АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ПОЭЗИИ.

Подготовлено М. Синельниковым

Как говаривал замечательный поэт Аркадий Штейнберг, " в русской поэзии взводами командуют генералы". В менее богатой литературе Языков был бы явлением первостепенным.
В порядке исключения дают свою, подготовленную для антологии заметку о нем целиком. Вместе с отобранными стихотворениями.
"НИКОЛАЙ ЯЗЫКОВ (4.3.1803 г., Симбирск или Симбирская губерния — 26.12.1846 г. (7.1.1847), Москва). Сын богатого помещика гвардейского прапорщика в отставке. Детство будущего поэта прошло в родовом имении и в Симбирске. Домашнее образование, данное Я., было поверхностным. В 1814 г. он был отдан в Горный кадетский корпус, где уже учились его старшие братья Петр и Александр. Воспитанники корпуса, готовившего специалистов по горнозаводскому делу, получали и общее гимназическое образование. Занятия литературой и искусством поощрялись. Еще в корпусе начались первые поэтические опыты Я. Любимыми учителями в поэзии в ту пору, да, пожалуй, и навсегда, стали Ломоносов и Державин. Не мог молодой стихотворец избежать и влияния Жуковского, чья слава после «Певца во стане русских воинов» гремела. В 1919 г. в «Трудах Вольного общества любителей российской словесности» было напечатано стихотворение шестнадцатилетнего кадета Горного корпуса Я. «Послание к Кулибину». Вскоре Я., убежденный в том, что его истинное поприще — поэзия, оставил Горный институт. Родные принудили его поступить в Институт корпуса инженеров путей сообщения, откуда он вскоре был «выключен за нехождение». Два года Я. жил в Петербурге, вел рассеянный образ жизни и в стихах своих воспевал, главный образом, разгульное веселье, вино, любовь и дружбу. В то же время он сблизился с Рылеевым и Бестужевым, печатался в «Полярной звезде», познакомился и с Дельвигом, едва ли не первым уверовавшим в его талант. Вняв совету А.Ф. Войкова, Я. решил продолжить свое образование и в конце 1822 г. поступил на философский факультет Дерптского университета. Студенчество Я. затянулось на семилетие. В буйной юношеской среде, принявшей Я. как своего, сохранялась унаследованная от немецких «буршей» традиция вольности и безумного разгула. Таким образом, резкой перемены обстановки для Я. не произошло, он лишь избавился от остатков родственной опеки. Вскоре по прибытии в Дерпт он писал: «Здесь человеку нет цепей, здесь ум божественный не скован». Ставши участником и предводителем студенческих пирушек и прославляя их в заздравных стихах, Я. не забросил серьезного творчества. Возражая могущественному родственнику статс-секретарю П.А. Кикину, советовавшему покончить со стихотворчеством, Я. ответил: «Вздор! Я скорее брошу в жизни все, что можно бросить, чем стихи. Хороши ли, худы ли они — только я счастлив, когда я пишу их, пишу много — следственно, часто бываю счастливым, а этого и довольно для меня». Дерптский период стал самым счастливым и плодотворным в творчестве Я.: «И поэтическая сила Огнем могущественный била Из глубины души моей». Все же в лирике этих лет он следовал не только Анакреону: в душе Я. появился интерес к отечественной истории. Русская часть студенчества противопоставляла себя немцам, и в ее сочувственном кружке прозвучали языковские «Песнь Баяна», «Песнь барда во время владычества татар в России», «Баян к русскому воину», «Услад», «Евпатий», «Новгородская песня». Я. обратился к героическому прошлому и нелестно отзывался о настоящем. В студенческом «Гимне» пародировал государственный: «Чаши высокие И преширокие, Боже, храни!» Отважные стихи Я. расходились в списках, одну строку «Наш Август смотрит сентябрем» процитировал в письме к брату Льву Сергеевичу находившийся в Кишиневе Пушкин. Под «Августом» подразумевался Александр I. Я. назвал в одном письме декабрь 1825 г. днями «плача России». Он не утратил мужества и после разгрома заговорщиков на Сенатской площади. Казнями и ссылками друзей и родственников он был потрясен. Повешение считалось позорной казнью, и поэт негодует: «Рылеев умер, как злодей! — О. вспомяни о нем, Россия, Когда восстанешь от цепей И силы двинешь громовые На самовластие царей!» (1826).
Летом 1826 г. Я., приехав в гости к своему студенческому товарищу Вульфу в Тригорское, встретился с Пушкиным, жившим в михайловской ссылке. Памятником дружеского общения двух поэтов стали вдохновенные стихи — и пушкинские и языковские. Редко кого из поэтов Пушкин ценил так высоко, как этого дерптского хмельного студента. Утверждал даже, что ему завидует: «Если уж завидовать, так вот кому я должен завидовать. Он всех нас стариков за пояс заткнет». Заметим, что разница в возрасте — четыре года. Но тогда, в стремительном движении расцветающей словесности, эта разница, видимо, ощущалась резче. Казалось близилась смена поколений. И отзыв Пушкина-поэта звучал, как рекомендация векам: «На Николая Языкова надеюсь, как на каменную стену». Рассудительно и мудро писал Боратынский: «Языков, буйства молодого Певец роскошный и лихой! По воле случая слепого Я познакомился с тобой В те осмотрительные лета, когда смиренная диета Нужна здоровью моему, Когда и тошный опыт света Меня наставил кой-чему. Когда от бурных увлечений Желанным отдыхом дыша, для благочинных размышлений Созрела томная душа; Но я люблю восторг удалый, Разгульный жар твоих стихов. Дай руку мне: ты славный малый, Ты в цвете жизни, ты здоров; И неумеренную радость, Счастливец, славить ты в правах; Звучит лирическая младость В твоих лирических грехах. Не буду строгим моралистом Или бездушным журналистом; Приходит все своим чредом: Послушный голосу природы, Предупредить не должен годы Ты педантическим пером; Другого счастия поэтом, ты позже будешь, милый мой, И сам искупишь перед светом Проказы музы молодой».
