Виктория
ТИЩЕНКО
 

* * *

Ветка акации белой.
Вывески скол наверху.
Сердце моё прикипело
к дальнему уголку.

Злачная волюшка-воля,
травы в пятнистом раю.
Здесь не бывает контроля,
в богом забытом краю.

Дряхлых балкончиков букли,
давних стихов голубень.
Здесь запрещённые буквы
и позабытая тень.

Ветру в кружении смелом –
лихо нести чепуху.
Сердце моё прикипело
к дальнему уголку.


* * *

Жизнь длиною в полчаса...
Как шатер из ветра, шторы.
Дрожь-каштан в преддверье шторма.
Жизнь длиною в полчаса...

Огневая полоса...
В дрогах дел, в миру огромном,
городском, потустороннем,
горевать не станешь зря.

Но когда хлестнёт гроза
синевой по окнам мокрым,
вспомнишь дом, жеманный локон,
шум и жизнь – на полчаса.


* * *

Облагородили. Взрыхлили край земли.
Поставили скамейки в свете голом.
Но и сирень кудрявую смели
на пару с покосившимся забором.

Убрали, словно спутанную прядь.
Освободили тёмное пространство.
Теперь здесь можно вечером гулять.
Но что вдыхать? Чем втайне любоваться?


* * *

Что может быть лучше живого цветка
в зелёных намоченных лапах?
В нём – картой пергаментной след ветерка
и сладкий, но горестный запах.

В нём – луч в сто искрящихся майских сор-ватт,
пылинка слетевшей ресницей.
Его можно даже на память сорвать –
но вслух перед ним извиниться.

И стебель тончайший (сам – трепет, сам – нить)
поставить в шар вазы некрепкой.
Ну разве цветок этот можно сравнить
с искусным искусственным слепком?

Без точек, без зубчиков рваных листы
из пластика и пластилинки.
Увы – но видны лишь такие цветы
на наших отлаженных снимках.


* * *

Фонарей плафон – туман,
нависает шапкой пышною.
Жизнь – копейка, жизнь – обман,
в стёкла окон жизнь надышена.

Свет неряшливых огней.
На маршруте рощи поверху
что-то видишь в полынье
 прорисованного профиля?

* * *

Густая охра кроны кружевной;
листок, навек лишающийся плоти.
Четыре-ноль-четыре – номер твой
записан в моём кремовом блокноте.

Экран громоздкий стал, как скучный миф;
карманным стал компьютер в этом мире.
Но чем остался ряд истёртых цифр? –
ошибкою 404…


* * *

Здесь листья на земле лежат ковром.
Здесь сумерки возводят синий терем.
Здесь деревце и деревце тайком
друг к другу льнут, но близости не верят.

Два силуэта, отделясь от масс,
сюда спешат по мокрым плитам улиц.
Здесь чистота, и даль, и поздний час.
Здесь нас когда-то обманула Юность…


* * *

Теплее добротной немодной фуфайки
сиреневый куст – в синеву проводник.
А ты погрузился в шумерские байки,
как будто тебе мало баек своих.

На старом столе запрещённой эпохи
луч лунный, небесный – не ранящий нож.
Сюда бы сейчас чашку крепкого кофе,
но ты очень правильно кофе не пьёшь.

На тонких страницах – во сне, наяву ли –
ты ищешь рассвет, а находишь вопрос.
И знаешь, что будущее существует,
как мглисто-магнитная клинопись звёзд.

Сиреневый куст – как соседство (наследство?).
И тихое чтенье всю ночь напролёт.
И это совсем не похоже на бегство.
Шумерская тайнопись, глиняный мёд...


* * *

О славе и слове вопрос осторожен.
Поэт говорит, закрывая тетрадь:
«Мой голос негромок, мой вклад столь ничтожен.
Зачем моей лире в час дольний звучать?».

А я говорю: мироздание – ребус,
но в нём ты отыщешь ответ – к жизни мост.
Всё в точечках-звёздах бездонное небо,
но не было б неба без крошечных звёзд.


* * *

Сто любовей поэтам дано
и сто тысяч негаданных встреч,
сто проспектов – сырых домино
и сиреней, которых не счесть.

На, ломай, брось перчаткой в окно,
в эту тёмную постную брешь.
Сто любовей поэтам дано
и пандоровый проблеск надежд.

…Пусть спускался на самое дно,
вы-то знаете: это святой.
Сто любовей поэтам дано,
чтобы нам рассказать об одной.

____________________
© Виктория Тищенко