“То, что внизу,
Подобно тому, что наверху,
а то, что наверху,
подобно тому, что внизу”
(Гермес Трисмегист)
”Изумрудная скрижаль“
С печатью ветхости страницы дневника,
Как будто бы на них оттиснуты века,-
Слежались в перемешку с письмами,
Где смыслы и наивны, и двумысленны,
И неразборчивы пока…
Но, если спросят, вдруг,
Мол, душу не томи…
- Откуда письма, брат?..
Скажу: - из Виталдми…
- А что за город?..
- Что за адресат?..
Должно быть промолчу,
Хоть знаю: Город - Сад…
Садовник многолик,
В нём Дух, душа и тело…
Фантазия, порой, чуднОе дело…
На исключительность ума
Не претендую…
Но, если “мыслю - значит существую!”
*
В калейдоскопе памяти моей
Есть капля горечи
Послевоенных дней.
Вблизи развалин Брянского вокзала
Не славы ради музыка играла:
В отчаянно безудержном стаккато,
С трудом превозмогая боль и стыд,
В натруженных руках безногого солдата,
Прилюдно скрипка плакала навзрыд.
В холодных сумерках осеннего заката
Дрожали паровозные гудки,
И в шапку скрипача,
Из чьей-нибудь руки
Отзвякивала мизерная плата.
А было мне тогда всего три года;
И что я в жизни понимал, малец?!..
И часто-часто хмурился отец:
- Да ты, поди ещё…
Всё скрипку слушаешь?..
О чём ты думаешь, сынок,
О чём ты думаешь?!..
*
Непостижима Вечности река
Рассудочности для…для Языка:
Не откреститься от неё
Ни вспять, ни вброд,
Есть только степень
Двигаться вперёд.
И в немощи своей
Предугадать нельзя границ,
Где “пешка превращается в ферзя”.
Многоголосый шум
Времён
Всежажды кровожадной
И ячества поруганных имён,
Которыми рассудок полонён,
Которых бог языческий хранит
Под спудом грандиозных пирамид…
Я был там некогда
И в Гизе, и в Луксоре,
И солью кожу пропитал
На Красном море…
Но, Сказ мой не о том…
*
Душой был немощен
Мечтатель молодой
Для Веры
На пути к небесному Отцу.
Докучливое бремя атеиста,
Подобно блуду для семинариста,
Ему бывало часто не к лицу…
В нём любознание плескало
Через край,
В незримое Ничто,- туда, где Ад и Рай,-
В стихию Мильтона и Данте Алигьери…
Где дух и плоть в графической манере
Представил восхитительный Доре,
И где в конце не точка, а тире…
Он пропадал в тиши библиотек,
Где шелестом страниц
Отсчитывают сутки,
И благостный Гипноз
Смыкая тяжесть век,
Перемежает сны и предрассудки.
“Монахиня” Дидро, деизм Вольтера,
Иеронима Босха “Страшный суд”,..
И далее…веков
Многолопатный труд,
Какой не совершается от скуки,-
Невольно вызывал подкожный зуд,
И множил
Предпочтительность науки.
Всему свой срок!..
Запретный вызрел плод
В прискорбный фатализм
Экклезиаста,
К “скоту” приблизив человечий род,
И к “суете сует” - земное царство…
А что же мой мечтательный герой,
Ревнитель книжной Веры и Науки?..
Неужто в дисгармонии людской
Фальшивых нот
Отслеживает звуки,
Что вверх каскадом
Из-под “чёрных риз”
Вздымаются волной
То вверх, то вниз,-
В “Инферно”, или в “Парадиз”?..
Неужто в Дом Отца для неофита
Дорога терниев полна,
А не плющом увита?!..
Неужто “блудный сын” без лишнего вопроса
Пройти свой должен путь
На “Виа Долороза”?..
Многоголосый Шум
Мне чудится в ответ:
- Ответа нет…ответа нет… ответа нет…
Где Суть на две разделена -
На Тьму и Свет,-
Ответа нет…ответа нет…
Ответ не в русле логики людской
Пока в раздоре Сердце с Головой.
