Папа

Елена МОСКАЛЕНКО
Я появилась на свет в городе, которого уже никогда не найдешь на карте мира – Чкалове. Была такая традиция в СССР – давать названия городам в честь прославленных героев страны Советов. Лет через пять после моего рождения городу вернули его исконное название- Оренбург, но я, волею судьбы, оказалась в другом славном городе- Луганске. Который через несколько лет после нашего переезда тоже переименовали, в Ворошиловград и который сейчас носит имя прославленного маршала в дни Победы.
Я – из семьи летчика. Папу своего в детстве я любила самозабвенно, и он тоже во мне души не чаял. Ребенком я была долгожданным. На фронте папа получил такое ранение, что мама потом всю жизнь удивлялась – как это ему удалось выжить, двоих детей родить и прожить полноценную жизнь. За свои подвиги папа носил на груди ордена Красной Звезды и Великой Отечественной войны 1 степени и медаль «За отвагу». Черно- желтую георгиевскую ленточку этой медали я помнила с раннего детства, а голубой околыш папиной фуражки был для меня всегда путеводной звездой и никаких других родов войск я не признавала.
В своей первой автобиографии я писала – из семьи военнослужащего. И нет для меня больших авторитетов, чем наши летчики. Первые мои воспоминания- папины меховые тяжеленные сапоги, в которых летчики ходили «в наряд». А я еще такая маленькая, что вровень с этими сапогами, и папа, приходя с дежурств, брал меня на руки и чмокал в носик. Был он весь холодный и пах морозом, а щеки ледяные и отполированные ветром на аэродроме. Зато горячим дыханием шла от него на меня волна любви, которая меня закаляла. И была я всю жизнь – папина дочка.
Летчики моей жизни. От легендарного Чкалова, к памятнику которого мы ходили в Оренбурге, до первого летчика – космонавта Гагарина, курсанта Оренбургского летного училища и генерала Осипенко, получившего героя за Испанию, папиного дядьки, который и спас моего отца, своего племянника, умирающего в полевом медсанбате и забрал его в армейский госпиталь в феврале 1945-го года.
Из глубокого забвения прожитых лет вдруг становится явью история моей семьи и моего послевоенного поколения.
Он умер в 2002 году через 10 дней после Дня Победы. И я была единственным человеком из всех членов семьи, которые была с ним до конца. Он был уже в агонии, когда я приехала к нему в хоспис. Я держала его как ребенка, у сердца, гладила волосы, утешала и говорила, говорила, говорила. Из моих уст лился бессвязный поток сознания дочерней любви, который все никак не мог остановиться.
Приехал священник, стал молиться « О здравии».
Зачем? – подумала я, - разве не видно, что он умирает?
Потом батюшка крякнул, причастил и уехал, а я все не могла оторваться от своего папы. Наконец не выдержал ожидания водитель, которому в конце дня срочно захотелось домой, подошла сестра, стала торопить к выходу и я уехала.
Дома меня застал звонок: «Ваш отец умер.»
Я тихо спустилась с 8-го этажа во двор и там, вдали ото всех, на безлюдной тропинке, я заплакала. Я так не плакала больше никогда. Я плакала в голос, душераздирающе, в небеса. пока не выкричала всю свою скорбь по отцу, всю свою боль.
Первый инсульт с ним случился в Крыму, за 2 года до смерти. Установили не сразу, отлежался у бабушки, вернулся в Луганск, какая- то странность стала проявляться в поведении. Эти странности нарастали все 2 года. Прогрессировала деменция. Он перестал нас узнавать, его преследовали видения, мама его держала изо всех сил, лечила, выхаживала, пока сама не заболела тяжело. Онкология.
Последним его мед. учреждением стал луганский хоспис. Милосердный главврач положил его туда из сострадания ко мне, вечно занятой, вечно безденежной, вечно работающей. Сказал – на месяц.
Был апрель, время для журналистов жаркое, и вот месяц стал подходить к концу. Уже несколько раз звонили из больницы – пора забрать, а я все ума не приложу – куда?!
В вечной работе сама себе не принадлежу. Живу в машине. Первую половину дня в редакции, вторую половину дня – по больницам, с передачками, лекарствами, кормежкой.
Мама- в онкологии, папа- в другом конце города в 8-й.
Куда мне папу девать – неизвестно. Вызвала знакомого врача со скорой, совет держать. А он мне – есть психо- неврологический пансионат в Перевальске. Там условия ужасные. Если сам не ест и нужно кормить – будет голодать. Если на себя тарелку перевернул – будет в таком виде и ходить. Ты туда не наездишься, так что думай что делать дальше.
Я представила своего отца, полковника, из поколения победителей, изголодавшегося, безумного, в грязном белье и мокрых штанах, и содрогнулась душой. Ужас мой был неподдельным.
А ты можешь остановить его сердце? – спросила я врача.
Могу, - сказал врач.
Мне кажется, что в тот момент надо мной сжалились не люди, а Бог. Он не допустил этого и смилостивился над всеми нами.
В хосписе папу мне отдали на майские праздники покупать и покормить. Он был в сознании, мечтал поехать на дачу.
А на даче простудился и в хоспис вернулся с бронхитом.
Через неделю умер. Будто почувствовал, что пора меня освободить от непосильного бремени. Осенью умерла и мама.
Помню как однажды я застала их спор кто умрет первым. Чтобы другой похоронил достойно. А достойно хоронить их пришлось мне.
Прошло четверть века. Когда сейчас я слышу славословия о гордом поколении воинов- победителей, я всегда вспоминаю свою безысходность с больным беспомощным отцом на руках. С его медалями и орденами, безупречной службой и многолетней преподавательской работой. И мой страх за него. С папиной смертью ушла и гордость. Слишком жестокими и беспощадными были его последние дни. Его не принимали ни больницы, ни госпиталь ветеранов. Больной нуждался в уходе и эту «роскошь» никто предоставить ему не мог, а я, навьюченная работой и в вечной погоне за заработком, была обессилена.
Было это в 2002 году, но время не стерло из памяти события тех лет.
В глубине души я надеюсь, что за их достойные и праведные жизни Всемилостивый Господь упокоил их в месте светлом, месте блаженном, месте отрадном, откуда отошли мука, скорбь и стенания. За это и молюсь. Даже в День Победы.
Елена МОСКАЛЕНКО

Публицистика