Ты впадаешь Чёрной речкой
в моей жизни произвол
и рифмуешь смуглой ручкой
серых дней девятый вал
в нечто к жизни прикладное,
чтоб я мог существовать
парной тварью в стае Ноя,
но волчок у стенки хвать
за бочок свинцовой пулей,
как тебя, с шести шагов
Чёрной речкой в белом поле.
Вышли мы из берегов,
Саша, друг мой незабвенный,
убиенный наповал
Чёрной речкой внутривенной.
Ты себя короновал –
и народною тропою
проложил к себе маршрут.
К Чёрной речки кровопою
я иду, но берег крут.
На смерть Александра
На местности пересечённой
с собою грешным не в ладу
живу с главою усечённой
у Чёрной речки вмёрз во льду
дуэлями артиллерийских
ракетных, ствольных батарей,
не кланяясь, а жизни риски
потусторонних упырей
подвешены в калибрах смерти
в канонах десяти шагов.
Кто сомневается, измерьте
у речки Чёрных берегов,
что в море Чёрныя печали
впадает, защищая честь,
а пятна крови означали,
что не сложить и не прочесть
свою судьбу, идя на выстрел,
вплетая в святцы крик имён
в последний миг, чтоб смог и выстоял
полётом пуль любых времён.
Мой Александр
Болезненно самолюбив
мой Александр, не зная ласки,
лез на рожон, но не убил,
а сочинял былины, сказки,
и Капитанских дочерей
любил, и прочих разночинок,
и счастья ждал, а у дверей
ждал смерти – и нашлась причина –
и жизнью пал, и вот лежит
зимой последней крови сгустком
в учебнике, что не изжит
в прицеле пистолета узком,
как Ушко в райские ворота,
иглы, сшивающей во мне
войну и мир вполоборота
реки, чернеющей в волне.
* * *
Дантес стрелял, не подходя к барьеру,
на шаг, за миг – и пуля в семь шагов
прервала жизнь, блестящую карьеру
на Чёрной речке выпавших снегов
на Лукогорье Родины, вминая
свинцом одежду, кожу в кровоток,
а тишина стояла неземная –
и грянул выстрел, и упал Восток
на снег, а Запад трепетал, немея
и сердце нервной дрожью прикрывал.
Стрелял и Пушкин, умереть не смея,
не отомстив, но выжил наповал
Дантес, чтоб жить у жизни приживалой,
а Пушкин мой полвека был забыт,
но Чёрной речкой в смертной крови алой
текла словесность, чтобы не убит
был мой пророк, а жил со мною рядом,
как тройка в сочинении любом,
когда я пионерским шёл отрядом,
в литературу, ощущая лбом
иное что-то из внеклассных чтений
ДРУГУ ДЕТСТВА
Я памятник Тебе воздвиг клавиатурой,
диоптриями восхищённых глаз,
начитанных отеческой культурой,
едва переступив порога класс
обычной школы (ныне убиенной).
Орест Кипренский сочинил портрет
теперь сожжённый огненной Геенной.
Я в детстве не вставал на табурет
читать Тебя, а был тогда скромнее,
чем нынешний поместный графоман,
но утро рассветало мудренее
(как при тебе) и я не лез в карман
за словом и монетами размена.
Всегда с тобой на дружеской ноге,
и праздную Пророка, джентльмена,
запутавшись в «Метели» и пурге.
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.