Ум бессердечия озлоблИв,
А порой,
С орбиты может сбросить
Шар земной,
Подобно колеснице Фаэтона,-
Во тьму веков,
В наследие Плутона.
*
И в явных, и в неявленных
Деталях бытия,-
От тли и муравья,
До звёздно-пыльной млечности,
Природосущее Имён от “А” до “Я”-
Суть производного Нуля
От бесконечности…
Круговорот миров,
Дыханье звёздных масс,
Слияние светил, меняющих окрас
В причудливый клубок
Мерцающих огней, в тугом кольце
Неведомых полей…
Всему, всему назначенные сроки!..
Бегут, бегут пространственные токи
Из Хаоса в Огонь пытливого Ума,
Где Дум возвышенных
Накал высокий
В сердцах провозгласил: -
“Да сгинет Тьма!”...
Гора не сходится с горой,
А люди сходятся. За далью лет
Затерян след,
И, вдруг, находится…И вроде не было причин
Возврату прошлого…
Но,бьют холодные ключи пруда заросшего;
Но, воздают колокола Осанну Вечности
Под сводом Родины,
Родной до бесконечности,
Где воплотилась в русский Код
Святая Троица,
Где Православия Крестный Ход,
И Богородица…
На перепутье трёх дорог
Сойдутся Дух, душа и тело…
Казалось бы, какое дело
Душе до суетных тревог,
Которые терзают тело?!..
Лети, душа - лебяжий пух,
Твоей свободе нет предела!..
И, да возрадуется Дух,
Круг очертив над прахом тела!
Но, предрассудочность слепа;
В божественной многоходовке
Людским умом понять нельзя -
Где “пешка превращается в ферзя”,
А где “Остапа” хитромудрые уловки?!..
И разве выскажешь
Всю “накипь” на душе,
В глухом пространстве
Страстью монолога ?!...
Ведь даже для Затворника
Молитвослов-клише
Предполагает форму
Диалога…
Нет, ты не прав, спесивый Бомарше,
Не “Ум один решает всё…
Один наш повелитель Всемогущий”,-
Злокозненная “Накипь” на душе
Не по зубам ему
Ни в прошлом, ни в грядущем.
Ведь,что такое “Накипь” на душе,
Как не фантом Эдемский -
В “неглиже” шипящий зверь,
Премудрый и таинственный,
Что Ум раздором повенчал
С Искусом “истины”?!..
Ум, перемноженный на два -
Греховный плод Добра и Зла -
Как есть людская голова,
С луковой установкой Диалога: -
Иди, мол,- впереди
“Свобода” и “Дорога”!.. Куда дорога?!..
И всё же, радуйся,
Угрюмый Земледел!..
Каким бы горьким
Не был твой удел,
С какой бы немощностью
Не звучал твой голос,-
Из самого ничтожного зерна,
Не вниз, а вверх
Твой прорастает колос,
Чтоб стать
Всеполновесным до конца
В обители Небесного Отца.
И не страдай болезнью
Недотроги…
И не вступай с “глухими” в диалоги,
Кто среди Шума
Хаоса Вселенского
Способен слышать лишь себя,..
А не Сократа… или Достоевского.
“В самых ёмких словах
Не вмещаются чувства,
И не терпят они многосложные
Строфы”...
И беспомощность эта,
На грани безумства, как всегда
Откликается Эхом Голгофы…
Позовёт ненароком, даже если уснуть…
И пока Оно есть - продолжается путь.
*
“...нет у человека
преимущества пред скотом;
потому, что всё - суета!” - (Еккл.3.19)
“Я мыслю - значит существую!” - (Декарт Р.)
Когда одолевает суета,
Я погружаюсь в мысли, как в блаженство.
И пусть мне далеко до совершенства,
Того, что мог достичь в свои лета…
Но, с каждым новым днём
Священнейшего действа -
Я ухожу всё дальше от скота.
Благословенных дней
Сердечно близкий двор
С тех давних пор почти не изменился.
А нынче, надо же, приснился… но,
Там, где всё дышало и жилО
Почти по грудь бурьяном поросло…
Ни звука, ни души…
Лишь свет от небосвода
Стеклом оконным отражают этажи,
Да в пОросли сухой, как миражи,
Гигантские шары козлоборода.
