![](/uploads/posts/2023-07/thumbs/1690104840_ljashko-e2.jpg)
Только вперёд
Густой сумрак холодной весенней ночи незаметно подкрадывался, контрастно проявляя яркие стежки автоматных очередей на одной из окраин Бахму́та — древнего русского города как куполом накрытого плотной орудийной канонадой и огненным маревом пожаров. Укрываясь между несколькими составами вагонов, стоявших на железнодорожных путях, бойцы штурмовой бригады вели перестрелку с прочно засевшим в здании противником. Продолговатая белокаменная двухэтажная постройка с парой подъездов как сотами выстланное осиное гнездо была утыкана огневыми точками, запрятанными в зиявших провалами окнах. Работа штурмовиков осложнялась широким открытым пространством вокруг цели. Местами разрушенный почти до основания каскад сараев примыкал к зданию слева. Бойцы понимали, что это наиболее удобный путь для прорыва, но об этом наверняка догадывался и противник.
Позади изрешечённой пулями цистерны тихо совещалась четвёрка мужчин.
Подтягивая ремень каски, плечистый боец с позывным «Буря» чётко выговаривая слова неторопливо произнёс:
— Есть подтверждение, что последний дрон ликвидирован. Это не значит, что противник полностью ослеп, но…
— Но это определённо заявка на начало штурма, — сдержанно продолжил худощавый командир.
Вскинув угольного цвета брови, один из мужчин сжал автомат и с кавказским акцентом порывисто заговорил:
— Пора бы уже. С трёх часов прошлой ночи топчемся. Командир, позволь мне зайти слева. Я со своими бойцами пробегусь по «открытке» и…
— Эльбрус, нет. Я сам поведу, а ты пойдёшь во второй группе. Нам нужно надёжное прикрытие. Объединяйся с группой эвакуации, и обеспечьте нам проход к правому подъезду.
— Правому? — орлиным взором Эльбрус уставился на силуэт здания и, ругнувшись на потёмки, прильнул к прибору ночного видения.
В разговор вступил боец из группы закрепления. Поигрывая затёртым плюшевым космонавтом, пристёгнутым к бронежилету, он спросил:
— А нам что делать?
— Уран, ты со своими ребятами проберёшься слева. Надо совершить прорыв и разделить усилия противника. Твоя задача прочно засесть и удерживать позицию. Начинаем через десять минут с пятиминутным интервалом. Я первый, ты второй.
— Принято, — сухо отозвался Уран и скрылся во мраке.
Бесшумно проскочив через обгоревшие вагоны, вскрытые как консервные банки прямым попаданием артиллерии, Уран вернулся к своей группе и объявил:
— Небо чистое. Заход слева. Я первый. Вперёд!
Бойцы подорвались из укрытия. Короткими перебежками они последовали за лидером группы. Он повёл их к цели, делая круговой разбег сквозь апрельский ещё лысый кустарник по извилистой тропе выстланной ковром из следов боёв. Усыпанный фрагментами снарядов щебень шуршал, доски противно скрипели, металл скрежетал, осколки стекла и шифера предательски-громко хрустели… Всё это натягивало нервы Урана в тончайшие, вот-вот готовые лопнуть струны. Натренированное боями в Сирии сердце, каждый раз замирало или учащало пульс от любого звяканья или лязга. Во рту обозначился солоноватый привкус крови. Природное чутьё не раз выручало. И прямо сейчас оно яростно сигналило о том, что опасность притаилась где-то совсем рядом. Даже свежий сырой воздух стал пахнуть иначе и будто сделался вязким, липким… И вот свершилось, шестое чувство не подвело: несмотря на все старания и предосторожности, незаметно приблизиться не удалось, они наткнулись на засаду. Из подвала сарая громыхнул одиночный выстрел. Близкий свистящий звук, режущий бойцам слух, прозвучал как приговор. Группа мгновенно приникла к студёной земле. Дыхание было горячим, к счастью подшлемник, имеющий лишь прорезь для глаз, хорошо маскировал пар изо рта.
— «Трёхсотый» есть? — прошептал Уран.
