Юрий БЕРГ
 
Землякам
Где за краем земли солнце белое вечером гасло,
где метёлкой седой тихо машет высокий ковыль,
глубоко под землёй антрацита застывшее масло,
 а степной суховей гонит к Дону белёсую пыль.

Где от зноя дрожат среди жёлтой травы терриконы,
и с породой пустой вагонетка по склону ползёт,
лязг металла внизу – тепловозик пустые вагоны
 день и ночь напролёт под погрузку угля подаёт.

Кто уходит в забой, тот не скажет «последняя смена»,
и «удачи» вослед никому не позволят желать,
шахта может всегда, эффективней любого рентгена,
 среди прочих других ненадёжных людей распознать.

Узнаю земляков я по въевшейся угольной пыли,
что на веки трудяг несмываемым гримом легла,
за тяжёлый их труд в шахте «длинные деньги» платили,
 но и шахта взамен очень многих к себе забрала.

Труд под землю идущих суров и тяжёл, и опасен,
и не каждый из нас согласится спуститься в забой,
но нельзя не сказать, и я полностью с этим согласен,
что шахтёрский народ может смело гордиться собой.
 
День французского кино
 
В кинотеатре старом «Комсомолец»,
в премьерный день французского кино,
народ рабочий с городских околиц
толпою шёл на Анни Жирардо.
И рты раскрыв, смотрели с удивленьем,
во тьме сеанса в кресла вжавши плоть,
и слёзы утирали умиленья
не в силах чувств своих перебороть.
Чужая жизнь, где на разрыв аорты
любовь-морковь – до гроба, до конца,
где их героев ждут аэропорты,
где ждут друг друга верные сердца.
И плечиком прижавшись к мужу Юрке,
дождавшись «хэппи-эндного» конца,
вздохнула тяжко штукатурша Шурка,
улыбкой осветившись в пол-лица.
И счастья миг, отпущенный народу,
что в зале не спускал с экрана глаз,
дарил надежду нашему народу,
и делал лучше каждого из нас.
…Через года, припомнив этот случай,
-в котором фильм с актрисой Жирардо,
я понял вдруг: тогда о жизни лучшей
мечтал я в день французского кино.
 
Когда горят кресты на куполах

 Когда горят кресты на куполах           
и небо отражается в оконцах,
 в вечернем небе остывает солнце,  
когда горят кресты на куполах.
А под горой курится серый шлях,
и серебрится круг на дне колодца,
 когда горят кресты на куполах            
и небо отражается в оконцах.

Как тянет вол мажару по степи,
и гаснет след колёс в пыли дорожной,
забыть родную землю невозможно,
-как тянет вол мажару по степи.
И сельский дух, растаявший в веках,
где журавель клонится над колодцем,
где небо отражается в оконцах,
 и где горят кресты на куполах.
 
Где-то там
 
Где коммунальное жилище без сортира
на двадцать душ, засунутых в метраж,
где стойкий дух хозяйственного мыла
и тазиков настенный вернисаж,
где в коридоре три велосипеда,
на кухне чад и хмурое бабьё,
где каждый вечер – пьянка у соседа,
а на верёвках – мокрое бельё,
где мнения незыблемая догма,
и партбилет дороже, чем семья,
там в комнатёнке тёмной и убогой
 однажды в жизнь вдруг вылупился я.

И в стае уличной, весёлой и голодной,
я был одним из многих пацанов,
которым дух босятчины свободной
стал вожделенней сладких леденцов.
Уходят дни, и мы теперь иные,
но и сегодня, память вороша,
я помню годы наши молодые,
когда в кармане не было гроша,
когда честнее были мы и проще,
и на заре грядущих перемен,
брели слепые путники на ощупь
и не просили лучшего взамен.
 
…Куда ушли жилища без сортира,
на двадцать душ, засунутых в метраж,
где едкий дух хозяйственного мыла
 и тазиков настенный вернисаж?
  
Любочка
 
Вечер фиолетовый за углы цепляется,
пацаны на лавочках струнами бренчат,
парочки целуются, парочки встречаются,
 вот и я пока один – холост, не женат!

А в кафе «Фиалочка» чай со вкусом веника
и сарделек порция каждому за рубль,
да в углу за столиком физики с полемикой
 и солдатик пьяненький, стриженный «под нуль».

В гастроном на Ленинской завезли «Столичную»,
очередь волнуется, может не хватить,
у меня ж своя беда, есть желанье личное –
 очень хочется любовь с Любкой закрутить.

...Ах, какая юбочка у красотки Любочки,
губки словно вишенки и французский лак,
записные циники вслед пускают шуточки,
 но проходит Любочка, не ускорив шаг.

Девочка любимая, девушка хорошая,
ты сегодня вспомнишь ли, как сирень цвела,
стрижку твою модную снегом припорошило:
 то ли ты была со мной, то ли не была?

А в садах сиреневых белое кипение,
старая акация источает мёд...
Это значит – у любви первое цветение,
это молодость моя городом идёт.
 
Ведёрко слив
(студенческое)
 
Гром грохотал, как старый дробовик,
у клуба висли мокрые афиши,
дождь поливал и улицы, и крыши,
и норовил попасть за воротник.
А за забором колыхался сад,
кивая ветками под натисками ветра,
казалось мне, что сотни километров
вокруг дождю сейчас принадлежат.
 
Как что-то вдруг ударило под дых:
из ничего, нежданно и престранно,
возник старик из влажного тумана
с ведёрком слив янтарно-золотых.
Подслеповато щуря правый глаз
и рот кривя смущённою улыбкой,
он тенью был, причудливой и зыбкой,
внимательно рассматривавшей нас.
Как вдруг он, будто важное решив,
шагнул вперёд с наполненным ведёрком:
«Берите, хлопчики! Набрал вот, ненароком,
 не откажите взять немного слив».

...С тех самых пор, живя в своём мирке,
я больше не встречал вкусней гостинца,
вот только мне старик ночами снится,
 с ведёрком слив в протянутой руке.
 
Мой Зурбаган
(в парке им. Горького)
 
Деревьям этим старым много лет,
Качелям-лодочкам, боюсь, уже не сдюжить,
И ветер в воздухе листом последним кружит –
Осенней памяти прощальный менуэт.
Поскрипывает пёстрый балаган,
Бегут по кругу слоники и пони,
Верблюды, львы, единороги, кони –
 Мой сказочный из детства Зурбаган
 
Бетонному горнисту из нашего парка
 
Загребая ногами листву, я бреду – наплевавший на всё второгодник,
в парке нашем пустом надышаться свободой – не хватит на это и дня,
и туманный ноябрь, не стесняясь ничуть, словно опытный сводник,
 обещанием первой любви вглубь прозрачных аллей завлекает меня.

Мнится мне, как из старых витрин, что когда-то газетными были,
каплет мутная фальшь из парадных советских статей,
и беседка давно стала серой от въедливой угольной пыли,
 и трубач-пионер срок давно оттрубил за колючей стеной лагерей.