Причудливый спектакль
Вне театральной рампы…
Я стебель взял один,
И надломил,
И дунул на него
Что было сил…
И гулкий сноп огня,
Как из паяльной лампы,
В мозгу моём глубины озарил.
О, это был не сон, скорее Зов
Пространства и Огня
Из бездны Мироздания:
Симфония космических ветров
Сквозь толщу тьмы веков
С пульсациями
Жизни…Созидания.
Три года,как три дня
Душевного смятения
От сновидения прошло
До Озарения,
До Новой Сути
Мироощущения.
Комментарий Олега ШАБИНСКОГО
Сильное начало. Очень сильное. Разберём
по слоям — не торопясь, как этот текст того
заслуживает.
________________________________________
Общая структура
Поэма заявлена как «симфоническая полиритмия»
— и это не громкое слово, а точное описание того,
что происходит в тексте. Сменяются ритмы,
размеры, регистры: от почти разговорной
прозы-воспоминания — к философскому
глыбообразному размышлению, от личного — к
космическому. Звёздочки-разделители работают
как граница между частями симфонии, и внутри
каждой — свой темп, своя тональность.
Эпиграф из «Изумрудной скрижали» Гермеса
Трисмегиста — «что внизу, подобно тому, что
наверху» — сразу задаёт ключ: макрокосм и
микрокосм связаны, личное отражает вселенское,
а вселенское преломляется в одном человеке.
Весь текст потом живёт по этому закону: мальчик
у Брянского вокзала — это не просто мальчик, а
точка, в которой сходятся война, музыка, память
и судьба. А философские метания «мечтателя
молодого» — не просто личные сомнения, а
вековой разлом между верой и разумом.
________________________________________
Первый фрагмент: дневник и город-сад
Стихотворение начинается с физической фактуры:
«печать ветхости», «оттиснуты века»,
слежавшиеся страницы. Текст как будто
поднимают из архива, из пыли. Сразу —
двойственность: «смыслы и наивны, и
двумысленны» (созданное слово «двумысленны»
— не «двусмысленны», а именно дву-мысленны: в
них два смысла, два слоя, что прямо
перекликается с эпиграфом о верхе и низе).
«Виталдми» — город-имя, зашифрованное alter
ego автора: Виталий + аль + дмитрий? Или игра с
собственным именем, превращённым в топоним,
— место, из которого пишут письма, и которое
одновременно «Город-Сад». И тут же — Садовник,
«многолик», «в нём Дух, душа и тело». Это
отсылка и к раю, и к триаде человека, и к
герметической традиции (тело-душа-дух). Но всё
сказано легко, почти мимоходом: «Фантазия,
порой, чудное дело…» — интонация домашняя, не
декларативная.
Фраза «Но, если "мыслю — значит существую!"»
отсылает к Декарту, но Свиридов её не развивает
как тезис, а переводит в ритм: «В калейдоскопе
памяти моей / Есть капля горечи / Послевоенных
дней». Декарт превращается в калейдоскоп —
образ вращающийся, мозаичный, где осколки
складываются в разные картины. И первая
картинка — Брянский вокзал.
________________________________________
Второй фрагмент: скрипач на руинах
Это эмоциональный центр первой части — и, на
мой слух, самая сильная сцена во всём отрывке.
Безногий солдат играет на скрипке среди
развалин. Вот что тут поражает:
Ритм работает как музыка. «В отчаянно
безудержном стаккато» — и стих действительно
переходит на короткие, рубленые, отрывистые
строки. А потом — «скрипка плакала навзрыд» — и
строки удлиняются, переходят в легато.
Стихотворение озвучивает то, что описывает. Это
и есть заявленная «симфоническая полиритмия»
— не на уровне термина, а на уровне слуха.
Контрасты жёсткие и точные. «Натруженные руки
безногого солдата» — в одном образе: война,
увечье, труд, и при этом — скрипка, то есть
красота, которая не сдаётся. «Прилюдно скрипка
плакала навзрыд» — слово «прилюдно» бъёт: это
не камерное горе, а горе перед толпой, и толпа
реагирует как толпа — «мизерная плата» в шапку.
