Грибоедов оказывается преемником Озерова, предшественником Кукольника и сподвижником романтика Жуковского. Какое превосходное органическое развитие! Как много заимствовал Грибоедов у Озерова и как много он дал Кукольнику! И как легко догадаться, что Грибоедов и Жуковский были современниками! Дм Писарев (1840-68) «ПУШКИН И БЕЛИНСКИЙ» (1865)
[56] ...их внешние обстоятельства... городок на реке, населяемый ими обоими – невестой и женихом – и парой тысяч мерцающих существ... у них слышался кларнет, иногда тот или иной смычковый пассаж... здесь музицировалось – не будем этого скрывать... АБ: ОКНО (р.яз. 1974) венок сонетов на англ.яз ....светлой памяти Равиля (9 дней спустя ото дня кончины)
[57] ...Бухараев, Равиль Раисович (1951-2012), казанский татарин, в последние два десятилетия (с 1990 – в Лондоне) – активный деятель Международного исламского движения. В «московский период (1969-88)», будучи членом Союза Писателей СССР, активно сотрудничает с московской прессой, регулярно появляются в печати также сборники стихов Р Бухараева. Основное направление ума молодого талантливого москвича – всё же теоретическая кибернетика (окончание Аспирантуры МГУ – 1977год). В Лондоне (1992-2007) – работает в качестве штатного сотрудника Русской службы Би-Би-Си... в эти годы способствует «пробиванию» в евро-эфир никогда никуда не шедшего из российских положительных культурных ценностей (в частности поэтические биографии Сергея Петрова, Алексея Бердникова и др. - в передачах из Лондона). Таун-хаус Бухараевых на окраине мировой столицы продолжительное время служил завидной «базой отдыха» для «литературных туристов» из России... АБ (по мотивам Википедии)
[58] ...Передереев Андрей Валериевич, 1973, должен был бы прекрасно подтверждать тезис АБ о безобидности «графоманства». По главной специальности Инженер ковки-штамповки, он быстро набрал силу в качестве поставщика кухонного оборудования (средний и малый бизнес). Параллельно освоил курс итальянского языка и литературы, а в свободное время, наряду со спортивными занятиями и культурными развлечениями, занялся художественным литературоведением. Попытки -обнадеженного успехами выученика – руководителя - заставить способного филолога-мидиевиста занять более четкую профессиональную позицию в научном популяризаторстве – регулярно кончаются неудачей... АБ
[59] ...ибо Муж там распятый - не только греза. Он сходит к нам для нашего искупления человеков с их прикровенной низостью... Его следует полагать, согласно Поэту, некрупным соколом, летящим в населенных пространствах. И вот он стучится, походя, в наши сердца – дадим ли мы доступ этому вечному страннику? Я широко распахиваю мои сердце и дверь – с солнцем и ветром за ними, и ничем более... Здесь ли Он, Тот, Кому я есмь лишь Причастие? Я имею в виду Глагол... Но я уверен, что Он здесь... везде, где человеки не морщатся... вы, верящие в чох и в ваш копеечный бизнес...
Алексей Бердников: СЛОВО сонетный венок М 1974.
Сонетные венки периода 1972-75 в авторских английских переводах 2011-12 годов – подвергались подчас некоей доработке (прим. автора).
Алексей Бердников: СЛОВО сонетный венок М 1974.
Сонетные венки периода 1972-75 в авторских английских переводах 2011-12 годов – подвергались подчас некоей доработке (прим. автора).
[60] ...Рай, ад, чистилище: рождали споры Меж нас - и слав посмертных толк равно, Мы в грубочертных абрисах давно Впотай провидели леса и горы, Край неба, Геркулесовы опоры, В мечтах усердных сеяли зерно, От жесткосердных чаяний вольно Себя, читай, держали мы, нескоры. Эдема и Эреба старый плут Гимен нам не сулил еще в загривок, Луна была полна, волна побывок Из мира сказок не спадала тут – И небо слепо нас блюло от пут Вина, мамоны, девочек-наживок...