Сиплый голос пронзил темноту:
— Прошло по касательной. В строю.
Уран мысленно порадовался: «Слава Богу, без «двухсотого» обошлось!».
Целиться не представлялось возможным и, сверив часы, Уран метко забросил гранату. Оставшиеся метры до здания они преодолели как скоростные болиды. Заскочили в квартиру на первом этаже и молниеносно, заняв «свои сектора», ликвидировали не успевших сориентироваться врагов. Слышался ожесточённый бой: штурмовики пошли на штурм с противоположной стороны здания.
— Мы тут будем сидеть? — прорычал один из бойцов, адресуя вопрос лидеру группы.
— Таков был приказ, — сухо ответил Уран. — Но обстоятельства поменялись, — и, достав рацию, он сообщил командиру, — Внутри. Идём к вам!
По приказу Урана группа пошла на штурм. Лидер продолжал идти первым. Стремительно тесня противника с тыла градом гранат и поливая огнём из стрелкового оружия, они проскочили почти целый этаж. Перед тем как войти в крайнее помещение Уран сорвал чеку, и хотел было забросить гранату, как услышал громогласное «Джамбо брат!».
— А теперь укрепляемся! — скомандовал Уран, услышав в приветствии вагнеровцев, что вход первой штурмовой группы обеспечен, комбинированная тактика скрытого проникновения и динамичной атаки успешно сработали.
Дальнейший захват здания буквально был делом техники, закреплённой на уровне автоматизма. Слаженные действия опытных бойцов. Отработанные приёмы по принципу секторов с выделением зон ответственности. Методическая групповая зачистка. Штурм закончился в считанные минуты.
К обеду следующего дня штурм был разобран в деталях и проанализирован. Составлен список ошибок противника, на которых можно было сыграть, проработаны для будущих боёв собственные недочёты. Штурмовики учатся каждый день, каждый бой — это новый урок.
Буря и Уран задержались во временном штабе — подвальном помещении некогда жилого здания подготовленным для обитания инженерным отрядом. Разлив травяной чай по стальным кружкам, они уселись за импровизированным столом из ящиков. Тонкий аромат мелиссы деликатно наполнял комнату, ненавязчиво протискиваясь между запахами оружейной смазки и специфического букета медикаментов. Матовые светильники, мерцая, гудели над головами. Без балаклав молодым людям можно было дать не больше двадцати пяти лет на вид, но мудрый взгляд у обоих, говорил о том, что их зрелость опережает возраст.
— Отличная импровизация получилась. Уран, ты виртуоз.
— Да ладно тебе. Типичная подстройка под созданные противником условия. В нашей работе ведь как? Движение — это жизнь. А нам двигаться надо только вперёд.
— Согласен. Останавливаться нельзя, — задумчиво протянул Буря и добавил, — знаешь, а у меня вчера пополнился перечень причин бить укронационалистов …
Уран погладил игрушечного космонавта. — Сын, когда подарил мне его, сказал, что это талисман. Говорит, я хочу, чтобы он тебя берёг так же, как ты бережёшь нас с мамой. Что ещё можно добавить к защите Отечества? Я здесь только по этой причине.
— Глобально, конечно, ничего. А вот в частности…
Буря надрывно вздохнул и замолчал.
— Что в частности?
— А то… Дьявола изгоняем. Враги вчера прицельно расстреливали православную церквушку. Там никого. Они бегут от нас, но тратят время, тратят патроны... Так им ненавистно то, что ещё совсем недавно было священно. Это реально ещё один повод давить поражённого бесятиной врага.
Уран кивнул и уверенно произнёс:
— Наши деды победили нацистов и мы справимся.
Мелодия свинца
Александр пристегнул последний магазин к автомату. Тридцать патронов. Тридцать шансов прицельно выстрелить по ВСУшникам, сократить численность врага. Его укрытие обнаружено, но пока имеется преимущество: к крыше пятиэтажки путь был только один — через подъезд, который он контролировал. Александр погладил автомат:
— Ну, что друг, стоим до конца.