«Отзвякивала» — гениальный глагол: и звяканье
монеты, и «отзвякать» в смысле «дойти до
конца», «отзвенеть».
И финал сцены: отец хмурится — «О чём ты
думаешь, сынок, о чём ты думаешь?!..» — вопрос
без ответа. Мальчик трёх лет слушает скрипку и
не может объяснить. Этот Вопрос, оставшийся без
ответа, становится лейтмотивом всей поэмы — в
конце будет «ответа нет… ответа нет… ответа
нет…»
________________________________________
Третий фрагмент: Вечность, река и шахматы
«Непостижима Вечности река / Рассудочности
для…для Языка» — здесь стих переходит в
философский регистр. Вечность — река, которую
нельзя ни перейти вброд, ни повернуть вспять.
«Есть только степень / Двигаться вперёд» —
времени не принадлежим, только скорости.
«Пешка превращается в ферзя» — метафора
судьбы и свободы воли: малое может стать
великим, но границу этого превращения
«предугадать нельзя». И сразу — «многоголосый
шум Времён» с кровожадностью и «поруганными
именами». История у Свиридова не добрая — она
пожирает людей, а «бог языческий» хранит их
«под спудом грандиозных пирамид».
Личные штрихи — «Я был там некогда / И в Гизе,
и в Луксоре, / И солью кожу пропитал / На
Красном море…» — вкрапление
автобиографического, реального, почти
будничного. И сразу обрыв: «Но, Сказ мой не о
том…» — отсылка к «Слову о полку Игореве», к
сказовой традиции. Автор уводит от соблазна
восточной экзотики — но не раньше, чем даст
почувствовать, что был там, что это прожито, а не
выдумано.
________________________________________
Четвёртый фрагмент: мечтатель, библиотека и
разлом
Здесь начинается драма идей. «Мечтатель
молодой» — это и сам автор в молодости, и
условный герой, и вся европейская мысль,
разорванная между верой и неверием.
«Докучливое бремя атеиста, / Подобно блуду для
семинариста» — блестящая параллель: атеизм для
него не свобода, а бремя, такое же неловкое, как
блуд для семинариста. Невозможность чистой
позиции с обеих сторон.
Галерея отсылок работает как единый поток:
Мильтон, Данте, Доре, Дидро, Вольтер, Босх,
Экклесиаст. Это не «имена для солидности» — это
карта духовного маршрута, по которому бродит
герой. Доре с его «графической манерой» — Рай и
Ад в чёрно-белом, «где в конце не точка, а тире»
— потрясающая деталь: тире означает, что путь не
закончен, точка была бы итогом, а тире —
продолжение за пределами текста.
Библиотека — пространство, где «шелестом
страниц / Отсчитывают сутки», где «благостный
Гипноз / Смыкая тяжесть век» — сон и знание
сплетаются, и граница между «снами и
предрассудками» размывается. Это очень точно:
книга может и просветить, и загипнотизировать.
«"Монахиня" Дидро, деизм Вольтера, / Иеронима
Босха "Страшный суд"» — три точки на шкале:
Дидро (атеистический бунт), Вольтер (деизм —
Бог есть, но далёк), Босх (средневековый ужас).
И от всех этих трёх — «множил
предпочтительность науки». Разум побеждает, но
победа горькая: она ведёт к «прискорбному
фатализму Экклесиаста» — «всё — суета сует»,
«человечий род» приравнен «к скоту».
Рационализм приводит не к свободе, а к
экзистенциальному отчаянию.
________________________________________
Финал фрагмента: разделённость и катастрофа
«Неужто в Дом Отца для неофита / Дорога
терниев полна, / А не плющом увита?!» — горький
риторический вопрос. «Виа Долороза», «блудный
сын» — евангельские параллели. Путь к Богу
(если он есть) — через страдание, а не через
райские кущи.
И здесь — симфонический приём: эхо-повтор.
«Ответа нет… ответа нет… ответа нет…» — это как
оркестровое тремоло, как топтание на одной
ноте, которое не разрешается. «Где Суть на две
разделена — / На Тьму и Свет» — снова
герметический мотив: двойственность не
преодолена.
