19 октября
храни меня Его Лицей,
храни, как талисман,
полученный однажды,
где друг, есть друг,
не жалкий лицедей,
и братство кровью скреплено,
не хартией бумажной.
храни, от виртуальности друзей,
от удаленной сетью правды,
не создавай искусственный музей
для не поэтов и поэтов. правда,
верни меня лицом к лицу- в Лицей,
где лица милые и близкий круг друзей.
храни, от вертухайности друзей,
от правды... мнимой
от бумажной.
храни меня Его Лицей,
как талисман, всечасно,
не однажды.
***
у говоренья скованный язык,
щебечет совесть полнотой изъяна,
ты вынешь кукиш из кармана,
и глядь, а в зеркале чужой старик...
а правда чертит свет чертополошьем,
чертой глубокой, складкой меж бровей,
и с правдой, как с кликушей заполошной,
а без нее, с марьяжной - от червей,
притонной шулершей, воровкою карманной,
той дамой полусвета, полустана...
с тузом крапленым в длинном рукаве,
что знает все о счастье и судьбе.
у говоренья взломанный язык,
молчанье золотит мечту профана,
и мир давно от правоты отвык...
и жизнь давно - иллюзия обманна:
и улыбаясь красным полным ртом,
она влечет, но думает, потом...
когда-нибудь, в другой, в зловещий час...
...ложь станет правдой, что погубит вас.
у говоренья вырванный язык,
от корня, из гортани - он привык,
а тот, что цел, ему не одинаков,
как сбитый ангел, но с обратным знаком...
так у молчания всех забытых слов,
забитых смыслом, высушенных в корку,
нет ничего, молчи, не прекословь,
легка сомкнутых губ скороговорка.
уходит в смерть любой, и в бога меть,
не попадёшь душой тобой убитой,
при жизни не случается отпеть,
отпить лишь, что предательски разлито,
нет отлито из пуповины рваной в кровь
птенцу гнезда неведомо какого,
он выпал открывая свою новь,
но и не свил в себе гнезда другого.
он все ломал, коверкая припев,
он думал, что живет, но выпав,
падал долго, умерев,
ещё до столкновения с землей,
и все то пел и думал, что живой.
ПЛАЧ
и как нами торгуют из-под полы,
на толкучках, базарах и торжищах,
на пожарищах, где горят не от жары.
а как спички в полках и полчищах,
где жить и рожать, умирать должны,
где и первый - как последний крик,
где и мужу давно не до жены,
и она не знает, кто ее мужик.
а младенец с рождения одинок,
сирота и всему не родня, а пасынок,
и не ведает, когда умирать ему срок,
ведь с пеленок большой как маленький,
и дрожит в нем душа, как кукушкин толк,
вот над лесом виден ее полет,
и в земле давно не последний полк,
то зубами мать пуповину рвет…
посылая дитя, как на смерть, в народ.
***
строкой горькой правды и прозы
размазывая на кулаке
бессильно-горючие слёзы
в рубахе на голое слово
без куража, налегке,
шагать по Москве в Бирюлёво
с Радищевым призрачной нови,
и в Питер стремится, но кони
туда не везут и зане
кричать им: неверные кони,
не вам нас везти на заре,
не ваши глубинные корни,
не в вашей крови перегоны
возвратного зова и звона
закона и страсти к стране.
что вёрстами, верами ветра,
веригами времени сна
сынов изводила годами
извозами и лагерями
по каторгам в гиблых лесах.
где с правдой, кандальной,
свободой не встретиться
сколько ни пей,
и славой скандальных изводов
каналов, дорог, переходов
забиты и склоны и воды
телами мужей сыновей...
и что изменилось, однако,
Питер, Москва, Ленинград,
обочь дорожной картой
кресты обелисков стоят.
и память как фильм, ретроградно,
застывшим колеблется кадром,
и возвращает во взгляд…
детей, что ловят по полю,
подросших и видевших волю,
сбежавших от них жеребят.
***
я прирастаю Сибирью,
дыханьем ее по хребту,
снегов распластанной синью,
раскосым шаманским табу.
и где-то меж зыбких лопаток
вползает ее холодок.
от запада лайка перчаток,
но в косу вплетает восток
конских хвостов полугриву,
полудыханье и стон
хребтом взыгравшей равнины
и западом вспаханный склон.
в Сибири моя пуповина,
но из закатной земли
весной возвращаются клином
предков моих журавли.
***
у пегой горы и зеркального пруда
я в толще воды у старинной запруды.
сквозь донник и мяту, и пыльные ветры
сюда возвращаюсь, срывая запреты.
зеркальное эхо - веков половица
чуть скрипнет в уключинах, и повторится
во мне многократно, и ляжет в основы
меня уже новой, железной и кровной,
той рудной и медной, забойною ровней.
ржавеющей медленно, служащей долго.
и слышащей чутко, и ищущей жилу,
что кормит и поит, и раньше кормила.
что только сейчас и в себе различила,
у этой запруды, у домен Тагила.
не спишут, не бросят, в отвалах не сгину.
не преклоню перед "барином" спину.
у пегой горы и зеркального пруда,
у лиственной сваи в старинной запруде,
сквозь толщу веков, что стояли и будут,
вода вековая меня не забудет.
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.