***
носить одежду не свою словно
обноски чужой души,
одна слишком мала, другая не видна,
смотрит утопленницей с самого дна,
твоя душа давно - струганные доски
без кроны, листьев и березовой коры,
белой лечебной от всякой хвори и хандры.
и малы ей одежды и дочери, и отгоревшей зари,
сколько ни пой, ни шепчи, стихов ни пиши.
носить одежду только из души.
прочая, как на голом короле,
корона и кафтан из парчи.
не видишь? вот и прошепчи:
я глуп, как все голые короли:
одежда не видна только из души.
***
где моя вышиванка,
где крестик на крест,
говор мягкий,
как пение и волхвование,
где в стежках вековых
указующий перст,
всех дорог или космоса,
что и отверст,
как начало всему
и веков назидание.
где моя вышиванка,
в подсолнухах путь,
что следят по степи
за движением солнца.
где в шагах разливается
жизнь, словно ртуть,
где пчёлы и шмеля
в сердце тихом жужжание.
где могила моя,
чтоб в курганах уснуть…
и очнуться от жизни,
как от наказания.
***
вода- воде- водой. пространной рябью,
чуть видной мутью в озере зрачка,
по гребню, по хребту, базарному зарядью
лететь и задевать всемерное слегка,
и отрывать пласты, коверкая железо,
от крыш и шпал. сносить к раздутым берегам
всех океанов, низвергая в бездну...
и тихо лечь к босым его ступням..
ласкаться и, играя сном понятий,
ждать вещего касанья - руки...
и воплощенья нового объятий...
вода-воде-водой... ведь капли так легки...
К
человек смерти, её язык,
снег круговерти, жизни впритык,
водной коросты и глади
снежные нижет кости, и гладит
непроглядного льда и взгляда
нити из серебра
по заросшему саду.
будто дитя играет с богом...
тянет ему себя,
яблока надкушенным
боком.
человек жизни...
камнем на своей тризне,
жаждет бога
ослепшим оком,
ждёт, вот-вот зажгут,
когда камни соберут,
и камнем по камню,
займется трут,
и жизни обертон
обретут,
те, кто там, возгорятся тут.
***
как ни близки, не доверяйте,
ни сердца, ни себя друг другу.
так вешний луг, цветы теряя
под землепашца острым плугом,
вдохнув разбитой рваной плотью
чужое алчущее семя,
и нескончаемо и горько
растит и холит это бремя.
а после выкошенный ловко,
стоит, стернею ощетинясь,
и ластиться разбитым боком
к багряным расписным рябинам.
но те, клонясь к другому краю,
к цветущим маковым лугам,
листы сухие вскользь роняют
к разорванным его бокам.
К*
она в гробу, а он из бронзы.
мгновенья чудного финал.
и в глушь - она, а он въезжал
бульвара бронзой нежить розы.
…и «с божьей помощью»… бог дал…
достиг всего, и уже в прозе-
в письме и Вульфу описал.
от естества до вдохновения,
пера и тех же, тех чернил,
гусиного о лист скрипения
строфы, но прозой оценил,
как после страсти нетерпенья
холодный разум остудил
свечное соловья горение,
мгновенье, чувства озаренье.
она лишь муза, он кумир.
***
дорога по небу, что тракт дублёр.
и к облаку макушкой люд приделан,
летит по встречке человек- стажёр,
и вроде бы рождён, но не при деле.
не видит богов красный семафор,
и в бога он давно совсем не верит.
дорога под ногами, как тропа,
заросшая под шагом муравою,
и в шаге спотыкается строфа,
ни в небо не ведет, ни к аналою,
и с неба парашютная стропа,
страхует шаг, хоть он того не стоит.
***
уходите от предавших,
малодушных и скупых,
вы им - свой глоток и чаши,
а они- всегда под дых…
уходите, раньше. раньше,
чем когда уже кровит
сердце, сломленное фальшью.
словом раненный пиит..
видит ворона кружение,
как он на груди сидит.
приближенным смертью
зрением…
…душу, что летит в зенит…
Гамлет не сын Гамлета
и Гамлет убивает всех вокруг себя,
и даже Йорика повторно, выкопав,
чтоб сетовать ему: «не дожил, дожил- ты
до Гамлета кончины…»,
ведь монолог закончен на «не быть…»
не быть всем тем и Клавдию, конечно,
позор сыновний - Гамлет ведь бастард,
при жизни короля мать королева
в грехе зачала с королевским братом.
потом и Гамлет кровь свою почуяв
не в умершем, а в новом короле,
позор стирает кровью да и смертью,
и Розенкранц династию заменит.
сын Гамлета - он Гамлет, но не сын,
в фольге, на голом черепе корона,
то Йорик вышел призраком и фатом
из скал прибрежных штормом, и Шекспиром
и убивает всех вокруг себя….
***
по ласточке, чуть-что крылатой,
узнай весны весной замах.
летящий в сени дух запятнан
добычей в сомкнутых зубах,
когда полу в зубах сжимая
небесной сотни синева
восходит к полдню в пору мая
и держит ласточку сама
в раскрыто- прорванных ладонях
над зеленью тугих лугов
и пеньем глоток полусонных
снесенных ласточкой голов.
и фета кровное дыханье
с чернильной бабочкой в перстах
чертит она, как придыханье,
сквозь воздуха и миг и прах.
***
не отражаешься, как в зеркале, во мне,
монетой канешь в облаке фонтана.
ее другие, алчные, достанут
и купят тот кувшин. вся истина в вине..
или быть может быстрые галеры,
гребцами напрягаемы в волнах,
вино в кувшинах амфорах и снах
утопят в шторм, и вынутые нервы
найдут приют в скалистых берегах,
где нет меня. сирены и химеры
поют для чаек и готовят крах
крушения, и есть тому примеры
запутавшихся в синих волосах,
в телах и голосах сиреньих.
не отражаешься во мне,
как в зеркалах,
не отражаются
зарадужные тени
тех гроздьев, что в
своем цветенье
лишь звук пчелы
в разбитых
зеркалах.
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.