АЛЕКСАНДР СОПРОВСКИЙ родился в 1953 г. на Чистых прудах в Москве, в семье шахматистов. Как он пишет в своей попытки автобиографии:" Стихов, за исключением Пушкина, долгое время не любил и не понимал, зачем они пишутся. В августе 1969 года вдруг принялся сочинять их, почувствовав воздух поэзии"
А у него воздух оказался очень насыщенным тем, что и называется поэзией.
Однако надо было и на что-то жить. В 1970 году окончил школу. В 70-е-80-е учился с перерывами на филологическом и историческом факультетах Московского университета. В те же годы работал бойлерщиком, сторожем, в том числе церковным, рабочим в экспедиции.
Также занимался переводами стихов, давал уроки русского языка, то есть был репетитором.
Далее он пишет:" На рубеже 1974 и 1975 годв мы с Сергеем Гандлевским, Бахытом Кенжеевым, Татьяной Полетаевой, Алексеем Цветковым и др. создали литературную группу «Московское Время». Издавали самиздатскую антологию. Группа не предлагала манифестов или программ. Налицо была непредвзятая вкусовая общность, обусловленная тесными творческими и дружескими связями."
Гандлевский писал: "Речь идет о категорическом неприятии советского режима: об убеждении, что объективной реальностью… жизнь не исчерпывается, потому что за ней стоит тайна…».
Сам Сопровский в предисловии к одной из антологий писал так: «Культурный нонконформизм — не интеллектуальная роскошь, но „жизненное пространство“ поэзии. Такой нонконформизм не подразумевает непременного формального модернизма, подкрепленного дешёвым эпатажем. Независимость не означает забвения традиций... "
Наум Коржавин писал о Сопровском: «Александр Сопровский был одним из самых талантливых, серьезных и осмысленных поэтов своего поколения… Он был почти единственным, кто не поддался соблазну воспринять эту эпоху как нормальную (не идеальную, во многом даже порочную, но все же нормальную), что сделало большинство других его талантливых сверстников… Вся его жизнь и все его творчество были духовным, интеллектуальным и эстетическим освоением этой неверной, зыбкой действительности. Действительным освоением, а не имитацией. " С Великим Коржавиным невозможно не согласится. Сопровский один из величайших поэтов эпохи.
Вот ещё из его автобиографии: В 1982 году из-за публикаций на Западе был отчислен с последнего курса университета. Татьяна Полетаева, с 1977 года моя жена, потеряла тогда же и по тем же причинам работу в экскурсионном бюро. В 1983 году мне были предъявлены сразу два прокурорских предостережения: за антисоветскую агитацию и за тунеядство. Последние годы, проходящие под знаком неожиданных перемен, внушают новые надежды, но отнюдь не иллюзии. Сегодня в газетах пишут, будто литература должна не приукрашивать, но и не очернять нашу действительность. Перефразируя Пушкина, стоит заметить, что это, может быть, хорошая политика, но плохая поэзия. В природе самой поэзии – как раз напротив! – и «приукрашивать», и «очернять». Сегодня, как и прежде, как и всегда, поэзия никому ничего не должна."
Как он точно всё видел и как тонко всё понимал. Удивительный , прекрасный.
И в это время, когда была написана эта автобиография- в 1990 году, его сбивает машина. Жуткая, нелепая, страшная потеря. для всей русской поэзии гениального Поэта.
Василий ИВАНОВ
Василий ИВАНОВ
* * *
Кто на пресненских?
Тихо в природе,
Но под праздник в квартале пустом
Бродит заполночь меж подворотен
Подколодной гармоники стон.
Вся в звездах запредельная зона.
Там небесная блеет овца,
Или Майру зовет Эригона,
Чтобы вместе оплакать отца.
А на Пресне старик из Ростова
Бессловесное что-то поет.
Не поймешь в этой песне ни слова,
Лишь беззубо колышется рот.
И недаром обиженный дядя —
Честь завода, рабочая кость —
Вымещает на старом бродяге
Коренную, понятную злость.
И под небом отчаянно-синим
Он сощурился на старика,
Слово ищет, находит с усильем:
— Как тебя не убили пока?
Как тебя не убили, такого? —
А старик только под нос бурчит,
Не поймешь в этой песне ни слова,
Да и песня уже не звучит.
Тихо длятся февральские ночи.
Лишь гармоника стонет не в лад,
Да созвездий морозные очи
На блестящие крыши глядят.
Поножовщиной пахнет на свете
В час людских и кошачьих грехов.
