Юрий БЕРГ

 
Начало

Ещё читают книги москвичи
и живы в Киеве цыгане и евреи,
и в хатах дух съестного от печи,
и не отрыты в полный рост траншеи,
и стадо гонит в росный луг пастух,
и наковален песенка не смолкла,
и есть ещё мужья у молодух,
и к ГТО готова комсомолка.

Но где-то в Польше вздрогнул бомбовоз
и ветер от винтов согнул осины,
и провожает взглядом водовоз
над полем пролетевшие машины,
которым задана уже на картах цель,
 им на дорогу хватит керосина,   
и вертит пулемётную турель
стрелок-радист из города Берлина.

А в киевских предместьях тишина,
трава густая в росяных серёжках…
как невозможна в этот час война,
как беззащитны фикусы в окошках,
но ходики наладили отсчёт
минут последних этим мирным утром,
а Днепр ленивый под горой течёт
 и заливает город перламутром.
 
Еврейский портной 

Белорусское местечко видит третьи сны,
спят Израилевы дети – дочки и сыны.
В глухомани белорусской, средь лесов и вод,
в тяжком сне забылись люди – вечный мой народ.
Рано в хатах спать ложатся, и с зарёй встают,
бог даст день, и будет пища, и печной уют.
Три версты до панской Польши, а до Гродно – семь,
над землёю темень виснет и покой над всем.
Только теплится окошко в полуночной мгле,
да тихонько остывает жар в печной золе.
И портной рыжебородый, сидя на столе,
что-то шьёт из белой ткани – явно не себе.
Взгляд опущен, глаз прищурен, будто он во сне,
сам с собой ведёт беседу – словно не в себе.
Полуночничает Яков, а старуха спит
и с горы упавшим камнем время их летит.
Гирьки тянут цепи книзу, маятник вразнос,
человеческие жизни мчатся под откос.
За стеклом очков разбитых вымученный взгляд –
Яков шьёт для старшей внучки свадебный наряд.
Всё проходит в этой жизни, вот и их прошла,
забрала она немало, внука забрала.
Золотой малыш кудрявый – глазки в пол лица,
(писем с фронта нет от мамы, нет и от отца).
Заболел и умер быстро, пролежав три дня,
горе хату их накрыло, солнце заслоня.
Хочешь знать, что будет завтра – Бога рассмеши,-
нет лекарств от злых болезней в их лесной глуши.
И подарок драгоценный – коник от отца,-
по хозяину скучает и не ест овса.
И воды совсем не просит – «дайте, мол, попить»,-
деревянную лошадку некому любить.
Яков слышал, Яков знает: немцы где-то тут,
и каратели местечко по утру сожгут.
У амбара расстреляют всех до одного…
отчего ты нас не слышишь, Боже, отчего?
Гаснут звёзды, меркнут звёзды, солнышко встаёт…
 на столе дубовом сидя, Яков платье шьёт.

Бабий яр

…И гнали на окраину людей,
-к оврагу, где когда-то брали глину,
по улицам их гнали, как скотину,
и каждый был по паспорту еврей.
 
А люди шли и шли. Отцы семей
катили скарб в колясках и возочках,
кто сына вёл, кто бабушку, кто дочку,
 и каждый был по паспорту еврей.

Толпа катилась, жидкая, как ртуть,
сильнее жить хотели в ней, чем прежде,
и шла толпа покорная, в надежде,
что ей судьбу удастся обмануть.
 
А вдоль домов зеваки, словно тля,
–вчерашние друзья и даже больше:
 «Дивись, Петро, жидiв женУть у Польщу»,
и вещи подбирали, унося.
 
…А строчка пулемётная текла,
зондеркоманда водкой упивалась,
а сверху полицаи улыбались,
а снизу – только голые тела.

Завещание
                                 К. Симонову

Не ищи ты меня средь убитых и раненых,
перед всеми погибшими я виноват,
и на памятных стелах, гранитных и мраморных,
не стоит моё имя, товарищ и брат.
И прости, наконец, что твоих я родителей
ни тогда, ни теперь не сумел разыскать,
но какими же крепкими, братскими нитями
нас военное время успело связать!
А ещё я виновен, виновен тем более,
много раз я готов и сейчас повторять –
среди сотен убитых, в БуйнИческом поле
должен был, как и ты, я сегодня лежать.
Отдавая последнюю память погибшим,
возвращаюсь я к вам, фронтовые друзья –
пусть развеют мой прах над раздольем притихшим,
где хочу быть средь вас похороненным я.