В 1829 г. Я. окончил Дерптский университет бездипломным студентом и переехал в Москву. Здесь он вошел в круг будущих славянофилов. Постепенно он расстается с тираноборчеством своих ранних стихов, в его творчестве нарастают покаянно-религиозные настроения. В советское время было принято считать, что с этих пор в творчестве Я. наступил упадок. Это мнение несправедливо. Среди написанных в 30-е годы стихов много замечательных, в том числе, «Кубок», «Поэты», изумительное послание Денису Давыдову, до слез тронувшее Пушкина, со строчками : «Ты, боец чернокудрявый, С белым локоном на лбу» (услышав их, молодившийся Давыдов смыл краску с волос . Или «Элегия», в которой дана зарисовка, неожиданно предвосхищающая «Кармен» Мериме: «Толпа ли девочек крикливая, живая, На фабрику сучить сигары поспешая, Шумит на улице…» Конечно, Я. все-таки не остался «неизменен», перемены в его поэзии, совпавшие с переменой взглядов, происходили, но постепенно. Одной из причин этой перемены была роковая болезнь (следствие того самого, многократно воспетого юного беспутства), Я. умер от сухотки спинного мозга, но до этого провел долгие годы на европейских курортах в тоске и озлоблении. Ненавидевший крепостничество и самодержавие, он не примирился с властью. Но патриотизм его превратился в какое-то остервенелое русопятство, вызывавшее негодование и у Герцена, и у ранних благородных славянофилов. Я. хулил Чаадаева («Ты лобызаешь туфлю пап»), писал Гоголю : «Благословляю твой возврат из этой нехристи немецкой…». Он успел изругать Белинского и написать пародию на Некрасова.
С Языковым вышло не так, как мнилось и, пожалуй, великие надежды в итоге не оправдались. Но великие стихи все-таки у него есть, и это — неистовые всплески мощи, прорывы в гениальность. Восьмистишие «Молитва» иначе, как гениальным, не назовешь (его в наши дни эпиграфом к своей прекрасной поэме взял Евгений Рейн, но оно сильнее любой поэмы). Я. — автор одной из самых знаменитых и таинственно-чарующих русских песен — «Пловец» («Нелюдимо наше море…»).
Сергей Есенин как-то лихо и небрежно, с самоуверенной безответственностью, заявил, что Пушкин на русскую поэзию влияния не оказал. Как ни странно, это трудно опровергнуть. Конечно, многие поэты-современники первых публикаций «Кавказского пленника» и «Полтавы», выучились пушкинскому стиху, но невозможно научиться самому совершенству. Каждому самобытному поэту необходимо было каким-то образом «преодолеть» Пушкина, как-то «обтечь» то, что по народной поговорке «на коне не объедешь». Одну из попыток предпринял и Я., близкий друг Пушкина, но в литературе был в сущности ему враждебен. Думается, в своих «Стихах о русской поэзии» Мандельштам не случайно изобразил фантастически-невозможную пирушку Державина и Я., которых пропасть времени безнадежно разделила (Я. был мальчиком, когда Державин умер). Но двух выдающихся поэтов роднят стиховая мощь и отношение к языку. Подобно державинской, языковская поэзия (на своих высотах) — лиро-эпическая, могучая, библейски-величавая. И там и тут — славянизмы, картинность в описании природы и веселых застолий. «Сядь, Державин, развалися. — Ты у нас хитрее лиса. И татарского кумыса Твой початок не прокис. Дай Языкову бутылку И подвинь ему бокал. Я люблю его ухмылку, Хмеля бьющуюся жилку И стихов его накал».
Даже изнуренный болезнью Я. остался верен своей любимой теме купанья в море и всё вновь любовался красотой набегающих влажных громад. Но прекрасны и стихи о шведской Гастуне, где купанье больного в минеральной воде было малорадостным. В стихах этих возник совсем иной звук, отозвавшийся в будущем. Не зря замечено, что «цоканьем» Я. предсказан Пастернак. Языков жил внутренним ритмом и стал в русской поэзии выразителем определенного начала. Независимо от его собственной удачи или неудачи, от степени воплощенности, эхо поднятой им звуковой волны нашло отклик в потомстве. «Марбургский цикл» Андрея Белого («Философическая грусть») местами странным образом напоминает студенческие песни Я. Торжественная интонация языковских подражаний псалмам иногда звучала в голосе Ахзматовой. Музыка Я. возникает и в поздних стихах Заболоцкого («Зацелована, околдована…»), и в лирике и поэмах Павла Васильева. Я. и спустя полтора века ощущается как постоянно действующая величина русской словесности. В 1923 г. Осип Мандельштам писал: «В русской поэзии первостепенное дело делали только те работники, какие непосредственно участвовали в великом обмирщении языка, его секуляризации. Это — Тредьяковский, Ломоносов, Батюшков, Языков, Пушкин, и, наконец, Хлебников и Пастернак». Вот в какой высокий ряд (и правомерно) поставлен Николай Языков.