Алексей Бердников: НИЩИЙ ПРИНЦ слово (корона... 99 сонетных венков) М 1997
Алексей Бердников: НИЩИЙ ПРИНЦ слово (корона... 99 сонетных венков) М 1997
[61] ...Стояло серое летнее утро. Туч на небе не было, но и солнце не выглядывало, воздух едва колебался тихими, несмелыми порывами чрезмерно теплого ветерка. Такие летние утра в серединной России необыкновенно благоприятно действуют на всякое живое существо, до изнеможения согретое знойными днями. Таким утрам обыкновенно предшествуют теплые безлунные ночи, хорошо знакомые охотникам на перепелов. Чудные дела делаются с этой птицей в такие чудесные ночи! Всегда падкий на сладострастную приманку, перепел тут как будто совсем одуревает от неукротимых влечений своего крошечного организма. Заслышав манящий клик залегшего в хлебах вабильщика, он мигом срывается с места и мчится на роковое свидание, толкаясь серою головкою о розовые корешки растущих хлебов. Только расставишь сетку, только уляжешься и начнешь вабить, подражая голосу перепелки, а уж где-то, загончика за два, за три, откликается пернатый Дон-Жуан. В другое время, в светлую лунную ночь, его все-таки нужно поманывать умненечко, осторожно, соображая предательский звук с расстоянием жертвы; а в теплые безлунные ночи, предшествующие серым дням, птица совершенно ошалевает от сладострастья. Тут не нужно с нею никакой осторожности. Не успеешь сообразить, как далеко находится птица, отозвавшаяся на первую поманку, и поманишь ее потише, думая, что она все-таки еще далеко, а она уже отзывается близехонько. Кликнешь потихоньку в другой раз -- больше уже и вабить не надо. Сладострастно нетерпеливое оханье слышится в двух шагах, и между розовых корней хлеба лезет перепел. Тут он уже не мчится сумасшедшим бедуином, а как-то плетется, тяжело дыша и беспрестанно оглядываясь во все стороны. Еще раз помануть его уже никак не возможно, потому что самый тихий звук вабилки заведет птицу дальше, чем нужно. Тут только лежишь и, удерживая смех, смотришь под сетку, а перепел все лезет, лезет, шумя стебельками хлеба, и вдруг предстает глазам охотника в самом смешном виде. Кто имел счастье живать летом на Крестовском или преимущественно в деревне Коломяге и кто бродил ранним утром по тощим полям, начинающимся за этою деревнею, тот легко может представить себе наших перепелов. Для этого стоит припомнить чинного петербургского немца, преследующего рано, на зорьке, крестьянских девушек. Немец то бежит полем, то присядет в рожь, так что его совсем там не видно, то над колосьями снова мелькнет его черная шляпа; и вдруг, заслышав веселый хохот совсем в другой стороне, он встанет, вздохнет и, никого не видя глазами, водит во все стороны своим тевтонским клювом. Панталонишки у него все подтрепаны от утренней росы, оживившей тощие, холодные поля; фалды сюртучка тоже мокры, руки красны, колена трясутся от беспрестанных пригинаний и прискакиваний, а свернутый трубкой рот совершенно сух от тревог и томленья. Таков бывает и перепел, когда, прекращая стремительный бедуинский бег между розовыми корешками высоких тоненьких стеблей, он тает от нетерпеливого желания угасить пламень пожирающей его страсти. Толчется пернатый сластолюбец во все стороны, и глаза его не докладывают ему ни о какой опасности. Он весь мокр, серенькие перышки на его маленьких голенях слиплись и свернулись; мокрый хвостик вытянулся в две фрачные фалдочки; крылышки то трепещутся, оживляясь страстью, то отпадают и тащатся, окончательно затрепываясь мокрою полевою пылью; головенка вся взъерошена, а крошечное сердчишко тревожно бьется, и сильно спирается в маленьком зобике скорое дыхание. Метнется отуманенная страстью пташка туда, метнется сюда, и вдруг на вашей щеке чувствуется прикосновение холодных лапок и мокрого, затрепанного фрачка, а над ухом раздается сладострастный вздох. Надо иметь много равнодушия, чтобы не рассмеяться в такую минуту. Самый серьезный русский мужичок, вабящий перепелов в то время, когда ему нужно бы дать покой своим усталым членам, всегда добродушно относится к обтрепанному франту. ``Ах ты, поганец этакой!`` -- скажет он с ласковой улыбкой и тихонько опустит пернатого чертика в решето, надшитое холщевым мешочком. НС Лесков: НЕКУДА роман... Глава десятая. ЛЕТНЕЕ УТРО...
[62]...украшать стих рифмою; а инако был бы он речь простосложная... наш язык, напротиву, изрядно от славенского занимает отменные слова, чтоб отдалиться в стихотворстве от обыкновенного простого слога и укрепить тем стихи свои; также полную власть имеет в преложении, которое не только стих, но и простую речь украшает... АДКантемир ПИСЬМО ХАРИТОНА МАКЕНТИНА К ПРИЯТЕЛЮ О СЛОЖЕНИИ СТИХОВ РУССКИХ выложил в сеть ААПередереев
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.