Вчера

Мы с тобою вчера вспоминали подруг,
тех, что любят и светят в пути,
мы с тобой понимали, погибший мой друг,  
 –трудно будет до дома дойти.

По затяжке на брата курили вчера,
а затем – из окопа рывок,
в полосе невозврата ты крикнул «ура»!
 и упал на горячий песок.

А потом, видел я, как дрожал пулемёт,
и горело на взгорке жнивьё,
миномётный обстрел – недолёт, перелёт,
 и обмякшее тело твоё.

До траншей добежать, да за горло схватить
–у войны есть суровый закон:
«сколько б раз не увидел фашиста – убить,
 прежде, чем это сделает он».

Застилая глаза, в три ручья льётся пот,
но сегодня я выжить решил,
только жаль, не увидел, как целится тот,
 кого я уже трижды убил.
 
Прачке из медсанбата*

 *Справка: фашистский асс Отто Киттель
- рекордсмен Люфтваффе по количеству 
сбитых штурмовиков Ил-2. 
Сбит 14 февраля 1945 года.

Тяжкий запах простыней и бинтов из выварки,
в летнем небе – синева и фашистов выводки.
На великую войну молодость потрачена
 у Тамарки из Ельца, девушки из прачечной.
В невозможной высоте «Мессер» жёлтой мухою,
 а внизу – сарай с крестом серой развалюхою.

Что на крыше Красный крест – похер немцу Киттелю,
фюрер всё ему простит, асу-истребителю.
Хорошо поёт мотор, пуля шьётся ровненько,
прачка охнула слегка, коротко и тоненько.
Брызги крови на стене, вниз дорожка алая.
...Эта девушка могла стать моею мамою.

 Снайпер
 
Белая сыпь маргариток
с зеленью свежих лугов,
мёртвые дула зениток,
шлейфы косматых дымов.
Где-то в немыслимой выси
тучи за ветром плывут,
тёмно-зелёные крысы
цепью за танком бегут.
Танк, он всего лишь машина,
ей без поддержки никак,
«Тигр», конечно, зверина,
но, без пехоты слабак.
Рядом, в ячейке отрытой.
пара бойцов с ПТР,
а под тигровой защитой
 с сотней солдат – офицер.  
Кажется тенью в прицеле
что-то орущий старлей,
крестиком метка в прицеле
-точка для пули моей.
И, как на скрипочке скерцо,
воздуха сделав глоток,
между ударами сердца
 я нажимаю курок.
 
Прошлым летом

Случилось это прошлым летом
–тот самый, мой последний бой,
я в Польше похоронен где-то,
меня разглядывает небо,
 склонившись молча надо мной.

Дымов над полем ржавым космы
чертили в небе слово «смерть»,
и плакал по погибшим Космос,
ведь двадцать лет – ещё не возраст,
 в котором нужно умереть.

И падал дождь на землю тёплый,
но нам судьбы не обмануть,
–лежал в воронке рядом взводный,
обнявший землю мёртвый взводный,
 прилёгший словно отдохнуть.

Случилось это прошлым летом –
тот самый, мой последний бой,
я в Польше похоронен где-то,
где равнодушно смотрит небо,
склонившись молча надо мной.

Когда закончится война

Когда закончится война
я счастлив буду, как когда-то,
и по домам пойдут солдаты,
когда закончится война.
Тот не придёт, кто не дожил
до дня, когда умолкнут громы,
по тем тогда заплачут вдовы,
кто не вернулся, не дожил.
На фронте часто говорят,
что «победителей не судят,
своё возьмём, да кто ж осудит»
на фронте часто говорят.
Как выжил я в аду войны,
-известно лишь наверно, Богу,
и завтра пасть придётся многим,
но скор уже конец войны.
И в свой черёд придёт весна,
и птицы возвратятся в гнёзда,
и ночью снова будет звёздно,
и зашумит в ручьях весна.
Как встретит мир меня тогда,
когда закончится дорога,
и мама охнет у порога,
как встретит мир меня тогда?
Я потому остался жить,
что крепок был в своей надежде,
и пусть не будет так, как прежде,
 -я буду жить.
                       Я буду жить.
 