Волопас, ты за это в ответе:
Для чего ты поил пастухов?
1975
* * *
Мы больше не будем на свете вдвоем
Свечами при ветре стоять.
Глаза твои больше не будут огнем
Недобрым и желтым сиять.
Любимая, давешняя, вспомяни
Свечи оплывающей чад.
В длину, в высоту погоревшие дни,
Как черные балки, торчат.
И пусть их болтают, что правда при них,
И сплетни городят порой.
Мы прожили юность не хуже других
И так, как не смог бы другой.
Я снова брожу в черепковском лесу,
Березовой памятью жив,
И роща свечная дрожит на весу,
Дыхание заворожив, —
Как будто мы снова на свете одни,
И, дятлом под ребра стуча,
Прекрасное лето в апрельские дни
Упало на нас сгоряча.
1975
* * *
Б.Кенжееву
Записки из мертвого дома,
Где все до смешного знакомо,
Вот только смеяться грешно —
Из дома, где взрослые дети
Едва ли уже не столетье,
Как вены, вскрывают окно.
По-прежнему столпотвореньем
Заверчена с тем же терпеньем
Москва, громоздясь над страной.
В провинции вечером длинным
По-прежнему катится ливнем
Заливистый, полублатной.
Не зря меня стуком колесным —
Манящим, назойливым, косным —
Легко до смешного увлечь.
Милее домашние стены,
Когда под рукой — перемены,
И вчуже — отчетливей речь.
Небось нам и родина снится,
Когда за окном — заграница,
И слезы струятся в тетрадь.
И пусть себе снится хвороба.
Люби ее, милый, до гроба:
На воле — вольней выбирать...
А мне из-под спуда и гнета
Все снится — лишь рев самолета,
Пространства земное родство.
И это, поверь, лицедейство —
Что будто бы некуда деться,
Сбежать от себя самого.
Да сам то я кто? И на что нам
Концерты для лая со шмоном —
Наследникам воли земной?
До самой моей сердцевины
Сквозных акведуков руины,
И вересковые равнины,
И — родина, Боже Ты Мой...
1983
* * *
Я из земли, где все иначе,
Где всякий занят не собой,
Но вместе все верны задаче:
Разделаться с родной землей.
И город мой — его порядки,
Народ, дома, листва, дожди —
Так отпечатан на сетчатке,
Будто наколот на груди.
Чужой по языку и с виду,
Когда-нибудь, Бог даст, я сам,
Ловя гортанью воздух, выйду
Другим навстречу площадям.
Тогда вспорхнет — как будто птица,
Как бы над жертвенником дым —
Надежда жить и объясниться
По чести с племенем чужим.
Но я боюсь за строчки эти,
За каждый выдох или стих.
Само текущее столетье —
На вес оценивает их.
А мне судьба всегда грозила,
Что дом построен на песке,
Где все, что нажито и мило,
Уже висит на волоске,
И впору сбыться тайной боли,
Сердцебиениям и снам —
Но никогда Господней воли
Размаха не измерить нам.
И только свет Его заката
Предгрозового вдалеке —
И сладко так, и страшновато
Забыться сном в Его руке.
1984
* * *
Я знал назубок мое время,
Во мне его хищная кровь —
И солнце, светя, но не грея,
К закату склоняется вновь.
Пролеты обшарпанных лестниц,
Тревоги лихой наговор —
Ноябрь, обесснеженный месяц,
Зимы просквоженный притвор,
Порывистый ветер осенний
Заладит насвистывать нам
Мелодию всех отступлений
По верескам и ковылям.
Наш век — лишь ошибка, случайность.
За что ж мне путем воровским
Подброшена в сердце причастность,
Родство ненадежное с ним?
Он белые зенки таращит —
И в этой ноябрьской Москве
Пускай меня волоком тащат
По заиндевелой траве.
Пускай меня выдернут с корнем
Из почвы, в которой увяз, —
И буду не злым и не гордым.
А разве что любящим вас.
И веки предательским жженьем
Затеплит морозная тьма,
И светлым головокруженьем
Сведет на прощанье с ума,
И в сумрачном воздухе алом
Сорвется душа наугад
За птичьим гортанным сигналом,
Не зная дороги назад.
И, стало быть, понял я плохо
Чужой до последнего дня
Язык, на котором эпоха
Так рьяно учила меня.
1986
* * *
Юность самолюбива.
Молодость вольнолюбива.
Зрелость жизнелюбива.
Что еще впереди?
Только любви по горло.
Вот оно как подперло.