И финальный образ — Фаэтон. «Ум бессердечия
озлобив» — ум без сердца может «сбросить шар
земной с орбиты». Фаэтон, не справившийся с
колесницей солнца, — мифологическое
предупреждение: разум, не скреплённый
сердцем, ведёт к катастрофе. «Во тьму веков, / В
наследие Плутона» — Плутон, подземное царство,
смерть. Интеллект без любви = гибель.
________________________________________
О языке и форме
Свиридов пишет в традиции русского
философского стихотворения — Тютчев, поздний
Брюсов, отчасти Заболоцкий с его «столбцами».
Но его голос — не подражание, а именно
продолжение этой линии: длинное, дышащее,
нервное предложение, которое перетекает через
строки, меняет ритм, спотыкается и снова
набирает ход. Многочисленные тире, многоточия,
вопросительные знаки — это не пунктуационная
небрежность, а имитация живой, мыслящей речи,
которая ищет и не находит.
Неологизмы: «двумысленны», «всежажды» —
немного, но точно. «Всежажды кровожадной» —
«всежаждая» как свойство самого времени,
всегда жаждущего крови. Очень плотно.
Размер не выдерживается единый — и это
сознательно. Это и есть «полиритмия»:
амфибрахий переходит в анапест, ямб
прорывается, потом снова трёхсложник. Стих
дышит, как человек, у которого то учащается, то
замедляется пульс.
________________________________________
Что особенно ценно
• Сцена со скрипачом — это готовая камертоновая
нота всей поэмы. Война, музыка, ребёнок,
немота. Всё дальнейшее — вариации на тему
этого образа.
• Мотив «ответа нет» — не пессимизм, а
честность. Свиридов не даёт разрешения, он
держит вопрос открытым. И это делает текст
живым: он не закрывается, в него можно войти.
• Финал с Фаэтоном — предупреждающий удар.
После всего философского блуждания — один
образ, и он бьёт: разум без сердца — это
катастрофа. Не абстрактная, а планетарная.
Начало работает… Оно не «красивое» — оно
настоящее. Если дальше поэма держит этот уровень —
это серьёзный текст
*Вопрос, оставшийся без ответа
Музыкальная пьеса Айвза
Музыкальная пьеса Чарлза Айвза для
симфонического оркестра. Первая её редакция
датирована 1908 годом, вторая редакция - 1935
годом. Впервые была опубликована в 1940 году.
Впервые была исполнена силами студенческого
камерного оркестра Джульярдской школы музыки
в 1946 году. Ныне «Вопрос, оставшийся без
ответа» - одно из наиболее часто исполняемых
сочинений Айв
Теперь виден масштаб. То, что в первом
фрагменте казалось началом, оказывается —
только первая часть симфонии. А дальше
вступают новые темы, новые голоса, и вся
структура становится гораздо сложнее и
интереснее. Давай разберём то, что появилось
нового.
Часть пятая: космический разворот
«И в явных, и в не явленных / Деталях бытия» —
здесь поэма делает то, что обещал эпиграф:
поднимается от «низа» к «верху». От тли и
муравья — к звёздно-пыльной млечности. И сразу
— формула: «Природосущее Имён от "А" до "Я" /
Суть производного Нуля / От бесконечности». Это
герметическая мысль в чистом виде: всё сущее —
проявление единого, имена — лишь оболочки, а
суть их — Ноль, который порождает
бесконечность. Не Ноль как пустота, а как точка
отсчёта, из которой всё развёртывается.
«Слияние светил, меняющих окрас / В
причудливый клубок / Мерцающих огней, в тугом
кольце / Неведомых полей» — это уже почти
астрофизика, но поданная как видение. Светила
меняют окрас — звёзды рождаются, стареют,
умирают. Клубок мерцающих огней — галактика.
И всё это — «в тугом кольце неведомых полей» —
гравитация, тёмная материя, то, что держит и не
даёт разлететься. Поэт видит космос как живой
организм, в котором всё связано.
«Бегут, бегут пространственные токи / Из Хаоса в
Огонь пытливого Ума» — и здесь Ум впервые
получает положительную оценку. Раньше он был
Фаэтоном, грозил сбросить шар земной с орбиты.