Городок немецкий, тихий
 
Городок немецкий, тихий, год, как нет войны,
Нераспаханное поле съёжилось от мин,
 в тихом городе немецком не видать мужчин.
Два безногих инвалида да пяток юнцов
ждут товарищей из плена, ждут своих отцов.
По полям холодным, русским, миллион могил
–их никто не ждал в России, в гости не просил.
Городок немецкий, тихий, вечером черно,
 в кафетерии «Zur Krone» светится окно.
Вечер томный, вечер длинный, как девичий стон,
о любви поёт певица под аккордеон.
Столик слева, столик справа, зал совсем пустой,
два советских офицера встали на постой.
Уцелели, слава Богу, надо дальше жить,
искалеченные души много лет лечить.
Офицеры долго будут по ночам кричать,
в снах назойливых, кровавых, маму будут звать.
 
Принесла хозяйка водки, в вазочке миндаль,
обмывают офицеры за Берлин медаль.
Тост за Сталина, за маму, за погибших тост,
путь от Волги до Берлина у солдат не прост.
…Городок немецкий, тихий, год, как нет войны,
сожжены кварталы улиц, кирхи сожжены.
 Тихо крутится пластинка, плачет патефон,
о любви поёт певица под аккордеон:
«Vor der Kaserne, vor dem grossen Tor
Stand eine Laterne, und steht sie noch davor,
So wollen wir uns da wiedersehen,
Bei der Laterne wollen wir stehen,
 wie einst Lili Marleen,
wie einst Lili Marleen»
 
Поэма об отце
 
Отгремел последний бой на полях Монголии,
повезли солдат домой, в нашу метрополию.
Каждый вёз тогда с собой встречи ожидание,
ехал выживший народ к месту проживания.
Кто сумел наворовать, шмотки вёз вагонами,
батя ж сабельку привёз, да шинель с погонами.
Да ещё халат цветной с пагодой и вишнями,
и здоровие своё, вовсе никудышное.
Оттрубил двенадцать лет, песню спел победную,   
–в коммуналку воротясь, грязную и бедную.
Что медальный звон стоит, коль идёт он улицей,
наплевать тыловикам после супа с курицей.
А батяня шёл в подвал, в наливайку шумную,
к дружбанам-фронтовикам с лицами угрюмыми.
На газетке – пирожок да тарань убогая, –
батя пивом угощал паренька безногого.
Спас старлея военврач после боя в Пруссии,
инвалидность у дружка и души контузия.
Каждый что-то говорит, души растелешились:
откровенный разговор, чтоб душа натешилась.
У отца своя беда - не берут «на должности»,
а без заработка жить – нет такой возможности.
…Сука в кадрах заводских смотрит с подозрением,
бронь от фронта у него и очки – для зрения.
Он с презрением глядит на медали звонкие,
папиросочку сосёт, кривит губки тонкие.
Всё вопросы задаёт, корчит сострадание,
«У тебя, (он говорит), нет образования.
Землекопом (говорит), взять могу со вторника,
а могу и в ЖЭК послать – требуются дворники».
«Ты, конечно, воевал – «тычет» необязанный,
-но какой с тебя «герой», воин недоказанный?»
Задохнулся вмиг отец, враз махнул ладошкою,
и осел на пол подлец, только дёрнул ножкою.
Набежали разом три, тычут пистолетами,
повалили и давай – по бокам штиблетами.
...Сколько лет прошло с тех пор? На душе – пожарище,
похоронен мой отец на гражданском кладбище.
Нет давно уже страны, что не завоёвана,
разбазарена она, просто разворована.
В «уважаемых» - братва, у «руля» - случайные,
-деревянные мозги и глаза стеклянные.
Если б знал тогда отец, что случится в будущем,
 трижды б в морду гаду дал, даже не подумавши