Сердце стучит упорно
Птицею взаперти.
Мне говорят: голод,
Холод и Божий молот.
Мир, говорят, расколот,
И на брата — брат.
Все это мне знакомо.
Я не боюсь погрома.
Я у себя дома.
Пусть говорят.
Снова с утра лило здесь.
Дом посреди болотец.
Рядом журавль-колодец
Поднял подобья рук.
Мне — мои годовщины.
Дочке — лепить из глины.
Ветру — простор равнины.
Птицам — лететь на юг.
1989
* * *
Запахло кровью резко, как известкой
Во время капитального ремонта,
Как хлороформом и нашатырем
В целительном застенке у дантиста.
Над городом стояли облака.
Прокручивалась лента у Никитских.
И человеку в плоскости экрана
Приснился черно-белый русский воздух,
Исполненный из света и дождя.
Снаружи мир был полон воробьями,
Они клевали крошки из расщелин
Подтаявшего мусорного снега.
Троллейбусные провода и дуги
Расчетливо пересекали ветер.
И я подумал: мир документален,
Как стенограмма сессии суда.
И чудилось, как будто у прохожих
От их предчувствий вздрагивали спины.
* * *
На Крещенье выдан нам был февраль -
Баснословный, ветреный, ледяной,
И мело с утра, затмевая даль
Непроглядной сумеречной пеленой.
А встряхнуться вдруг, да накрыть на стол!
А не сыщешь повода - что за труд?
Нынче дворник Виктор так чисто мел,
Как уже не часто у нас метут.
Так давай не будем судить о том,
Чего сами толком не разберем,
А нальем и выпьем за этот дом
Оттого, что нам неприютно в нем.
Киркегор не прав: у него поэт
Гонит бесов силою бесовской,
И других забот у поэта нет,
Как послушно следовать за судьбой.
Да хотя расклад такой и знаком,
Но поэту стоит раскрыть окно -
И стакана звон, и судьбы закон,
И метели мгла для него одно.
И когда, обиженный, как Иов,
Он заводит шарманку своих речей -
Это горше меди колоколов,
Обвинительных актов погорячей.
И в метели зримо: сколь век ни лих,
Как ни тщится бесов поднять на щит -
Вот, Господь рассеет советы их,
По земле без счета их расточит.
А кому - ни зги в ледяной пыли,
Кому речи горькие - чересчур...
Так давайте выпьем за соль земли,
За высоколобый ее прищур.
И стоит в ушах бесприютный шум -
Даже в ласковом, так сказать, плену...
Я прибавлю: выпьем за женский ум,
За его открытость и глубину.
И, дневных забот обрывая нить,
Пошатнешься, двинешься, поплывешь...
А за круг друзей мы не станем пить,
Потому что круг наш и так хорош.
В сновиденье лапы раскинет ель,
Воцарится месяц над головой -
И со скрипом - по снегу - сквозь метель
Понесутся сани на волчий вой.
* * *
Ты помнишь: мост, поставленный над черной,
Неторопливо плещущей водой,
Колокола под шапкой золоченой
И стойкий контур башни угловой.
А там, вдали, где небо полосато,
В многоязыком сумрачном огне
Прошла душа над уровнем заката –
И не вернулась, прежняя, ко мне.
Когда же ночи темная громада
Всей синевой надавит на стекло,
Прихлынет космос веяньем распада –
И мокрый ветер дышит тяжело.
Но смерти нет. И от суда хранима,
Как будто куща в облачной дали, –
В налетах дыма черная равнина,
И пятна крови в гаревой пыли.
Пора мне знать: окупится не скоро,
Сверяя счет по суткам и годам,
Полночный труд историка и вора,
Что я живым однажды передам.
Настанет день, и все преобразится,
Зайдется сердце ерзать невпопад,
И будет – март, и светлая водица
Размоет ребра зданий и оград...
И поплывет – путей не разобрать –
Огромный город – мерой не измерить.
Как это близко – умирать и верить.
Как это длится – жить и умирать.
* * *
Эта осень готова к любви -
Как бесстыдно и подслеповато
Прямо в дыры гремучей листвы
Проливаются взоры заката!
Листопад от парадных дверей,
И на улице ведает каждый,
Что по ходу таких октябрей
Эта жизнь оборвется однажды.
Расскажите мне, как я умру -
Если срок мой оставшийся краток,
Я в лучистую эту игру
Так и выплесну горький остаток.