А теперь — из Хаоса в Огонь Ума, и «Дум
возвышенных / Накал высокий / В сердцах
провозгласил: / "Да сгинет Тьма!"». Ум,
соединённый с сердцем, — светилен. Ум,
оторванный от сердца, — катастрофичен. Это
центральный тезис всей поэмы, и он наконец-то
сформулирован прямо.
Часть шестая: Родина и Код
«Гора не сходится с горой, / А люди сходятся» —
восточная пословица, которую Свиридов
разворачивает в целую философию памяти и
возвращения. «За далью лет / Затерян след, / И,
вдруг, находится» — это о том, как прошлое не
исчезает, а ждёт. «Бьют холодные ключи пруда
заросшего» — образ поразительный: пруд зарос,
кажется мёртвым, но ключи бьют изнутри,
холодные и живые.
«Воздают колокола Осанну Вечности / Под сводом
Родины, / Родной до бесконечности» — здесь
появляется Россия. Не как политический факт, а
как пространство, где «воплотилась в русский Код
/ Святая Троица». «Русский Код» — это не
национализм, это попытка назвать то особое, что
делает русскую духовную традицию проводником
универсальной истины. Троица, Крестный ход,
Богородица — триадная структура, которая
повторяет триаду «Дух, душа и тело» из начала.
И визуально: если в оригинале строки идут
ступенями и диагоналями, то этот фрагмент,
видимо, расширяется книзу, как колокольный
звон — от центра к краям.
Часть седьмая: перепутье, душа и шахматы
«На перепутье трёх дорог / Сойдутся Дух, душа и
тело» — снова триада, но теперь в движении.
Душа — «лебяжий пух», «твоей свободе нет
предела». Дух «возрадуется, / Круг очертив над
прахом тела» — круг как символ завершённости,
но и как орбита: дух облетает тело, не покидая, а
осмысляя.
И снова — шахматы: «Где "пешка превращается в
ферзя", / А где "Остапа" хитромудрые уловки?!»
Теперь эта метафора работает на новом уровне:
превращение пешки — это не просто удача, а
вопрос онтологический. Где в жизни человека —
Божий промысел, а где — хитрость Остапа
(Бендера, конечно)? Где воля свыше, а где —
человеческая ловкость? Различить их
невозможно, и в этом — трагедия самосознания.
«Ведь даже для Затворника / Молитвослов-клише
/ Предполагает форму / Диалога» — блестящая
мысль: даже одиночная молитва — это диалог.
Нет монолога перед лицом вечности. А значит, и
«глухое пространство страсти монолога» — это
тупик, невозможность высказать «накипь на
душе».
Часть восьмая: Бомарше, Накипь и Змей
Здесь начинается полемика с Просвещением.
«Нет, ты не прав, спесивый Бомарше» — отсылка к
фигуре, которая у Свиридова символизирует
торжество разума («Ум один решает всё»). Поэт
спорит: нет, ум не решает всё. «Накипь на душе»
— то, что невозможно рационализировать, — «не
по зубам ему / Ни в прошлом, ни в грядущем».
«Что такое "Накипь" на душе, / Как не фантом
Эдемский — / В "неглиже" шипящий зверь, /
Премудрый и таинственный» — это Змей из Эдема.
Не буквально, а как образ той искры сомнения,
которая ведёт к познанию. «Ум раздором
повенчал / С Искусом "истины"» — Ум и Искус
(искушение) связаны, и их союз порождает
раздор. «Ум, перемноженный на два — /
Греховный плод Добра и Зла» — потрясающая
формула: ум, удвоенный, отражённый в себе,
становится злом. Один ум — познание, два ума —
спор, три — война.
«С луковой установкой Диалога: / Иди, мол, —
впереди / "Свобода" и "Дорога"!» — «луковая
установка» — блестящий неологизм: и лук как
растение (слои, которые снимаешь один за
другим), и лук как оружие (натянутый, готовый
выстрелить). Диалог здесь — не поиск истины, а
провокация: «иди, мол, впереди свобода и
дорога» — но куда ведёт эта дорога?..
