Юлия СКРЫЛЕВА

 
 
В «ЛГ» №11 был опубликован материал о книге луганского писателя Глеба Боброва «Тень цикады». Название этому сборнику, вышедшему в издательстве «Яуза», дала острая, непростая для восприятия, но очень глубокая и пронзительная пьеса. О том, как она создавалась, есть ли у действующих лиц реальные прототипы, и в чём секрет стойкости, корреспондент «ЛГ» узнала у автора книги.
 
– Глеб Леонидович, когда и при каких обстоятельствах возникла идея создания пьесы «Тень цикады»? Расскажите, пожалуйста, немного о работе над ней.
– Первое. Госпитальная тема, как правило, идёт синхронно с военной биографией. Единицы проходят боевые действия, не отлежав энного количества раз на больничной койке. Война вообще никого и никогда здоровее не делала. Второе. Если ты выжил и даже относительно здоров, то всё самое «интересное» в твоей жизни начнётся аккурат по возвращении. Проблема посттравматического стрессового расстройства – не выдумка врачей, а суровая реальность, и системного, комплексного решения у этой проблемы не было и нет ни в одной стране мира. Это данность, к сожалению. Третье. Госпитальный мир – идеальная сценическая площадка, где можно камерно свести несколько героев, столкнуть их в экзистенциальном конфликте и высечь из читателя искру катарсиса. И последнее. У меня в анамнезе три афганских госпиталя, не говоря уж за последующие годы, – эту площадку я знаю вдоль и поперёк – это моя естественная среда обитания.
Идея создания пьесы «Тень цикады» возникла давно, но вот с реализацией творческих замыслов у меня традиционно бывает «затык», ибо после самой идеи мне нужен некий «спусковой крючок» – недостающая деталь, которая свяжет всю историю. В случае с «Цикадой» таким спусковым крючком оказалась книга моей землячки, поэтессы Елены Заславской «Новороссия гроз. Новороссия грёз». Несколько стихотворений откуда стали фирменными зонгами медсестры Юлии – своего рода оглавлениями каждого действия.
– Среди персонажей ваших произведений – ветераны СВО, люди, эвакуированные с пограничья, ампутанты… Есть ли у них реальные прототипы или это в большей степени – собирательные образы?
– Скажу так: в каждом собирательном образе любого моего литературного персонажа так или иначе присутствует что-то от реального прототипа, включая образ мышления, стилистику речи и даже внешний вид. Это помогает делать героев произведения объёмными, цельными, живыми и, следовательно, интересными для читателя. Собирать тоже есть где – в гражданской жизни я журналист федерального информационного агентства, с ноября 2014‑го официально работающий в ЛНР по профилю.
– Именно фельдшер Бирюкова в вашей пьесе не лечит, не исцеляет, не уговаривает, а спасает. Жёсткая и прямолинейная, она точно знает: «То тебе душу прострелили, а не ноги…» В чём ваш личный секрет «спасения», сохранения самообладания и силы духа в тяжёлых ситуациях?
– Нина Бирюкова на самом деле и есть главный герой пьесы. Она катализатор и центр притяжения одновременно. Мне довелось видеть, как в экстренных ситуациях работают врачи скорой, реанимаций, отделений интенсивной терапии – было с кого писать натуру.
У меня нет секрета. Будучи православным христианином, я всегда уповаю на Господа, при этом жёстко следуя алгоритмам конкретной ситуации. Как пример можно привести медицинские протоколы при ранениях (я в том числе и бывший армейский санинструктор). Возьмём ранний медицинский протокол, созданный ещё Николаем Ивановичем Пироговым для сортировки раненых на войне. Суть простая: сначала выделяют безнадёжных и смертельно раненных – им помощь уже не оказывают. Затем идут тяжело и опасно раненные, кто требует безотлагательной помощи – их обрабатывают в первую очередь. Далее – те, у кого ранения средней тяжести. И, наконец, легкораненые – они получают помощь на месте в третью очередь, а иногда и вовсе своим ходом добираются до медпункта. Если ты в процессе ещё и читаешь про себя Иисусову молитву, то результат может тебя впечатлить.