Песня короля Регнера

Мы бились мечами на чуждых полях,
Когда, горделивый и смелый, как деды,
С дружиной героев искал я победы
И чести жить славой в грядущих веках.
Мы бились жестоко: враги перед нами,
Как нива пред бурей, ложились во прах;
Мы грады и села губили огнями,
И скальды нас пели на чуждых полях.

Мы бились мечами в тот день роковой,
Когда, победивши морские пучины,
Мы вышли на берег Гензинской долины
И, встречены грозной, нежданной войной,
Мы бились жестоко: как мы, удалые,
Враги нас теснили толпа за толпой;
Их кровью намокли поля боевые,
И мы победили в тот день роковой.

Мы бились мечами, полночи сыны,
Когда я, отважный потомок Одина,
Принес ему в жертву врага-исполина,
При громе оружий, при свете луны.
Мы бились жестоко: секирой стальною
Разил меня дикий питомец войны;
Но я разрубил ему шлем с головою, —
И мы победили, полночи сыны!

Мы бились мечами. На память сынам
Оставил я броню, и щит мой широкий,
И бранное знамя, и шлем мой высокий,
И меч мой, ужасный далеким странам.
Мы бились жестоко — и гордые нами
Потомки, отвагой подобные нам,
Развесят кольчуги с щитами, с мечами
В чертогах отцовских на память сынам.
1822

* * *

Мы любим шумные пиры,
Вино и радости мы любим
И пылкой вольности дары
Заботой светскою не губим.
Мы любим шумные пиры,
Вино и радости мы любим.

Наш Август смотрит сентябрем —
Нам до него какое дело!
Мы пьем, пируем и поем
Беспечно, радостно и смело.
Наш Август смотрит сентябрем —
Нам до него какое дело!

Здесь нет ни скиптра, ни оков,
Мы все равны, мы все свободны,
Наш ум — не раб чужих умов,
И чувства наши благородны.
Здесь нет ни скиптра, ни оков,
Мы все равны, мы все свободны,

Приди сюда хоть русский царь,
Мы от бокалов не привстанем.
Хоть громом Бог в наш стол ударь,
Мы пировать не перестанем.
Приди сюда хоть русский царь,
Мы от бокалов не привстанем.

Друзья! бокалы к небесам,
Обет правителю природы:
«Печаль и радость — пополам,
Сердца — на жертвенник свободы!»
Друзья! бокалы к небесам,
Обет правителю природы:

Да будут наши божества
Вино, свобода и веселье!
Им наши мысли и слова!
Им и занятье и безделье!
Да будут наши божества
Вино, свобода и веселье!
1823

К халату

Как я люблю тебя, халат!