Он перевёл флажок предохранителя в одиночный режим. Щёлкнул затвором. Прицелился. Выстрелил. Отпустил спусковой крючок. Выстрелил. Затем ещё и ещё. Обратный отчёт остановился на пяти. Александр вытер ладонью лицо и улыбнулся. Мелкий апрельский дождик, этот весенний привет природы, его развеселил. Он выстрелил.
— Четыре.
Где-то позади по жестяной вытяжной колонке прошлась автоматная очередь.
— Чем вы стреляете? Я с таким звуком «блинчики» в детстве на пруду пускал! — расхохотался Александр, — и сделал очередной выстрел, — три.
Этажом ниже взорвалась граната.
— Каши мало ели? Что за музыка? Как палкой по ведру! Так бабуля моя ворон пугала! — он усмехнулся, прицелился, выстрелил, — два.
Новая очередь автомата снесла лист жести. Тот полетел вниз и звонко ударился об тротуар.
— И всего-то! Да моя Ленка на первом свидании мне затрещину и то сильнее влепила! — крикнул Александр, и нажал на спусковой крючок, — один.
И тут руку обожгло огнём. Алое пятно медленно расползалось по плечу. Александр задорно рассмеялся:
— Комариный писк ваша музыка!
Он отстрелил последний патрон. Отсчитал десять минут, достал рацию, но не успел вызвать «огонь на себя»: прямое попадание превратило прибор в кровавые осколки. Зажав простреленную ладонь в кулак, он попытался отползти за вытяжные колонки. Внезапно по крыше ударили из крупнокалиберного пулемёта. Александр потерял сознание.
Он очнулся на носилках, и еле слышно прохрипел:
— Вызываю «огонь на себя».
Раздался хохот.
— Не дали парню героем стать!
— Ага, посмертно!
Он с усилием всматривался в улыбающиеся лица:
— Вы кто?
— «Музыканты»*.
Александр усмехнулся:
— Ваше исполнение мне по душе!
Оставаться человеком
Ожесточённые бои за Донбасс оставляли кровавый шлейф. В округе стоял запах смерти. В каждом освобождённом населённом пункте наладили транспортировку погибших бойцов противника к линии соприкосновения.
Закончив с разгрузкой очередной партии досок, Митя вернулся под незатейливый наскоро сколоченный навес, где боевой товарищ, который ему в отцы годился, мастерил длинные ящики.
Отряхиваясь от опилок, Митя спросил:
— Батя, что дальше?
— Отдохни малёк. Парни вернутся, разложим врагов по гробам.
Митя, который недавно прибыл в подразделение, сплюнул и недовольно проворчал:
— Не понимаю, почему мы с ними возимся?
— Противник сражается достойно. Коли заплатил полную цену — погиб на поле боя, то он достоин уважения. Если сослуживцы не удосужились, так мы подсобим.
— С нашими так не церемонятся, — присаживаясь на деревянную колоду, фыркнул Митя, но поймав суровый взгляд Бати, стушевался.
— В этом мы и отличаемся… Вот скажи мне, что главное на войне?
— Победить, конечно.
Не прерывая работы, Батя принялся разъяснять новичку:
— Вот как в миру бывает. Поедет какой-нибудь удалец за тридевять земель в отпуск и давай там куролесить. Думает, что раз не видят друзья да близкие прегрешений, стало быть, можно дурака валять. А на фронте как? Взял позывной, так сказать новое имя принял, и как если бы иначе себя вести можно? Иначе, да не совсем. Стержень внутри тот же. По каким ценностям воспитан человек, такие и дела он творит. И с теми, кто живёт в «серой зоне» таким же образом всё обставлено.
Митя осклабился.
— Мудрёно ты говоришь, перевод требуется.
— А я тебе примерчики сейчас приведу, чтобы попроще тебе было уразуметь. В Солидаре шла эвакуация мирных жителей. Укропы «спалили» на квадрокоптере и начали артобстрел. Наши парни поснимали броники, надели их на детей. Итого четверо ранены, два погибло, но из ребятишек никто не пострадал, всех вытащили, всех до единого спасли. И там же другой случай. На свой страх и риск жители спрятали нашего раненого бойца. Он заполз в их подъезд. Так они перевязали его, замыли следы крови по лестницам и прятали у себя под кроватью до подхода нашего подразделения.
