Ещё один нимб воссиянный

Павел СЕРДЮК

С днём Рождения Бориса Леонидовича Пастернака

Никого! Не будет в доме
ни порядка, ни добра,
кроме мух в допитом роме,
Рима в раме, чья дыра
втянет, если зазеваться,
чтя послания Петра,
Павла к Тимофею братцев
во Христе… В проём двора
входит полдень неумело,
как Эпоха в ренессанс.
В чай заварена омела,
брызнет утро в свете солнц,
в свите мыслей о великом.
Передевкино дворов,
где сияли ямбом, ликом
от Жеваго докторов
гении плаща и ветра
эпизодов навека.
Воротник под шляпой фетра
поднят, как черновика
целина в девичьем взгляде.
Гений Совести опал,
времена иные, блюди
те же… Улица, напалм –
и закрытая аптека
грядок с Пастернаком строк.

«…Больше всего на свете я любил музыку, больше всех в ней — Скрябина…»
БЛП

Мой Пастернак, со Скрябиным втроём
идём глаголы класть на постаменты
твоей души, чей символ – окоём.
Прошли века, увяли позументы,
а ты всё тот же, впрочем, как и все,
кого поцеловало небо в нимбы.
Иных уж нет на взлётной полосе,
а те, кто есть, вне доступа, но к ним бы
припал щекой обложки в тираже.
Ну, как ты там, не спрашиваю, ибо
живу войной у мира на меже,
и понимаю глины жёлтой иго
тремя горстями брошенных монет
на ветер Переделкинских идиллий.
Как жалко, что в грунтах культурных недр
не Вас мы в средней школе проходили.

БЛП

Я один. Начитан в фарисействе,
избегаю суетной толпы,
копошусь, как в веществе, в хозяйстве,
что лежит помехой вдоль тропы
в горние горением от горя,
что вокруг расходится волной
безударных гласных. Сердцу вторя,
что ещё случится там со мной
за границей видимого ада
битого наотмашь кирпича?
Чашу пью, а ум кричит: Не надо,
повторяя болью сгоряча.
Но не отвратим порядок следствий
мной не обозначенных причин
по следам бурлящих лихолетсвий
бесконечно хрупких величин.

Незабвенным БЛП и МЛТ

Никого не будет в доле –
все печальки одному,
все печеньки с чаем в доме –
в долге сердцу и уму.
Зимний день неосторожный
не задёрнутых щеколд,
снег лежит, как сыр творожный,
тротуарами в штрих-код
пешеходных годных линий
в перекрёстках бытия.
Только вечер, снег и Плиний –
средний Плиний – это я.
Только белых комьев крупных
сложный прочерк маховой,
только дым печной и трубный
вверх летит по осевой
Междуречий в послезавтра
изо всех позавчера.
Только сумерки внезапно
отогреют вечера.
Ты появишься у двери,
на которой нет замка
справкой, выданной в ОВИРе,
освящая мой закат.
И нежданно по портьере
пробежит надежды дрожь
красным бархатом в партере
театральных Царских лож.

* * *
Февраль, достать чернил и плакать,
да где теперь достать чернил.
Душа надкушена, как локоть,
и сумрак полночь очернил.
И кошелёк не терпит гривен,
лязг гусениц и благовест.
И кудри дев, Пегасов гривы,
и «дранг нах остен», зюйд и вест:
всё перепутав, перемножить,
перенестись, где меньше слёз.
И всё оставленное нажить
в краю Есенинских берёз.
Сухую грусть мочить ночами
проталинами встречных лиц,
где каждый миг – однополчанин
несёт свой крест (в прицелах линз).

* * *
Мело, как мелом, по земле
(по беспределам).
Свеча на блюдце на столе,
как дева, рдела.
И наливалась янтарём
и красным цветом.
Метель умело мелом дрём
мела при этом.
Как летом роем охра пчёл
летит, как пламя,
свеча искрилась, и причём
в снежинок хламе
лепились лики на стекле
принцесс, процессов.
Свеча горела на столе
и грела Цельсом.
На потолке и на стене
плясали тени.
И от свечи росли во мне
цветы растений.
Переплетение стеблей
и листьев гуща,
и со свечи стекал елей,
и всемогуще
переплетались пальцы рук,
а мы молчали.
И весь февраль мело вокруг,
и, как в начале,
свеча горела на столе
и снег и иней.
И нас хватило на сто лет
с тобой, богиней.

БЛП

Никого не будет в доме
кроме сумерек. Один.
Только счастье в книжном томе,
где себе не господин.
Только белых истин комья,
только смыслы тайных слов
(тех, с которыми знаком я)
как снега поверх голов.
И опять от яней, иней
рифм завертится во мне
непрерывность точек, линий,
что рисует снег в окне.
И от веку и доныне
встанут вдруг передо мной
счастья призраки, уныний,
сумасбродств и параной.
Но в сомнениях и в вере,
в смертном страхе, что грядёт
в сердце слабое, как в двери,
будущность, как ты, войдёт.
И закружится, как хлопья,
и завертится впотьмах
суета сует холопья
с отложением в умах.
Но запомнятся в остатке
(ощущением вины)
сны, поверхностны и сладки
ожиданием весны.

БОРИСУ ЛЕОНИДОВИЧУ

Снег идёт, снег идёт,
как влюблённый на свидание,
где его невеста ждёт,
как принцесса мироздания.
В заоконном переплёте
в круговерти февраля
снег идёт и ходят люди,
и вращается земля.
И прощаются обиды
небом, хлопьями зимы.
Снег идёт и тают беды.
Взяв мгновения взаймы,
он кружится, превращая
суеты переполох,
ничего не обещая,
в санный след и лёгкий слог.
Снег идёт густой-густой,
и пушистый, и манерный,
и ложится на постой,
покрывая сон мой нервный
белым шёлком покрова,
тихим шорохом падения.
Сумрак, тапки под кровать,
и стихи ночного бдения
в бледном светоче луны.
И тетрадь косой линейки,
где слова все влюблены
в снег, как в символ чуда некий.