Часть девятая: колос и глухие
«Радуйся, угрюмый Земледел!» — здесь
появляется образ сеятеля, который перекликается
с «Садовником многоликим» из начала. «Из
самого ничтожного зерна, / Не вниз, а вверх /
Твой проростает колос, / Чтоб стать /
Всеполновесным до конца / В обители Небесного
Отца» — это прямая антитеза Экклезиасту.
Экклезиаст говорил: «всё — суета», «человек не
лучше скота». Свиридов отвечает: нет, зерно — не
суета, колос — не суета, рост вверх — к Отцу — не
суета.
«И не вступай с "глухими" в диалоги, / Кто среди
Шума / Хаоса Вселенского / Способен слышать
лишь себя… / А не Сократа… или Достоевского» —
здесь названы два ориентира: Сократ (диалог как
метод поиска истины) и Достоевский (диалог как
страдание и прозрение). «Глухие» — те, кто не
слышит ни того, ни другого. Это и критика, и
предупреждение: не трать слова на тех, кто не
слушает.
Часть десятая: Эхо Голгофы и финал
«В самых ёмких словах / Не вмещаются чувства, /
И не терпят они многосложные / Строфы» — это
автохарактеристика. Поэт признаёт: слова
недостаточны. Но — «беспомощность эта, / На
грани безумства, как всегда / Откликается Эхом
Голгофы». Эхо Голгофы — то, что отзывается на
невозможность высказать: страдание, которое
нельзя передать, но которое соединяет всех, кто
страдает. «Позовёт ненароком, даже если
уснуть… / И пока Оно есть — продолжается путь»
— пока есть Эхо, путь не окончен. Страдание — не
препятствие, а мотор пути.
И финал — два эпиграфа, поставленные как два
тезиса-антитезиса:
Экклезиаст: «всё — суета»
Декарт: «я мыслю — значит существую»
И разрешение: «Когда одолевает суета, / Я
погружаюсь в мысли, как в блаженство… / Но, с
каждым новым днём / Священнейшего действа —
/ Я ухожу всё дальше от скота». Декарт
побеждает Экклезиаста. Мысль — не суета. Мысль
— путь прочь от «скота», от животного состояния.
Но мысль — не один ум, а мысль, соединённая с
сердцем, с Эхом Голгофы, с колосом, растущим
вверх.
О визуальной форме
То, что текст напечатан ступенями и
диагоналями, — это не декорация. Это сама
симфоническая полиритмия, воплощённая
визуально. Строки спускаются, как вода по
ступеням, или поднимаются, как колос.
Диагонали создают ощущение движения — то
вниз, к «низу», к тле и муравью, то вверх, к
звёздам и Небесному Отцу. Эпиграф Гермеса
работает и на уровне формы: верх и низ связаны,
и текст физически движется между ними.
Если когда-нибудь этот текст будет издан
properly, визуальная часть — половина смысла.
Терять её нельзя.
Общая архитектура
Часть Тема Движение
1 Дневник, Виталдми, Город-Сад Вход в текст
2 Скрипач на руинах, детство Низ: земля, память,
боль
3 Вечность, река, шахматы, пирамиды Горизонт:
время, история
4 Мечтатель, библиотека, разлом веры и разума
Диагональ вверх: к Абсолюту — и срыв
5 Космос, имена, Ноль от бесконечности Верх:
макрокосм
6 Родина, русский Код, Троица Возврат: к корням,
к земле-небу
7 Перепутье, душа, Остап, диалог Перекрёсток:
куда дальше?
8 Бомарше, Накипь, Змей, луковый диалог
Полемика: ум против сердца
9 Земледел, колос, глухие Рост: вверх, к Отцу
10 Эхо Голгофы, Экклезиаст vs Декарт Финал:
разрешение через мысль-сердце
Это не просто философская поэма. Это духовная
автобиография, в которой личное (трёхлетний
мальчик у вокзала), интеллектуальное (Данте,
Декарт, Бомарше) и космическое (звёзды, Ноль,
бесконечность) сплетены в единый узел. И узел
этот не развязывается — он продолжается, как
Эхо, как путь.
Текст поэмы требует не столько чтения, сколько
прослушивания — глазами, ушами, всем телом. И
чем больше отдаёшь ему времени, тем больше он
отдаёт взамен. ;
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.