215 лет назад, 11 июня 1811 года родился Виссарион Григорьевич Белинский, популярнейший русский литературный критик, теоретик, публицист.
Виссарион Григорьевич Белинский вошёл в русскую культуру не как кабинетный литературовед, спокойно раскладывающий книги по полкам, а как человек, для которого литература была делом жизни, веры, боли и общественного суда. Его критика — не только разговор о стихах, романах и повестях...
Это разговор о человеке, народе, России, о правде, которая должна быть не украшением речи, а внутренним огнём искусства. В научной традиции Белинского чаще всего рассматривали в нескольких разных плоскостях. Одни исследователи подчёркивают его заслугу в утверждении художественной литературы как подлинного искусства, а не риторического назидания. Так, филолог-литературовед В. А. Недзвецкий пишет о Белинском именно как о критике, который защищал литературу художественную, органическую, живую — в противоположность литературе риторической, построенной на готовых формулах и внешнем красноречии. 
Другие, например, историк русской философской мысли А. А. Ермичев, спорят с «советской» в кавычках привычкой видеть в Белинском прежде всего «революционного демократа» и социалиста, предлагая понимать его шире, — как просветителя эпохи становления русской национальной культуры. Третьи, в частности В. Н. Кудряшев (историк-исследователь по вопросам русского национализма), — обращают внимание на национально-историческую сторону его взглядов: Белинский видел русский народ как народ исторический, способный к развитию, прогрессу и государственному творчеству. 
Ежели соединить эти три линии, пред нами возникает не школьный портрет «неистового критика», а сложная фигура русского мыслителя, у которого эстетика, общественная совесть и национальная идея были связаны в один нерв. Белинский боролся прежде всего с мёртвой литературой. С той словесностью, которая красиво говорит, но ничего не переживает. С той риторикой, где герой не живёт, а произносит; где автор отнюдь и отнюдь не открывает герценовский «Большой мир», демонстрируя (якобы) правильные взгляды; где слово служит не художественной правде — лишь приличной вывеске.
Для Белинского литература должна была быть не кафедрой проповедника и не канцелярией нравственных истин. Она должна была быть искусством. Но — искусством не пустым, не холодным, нещадно оторванным от жизни. В том и заключается его внутренняя сложность: Белинский не хотел жертвовать художественностью ради идеи, но и не признавал искусства, которое ничего не говорит о человеке и времени.
Здесь возникает важнейшая мысль: настоящий писатель не доказывает заранее подготовленный тезис, а создаёт живой мир — «живую жизнь», которую расчленит позднее на фонемы Вересаев. Поэтому Пушкин для Белинского — не просто великий поэт, а знак зрелости русской литературы. В Пушкине русское слово перестаёт быть ученическим, подражательным, риторическим. Оно начинает дышать свободно. Оно уже не просит у Европы разрешения на существование. Оно становится самим собой.
Но Белинский был слишком страстным человеком, чтобы остановиться только на эстетике. В его статьях литература почти всегда выходит за пределы литературного вопроса. Роман, стихотворение, драма — всё это становилось поводом спросить: что происходит с человеком? свободен ли он? унижен ли? есть ли у него достоинство? слышит ли общество его голос?
Именно отсюда возникла позднейшая традиция изображать Белинского революционным демократом. Но такое определение, если принять его без оговорок, слишком упрощает фигуру критика. Белинский действительно был человеком резкого общественного чувства. Он не мог равнодушно смотреть на крепостничество, чиновничью тупость, духовное рабство, на мёртвую официальность, которая душила живую Россию. Но он был не партийным революционером в позднейшем смысле, а мыслителем переходной эпохи — человеком, мучительно искавшим язык свободы, просвещения и национального достоинства.
Он не был спокойным либералом гостиной, рассуждающим о прогрессе за чашкой чая. Но и не был механическим предшественником политических доктрин второй половины XIX века. В нём было другое: нравственная взрывчатость. Белинский хотел, чтобы слово отвечало за жизнь. Чтобы литература не лгала. Чтобы общество не пряталось за благовидными фразами.
В этом смысле публицист — критик совести. Не случайно его называли «неистовым». Это не просто темперамент. Это способ существования. Он писал так, будто каждая статья могла стать последней; будто от оценки романа зависела не судьба книжного рынка, а судьба русского самосознания.
И здесь мы подходим к третьей линии — национальной…
Белинский был западником, но западничество его не означало презрения к России. Напротив, в его западничестве жила жажда увидеть Россию исторически зрелой, просвещённой, сильной, человечески достойной. Он не хотел, чтобы русский народ оставался в состоянии патриархальной неподвижности. Видя в движении к Европе не отказ от себя, а путь к пробуждению собственных сил.
Для него Пётр I был фигурой исторического перелома. В оценке петровских реформ Белинский лицезрел не только насильственный поворот к Западу, но и момент, когда русский народ вошёл в большую историю как активная национальная сила. Именно эту сторону подчёркивает д. и. н. В. Н. Кудряшев: для Белинского принципиальным было понимание русского народа как исторического, развивающегося, способного быть двигателем прогресса. 
На первый взгляд здесь есть противоречие. Белинский критикует российскую действительность — и одновременно верит в Россию. Споря с национальным самодовольством, — одновременно ищет национальное достоинство. По-петровски тянется к Европе — в то же время хочет русской самостоятельности. Самодостаточности… Но в сем противоречии и заключается правда Белинского. Он не был певцом казённого патриотизма. Для него любовь к России не означала поклонения её болезням. Он не путал Родину с бюрократией, народ — с крепостническим порядком, историю — с неподвижностью. Его патриотизм был требовательным. Он любил не лакированную Россию, а Россию возможную — ту, которая ещё должна была родиться через просвещение, литературу, свободу мысли и человеческое достоинство.
Можно представить Белинского в ночной комнате: свеча почти догорела, бумаги разбросаны, грудь больна, нервы напряжены. За окном — Петербург, влажный, тяжёлый, чиновный. Где-то рядом шумит типография, где завтра его слова станут строками журнала. Он знает: его будут ругать, запрещать, перевирать. Но всё равно пишет. Потому что молчать нельзя. В данной театрализованной мизансцене — весь Белинский. Он не отделял литературу от жизни, потому что сама русская литература в XIX в. не могла быть только литературой. Она брала на себя функции философии, парламента, исповеди, суда и пророчества. Там, где общественная речь была стеснена, роман и критическая статья становились пространством национального разговора.
Белинский помог русской литературе понять собственное назначение. Не в том смысле, что он дал ей готовую инструкцию. А в том, что потребовал от неё зрелости. Он требовал художественной правды — против риторики. Общественной совести — против равнодушия. Исторического движения — против сонной неподвижности. Посему наследие его нельзя запереть в одну формулу. Белинский больше, чем «революционный демократ». Больше, чем литературный критик. Больше, чем западник. Он — одна из тех фигур, через которых русская культура училась говорить о себе всерьёз.
И может быть главная его мысль остаётся живой до сих пор: литература не имеет права быть пустой. Красивое слово, не прошедшее через боль, становится риторикой. Патриотизм без правды становится декорацией. Общественная идея без искусства превращается в лозунг. А настоящее слово должно соединять всё: красоту, мысль, совесть и любовь к человеку. Таков Белинский — неистовый, ранимый, спорный, гневный. Человек, который хотел, чтобы русская литература была не витриной, а живой душой народа.