– Вашу книгу открывает киноповесть «Ржавый тромбон»… Какие возможности даёт автору синтез прозы, поэзии и драматургии – в рамках одного издания, а иногда и одного произведения?
– По-хорошему, весь этот сборник – драматургия. Но поскольку сценарии и пьесы сейчас не печатают, то я просто ряд своих киносценариев записал не сценарной записью, а языком прозы. И таким образом четыре «киноповести» стали становым хребтом всего сборника, хотя, по сути, их можно снимать, не переписывая.
– Сильная сторона ваших текстов, и на мой взгляд, и по мнению некоторых критиков, – точные и ёмкие образы. В «Тени цикады» это, например, оригами в руках Леонида, музыкальные инструменты: бубен и маракасы, призванные заглушить боль… Что повлияло на вас в этом смысле, в чём вы сами видите истоки образности вашей художественной речи?
– Большой кусок моей творческой биографии связан со станковой живописью, и не только… В начале девяностых я успел несколько лет поработать в должности художника Луганского цирка, выставляться, продать несколько серий своих работ за рубеж и даже быть обокраденным неизвестными ворами, похитившими в том числе и несколько моих работ из нашей картинной галереи. Но потом родилась дочь, и надо было принимать решение, куда двигаться дальше – в литературу или в живопись. Думаю, я сделал правильный выбор.
– Вообще с чего начался ваш путь в литературу? Какие книги вам нравились в юности, что вдохновляет вас сейчас?
– Мой путь в мир осознанного чтения начался с военной литературы. Учитывая, что вся моя семья – отец, мать, мачеха отца – фронтовики, а старшее поколение и вовсе не пережило Великую Отечественную или умерло сразу после неё, то выбор понятен. Началу собственного литературного пути предшествовало переосмысление личного военного опыта – войны в Афганистане, где я провёл в пехоте чуть более двух лет, застав там три новых года – 1983‑й, 1984‑й и 1985‑й. Первые мои тексты в начале 90‑х попали в Союз писателей на стол Ларисы Георгиевны Барановой-Гонченко, она направила их в Воронеж большому русскому писателю Ивану Ивановичу Евсеенко. Тот написал мне доброе и подробное письмо, пригласив в Воронеж, где дал первые уроки мастерства и впервые издал в журнале «Подъём». Все эти годы делаю то же самое и по возможности помогаю всем, кто вступает на тернистую и неблагодарную стезю современной военной литературы, к огромному сожалению, маргинализированной с начала 90‑х.
– Во все времена литература в той или иной мере отражала время, в котором создавалась, писатели стремились переосмыслить происходящее. Что для вас как для автора важнее: запечатлеть современность, предложить готовое решение, побудить читателя думать и действовать? А может быть, что-то ещё?
– Для меня важно отобразить экзистенциальный опыт тех событий, к которым я так или иначе имею отношение. И этот опыт, не будучи отражённым нами, останется лишь в виде документов эпохи. А как их можно интерпретировать, со знаком плюс или минус в тут или иную сторону, мы прекрасно знаем из нашей многострадальной истории.
 
«ЛГ»-досье
Глеб Леонидович Бобров – русский писатель, драматург, публицист.
Родился в 1964 году в донбасском Красном Луче. Служил снайпером и внештатным санинструктором в 860‑м омпс в Афганистане (Файзабад, провинция Бадахшан; 1982–1985). Награждён медалью ДРА «За отвагу».
С 1992 года пишет прозу. С 1995 года публикуется в литературных журналах «Подъём», «Звезда», «Бийский вестник», «День и ночь», «Сибирские огни», «Крылья».
Автор книг «Солдатская сага», «Эпоха мертворождённых». Член Союза писателей России. Глава Союза писателей ЛНР. Главный редактор сайта СВЛ «Окопка.ру». Помимо правительственных наград ДРА, СССР и ЛНР награждён медалью МО РФ «За укрепление боевого содружества» (2023). В 2022 и 2024 годах отмечен благодарственными письмами президента РФ Владимира Путина. Живёт в Луганске.