Как шуршит эта ветхая медь
В ожиданье прохожего счастья -
Я же помню, что жизнь, а не смерть,
Наше дело до смертного часа.
Что мне думать о завтрашнем дне,
На сегодня довольно заботы:
Я люблю тебя. Что же ты, что ты
Ни полслова не вымолвишь мне?
* * *
К чему, творя себе врагов,
Я в горькую свистульку дую?
Не за пустой подсчёт слогов,
Я за свою судьбу воюю.
Приму счастливое житьё,
Но так от века мне подпёрло.
Чтоб сердце вещее моё
До крови высвистать из горла.
Пусть в одиночку мне брести
Осенней просекой грибною,
Сегодня ты меня прости
За то, что трудно быть со мною.
Я вижу сквозь любовь и ложь
Свою нелёгкую дорогу.
Быть может, ты за мной пойдёшь,
Охладевая понемногу.
Кругом неправ и одинок —
Но мне созвездия мигали,
Чтоб я кому-то чуть помог,
Как пращуры мне помогали.
* * *
С. Гандлевскому.
Передо мной пуста бумага,
Вина три литра на столе,
Товарищ спит, забвенье благо
Средь оттепели в феврале.
Придут весенние тревоги,
Уже недолго, не спеши,
Еще устать успеют ноги
От резких выходок души.
С утра и до седьмого пота
В гортани воздух, кровь в груди,
И только светлая работа
Устало брезжит впереди.
ДВА СТИХОТВОРЕНИЯ
Б. Кенжееву
1
Грохотало всю ночь за окном,
Бередя собутыльников поздних.
Вилась молния волчьим огнем,
Рассекая в изломе кривом
Голубой электрический воздух.
Над безвылазной сетью квартир
Тарабарщина ливня бренчала,
Чтобы землю отдраить до дыр,
До озноба промыть этот мир –
И начать без оглядки с начала.
Так до света и пили вдвоем –
Горстка жизни в горчащем растворе.
Год назад на ветру продувном
Голубеющей полночью дом
Сиротливо плывет на просторе.
До свиданья. Пророчества книг
Подтверждаются вещими снами.
Темным облачком берег возник.
Дар свободы. Российский язык.
И чужая земля под ногами.
2
Записки из мертвого дома,
Где все до смешного знакомо –
Вот только смеяться грешно,
Из дома, где взрослые дети
Едва ли уже не столетье,
Как вены, вскрывают окно.
По-прежнему столпотвореньем
Заверчена с тем же терпеньем
Москва, громоздясь над страной.
В провинции вечером длинным
По-прежнему катится ливнем
Заливистый, полублатной.
Не зря меня стуком колесным –
Манящим, назойливым, косным –
Легко до смешного увлечь.
Милее домашние стены,
Когда под рукой – перемены,
И вчуже – отчетливей речь.
Небось нам и родина снится,
Когда за окном – заграница.
И слезы струятся в тетрадь.
И пусть себе снится хвороба,
Люби ее, милый, до гроба:
На воле – вольней выбирать.
А мне из-под спуда и гнета
Все снится лишь – рев самолета,
Пространства земного родство.
И это, поверь, лицедейство,
Что будто бы некуда деться,
Сбежать от себя самого.
Да сам-то я кто? И на что нам
Концерты для лая со шмоном,
Наследникам воли земной?
До самой моей сердцевины –
Сквозных акведуков руины,
И вересковые равнины,
И – родина, Боже ты мой...
* * *
Дважды два, положим, девять —
А не двадцать пять.
Ничего не стоит делать,
Разве только ждать
И надеяться, как Монте-
Кристо говорил, —
Вглядываясь в горизонты
Писем да могил.
И былое сердцу ближе
По пути назад,
Где горит весенний, рыжий
Над Москвой закат,
Где при звуках песен первых
Ты воображал,
Как чечен ползёт на берег,
Точит свой кинжал.
И когда совсем подкатит —
Мочи нет терпеть —
Шаг лишь, и за горло схватят,
Затолкают в клеть,
И в глазах померкнет отсвет
Солнца и звезды —
Ты уж и тогда не бойся;
Сам же знаешь, как у страха
Велики глаза...
Деревянная рубаха.
Женская слеза.
Знать, не к месту жизнь очнулась
От небытия…
Детство. Отрочество. Юность.
Молодость моя.
Если в сказанном немного
Смысла видишь ты —
Что ж, легка твоя дорога,
Помыслы чисты.
Значит, ты живёшь, как надо,
Как солдат в строю —
И с тобой твоя награда,
Баюшки-баю.
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.