* * *
Ноябрь всё чаще декабреет,
без света и воды в умах
бельё постиранно не реет,
и на прищепках в закромах
издохла мышка, мошка тщится
жрать сухофрукты и крупу –
и может всякое случится,
но я не убегу в толпу,
а буду жить обетованно
предельно сжатой полосой.
Покрылась паутиной ванна,
а вечер мрачный и босой
в попытках ластиться, уныло
читает Бальмонта с листа
или БальмОнта. Хлеб да мыло,
да спички свечек, чтоб листать
слюнявым пальчиком в перчатках
Женитьбу дяди Фигаро
и между строчек в опечатках
рыдать от счастья, как Пьеро.
* * *
Проходит время в скважину, включая
на остановке правый поворот,
но мчится влево так, озорничая,
баранствуя глазницами ворот
потоком света, тьмы, галлюцинаций,
чьи нации бесчинствуют впотьмах
затмения луны и коронации
магнитных бурь у солнца, что в умах
добавит чисел верхнего давления,
чтобы упасть после таблетки вниз
по коридору сна, чьё отделение
всё верит в мир, весну и коммунизм –
и пионерский галстук со значками,
чей комсомол и слил нас всех в трубу,
как дурачков труда, что пятачками
Степаши с Хрюшей…
* * *
Под небом, что пока что не упало,
у памяти особые права –
она вольна дружить не с кем попало
и часто совершенно не права,
и даже правду так переиначит,
что позже удивляется сама,
но это ничего почти не значит.
У памяти свой посох и сума,
свои пожитки жита, жидких ливней
событий, что ей нравятся пока.
Без памяти нам не бывать счастливей,
и не взлетать порой под облака,
не падать вниз локтями, чьи огрызки
по совести нас делают людьми –
и память нарезает нам отрезки,
что кажутся теперь короткими…
* * *
По улице семидесяти лет
(чуть с небольшим) идут мои колонны,
как некий однозначный монолит,
по холодам скрывая понтолоны
с подвязками, чьи пёстрые понты
всё шутят, не смотря на неизбежность
неоднозначной, мудрой простоты,
что опадает, словно листьев бежевость
в ошмётках афоризмов прописных,
в отсутствии ума, как такового,
в надежде на пришествие весны
девятой жизнью сердца огневого,
что дарует любовь, как некий всхлип
младенческий, щедроты постигая,
в опавших ноябрях аллейских лип.
Метла метёт, газоны подстригая,
под бобрик, что бодрится до сих пор.
* * *
Поздний вечер не дрожит свечами,
тихо в доме, мрак и синева
неба за семью параличами.
Слышно, как не спит ещё сова,
под которой глобус тихо стонет,
плавниками шепчут караси
арию Аксиньи в Тихом Доне,
привирая гласной нотой Си
синеву морей за околотком,
чьих заборов чащи частокол
по этапу так идёт к колодкам,
как к стеклу осколок, чтобы скол
раскрошил колючие алмазы
острыми шипами, чьи венки
иней первым льдом зимы помазал
молодому полдню вопреки.
* * *
Оконный луч, скользящий медной змейкой
вдоль глубины заката по стене,
наполнил сердце песнею ремейкной,
слагающей восход не обо мне
в твоей душе, уставшей от привычки
казаться быть подвижной так легко,
как бродят по степи любви овечки,
давая миру птичье молоко
преясными, премудрыми очами
на изумруде тихой сон травы,
чьи пальцы робко в полночь постучали,
переступая отчуждений рвы,
а я не спал, не пан – и не пропавший
домашних тапок всадник налегке
блуждал в страницах огрубевших пашен
начитанной молитвой в иноке.
* * *
Ноябрь свирепеет, окна ставен
трещат сильней под натиском ветров.
Судьба меня, конечно, не оставит
наедине с лучиной вечеров,
тускнеющих темно, заиндевело
углами прошлогодних паутин,
чьё зеркало ума стекло скривило
по часовой мелеющих плотин
остатков жизни, что текут ручьями
меж пальцев, что скрутили холода
кровати, открывающейся в яме
наколотого ледоходом льда,
прогулкой замерзающей аллеи,
чьи липы липнут кровью к башмакам,
спешащим вдоль витрины Бакалеи
с распахнутыми к случаю бокам.
* * *
В моих хоралах песнопенных,
в моих рифмованных умах,
в моих восторгах постепенных
соизволением письма
живёт Поэзия, чьи строки
летят в снежинках стаей птиц
во глубине моей мороки,
листающей тома страниц
среди дождей, междоусобиц
воюющих в душе сторон
всех перекрёстков и бессонниц,
опавших позолотой крон
исходом ноября, чьи тени
падут на свежие снега
в моей непреходящей теме
любви, с которой ураган
сравнится мощностью едва ли
святой иконою в углу
иглы, что спит на сеновале,
вонзая нить в ночную мглу
Поэзии.
* * *
Дар неба – память озаряет тьму
развитием минувших повторений
событий, сообщающих уму
неочевидность разных точек зрений
о том, что было или показалось,
окрашивая присно времена
ушедшие давно (какая жалость)
в насущность, что и будет внедрена,
как память о хорошем, в перспективу,
когда случится до неё дожить,
натягивая глобуса тетиву
на суету, усталость, миражи.
* * *
Меня отбрасывает тень
моих поступков дальше, дольше
моих незавершённых тем,
несовершенных лобных доль же,
и размышлений теменных,
и барабанный бой височных
в реинкарнациях иных
событий обоюдосклочных,
чья тень ложится на меня,
ворочаясь и изменяя,
флагшток с девизом накреня –
и потому живу ни дня я,
ни ночи тёмной предрассветной
не понимая до конца.
И жизнь сквозь тень почти не видно,
и в дырках ран от копьеца
минутной стрелки истекают
все каины души, чей стыд
меня от света отрекает
в поступках сложных и простых.
* * *
Я такой же Крымский мост разбитый,
крымский мозг, что связывает мне
мысли в пресвятые килобиты,
килобайты бантиков в огне
сердца, что горит неугасимо
в правоверной сонной тишине,
но уже щебечет Хиросима
где-то там, а Гоголя шинель
гвоздичком прибита и распята
с головы окраин и до пят.
Спят в полях убитые ребята
и о мамке мысленно сопят.
И горит мой Крымский мост в проливе,
и душа болит смотреть на боль
моря – и не буду я счастливей
до тех пор, как встретимся с тобой
на мосту, мой Крым.
* * *
Дожить до счастья седины висков,
идя всю жизнь вприпрыжку от восторга
среди снегов, метелей и песков
в местах, что неуместные для торга,
где всходит утром женское лицо,
как зеркальце, чьё солнце всех милее,
вязать, рифмуя, строчки всех концов,
что липнут, словно липкая аллея,
чьи липы медоносят синеву
морских приливов неба под обложкой
пространства, вдоль которого живу
с мёд-пивом дёгтя и чугунной ложкой,
которою черпаю нежный пай
любви, которой без конца и края
дарует жизнь, Фемида же слепая
не судит строго – и одна вторая,
и третья часть не пройдена ещё
во глубине лесов и междометий
кудрявых грив в ланитах женских щёк
Эвтерпы, что в душе и на примете.
Прекрасна жизнь, как свежая копна
прочитанных, прослушанных элегий,
чья музыка восторгами полна,
но мимо тиражей и редколлегий
идёт, как самый мелкий дождь слепой,
чьё детство сединою не изжито
морских глубин, где лунною тропой
ещё не всё потеряно и сжато.
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.