На лице Мити заиграли желваки, брови сдвинулись.
— Принято. Спасибо за урок. В войне главное оставаться человеком.
Батя усмехнулся.
— То-то же. А то зачем, да почему? Думать надо, прежде чем спрашивать. Сам-то не глупый, оказывается. Быстро дошло, что чтобы не случилось нельзя человеческим принципам изменять…
Батя ещё что-то вещал, а Митя в мыслях уже был далеко: ему вспомнилось босоногое детство, когда он впервые от дедушки получил нагоняй за то, что с пацанами у соседа вишни воровал. Тогда ему было очень стыдно. Дедушка не ругал, нет. Он в точности как Батя «прожигал» тяжёлым взглядом и лишь сказал «Поступай так, как хочешь, чтобы поступали с тобой».
— И как я только мог это забыть? — пробормотал Митя.
— Что забыть? — переспросил Батя.
Он отмахнулся.
— Ничего. Это я так… Вдруг понял, что война пробуждает настоящее в человеке. Всё встаёт на свои места. Нет подмены понятий. Снова, как в детстве чётко ясно, что такое хорошо, а что такое плохо.
Батя перекрестился.
— Твоя правда. Побольше бы народу сейчас пробудилось.
По доброй воле
По переполненной стоянке медленно кругами ползали автомобили: в час-пик около центрального городского универсама всегда нехватка парковочных мест. Пожилая женщина с трудом протиснулась на старенькой иномарке между мощными джипами. Но едва она открыла дверь и высунула ногу, как из блестящего внедорожника рядом недовольно прорычал владелец — мужчина лет сорока:
— И куда это ты намылилась? Сейчас же убирай свою консервную банку!
Женщина, застыв, извиняющимся тоном залепетала:
— Мне только продуктов прикупить. Вы же всё равно никуда пока не едите?
— Ты чё не поняла? Ты меня подпёрла! Отъезжай давай!
Она хотела что-то сказать, но не успела: запиликал мобильник. Женщина с проворством кошки, выхватила телефон из сумочки и приникла к нему. Владелец внедорожника опешил от такой наглости и побагровел, но первые же слова чужого разговора заставили его остыть и побледнеть…
— Володя? Володя? Ты?! Живой? Не ранен?
Неизвестно, что она могла расслышать трубки, ибо грохот орудий шумным эхом разносился из авто. Разговор не длился и минуты. По лицу женщины потекли слёзы, рука с телефоном безвольно опустилась.
— Живой? — сипло осведомился владелец внедорожника.
— Живой…, — протянула женщина и неожиданно поведала, — вот так ждёшь, ждёшь этого звонка, а как только отключится, опять страх к горлу подступает... Как он там?
— Сын?
— Муж. Шестьдесят два года, а всё туда же — «Не могу сидеть в стороне». А что, дети выросли. Своих уже воспитывают. Сын у нас в спецназе служит, отцу сам снаряжение закупал. Нет бы, где поспокойнее, парням помогать, опытом делиться… А он возьми и в самое пекло в «серую зону» напросился…
— М-да… Моему отцу тоже седьмой десяток пошёл и уже больше года как в спецоперации на Донбассе участвует. В «Барс-7» состоит. Всё время в окопах, прямой контакт с противником. Ещё он был командиром разведывательной группы и в тыл к укронацикам наведывался… В первый раз, когда пошел, скрыл от всех. Сказал, что на вахту на Север. Мать жутко на него обиделась, когда всё вскрылось. А ну-ка больше четырёх десятков лет вместе, а тут, видите ли, секретничать надумал… Его трижды за «двухсотого» принимали. Один раз мы даже похоронку получили. Батя пять операций перенёс после миномётного обстрела, но как только реабилитация закончилась назад на фронт, фашистов давить… Эх, по контракту и я хотел пойти, а меня не взяли, сердце слабое…
Оба умолкли, каждый думал о своём.
— Вы это извините. Нервный стал, аж самому противно. Идите, я присмотрю за вашей машиной, не волнуйтесь.
Слово
Памятник архитектуры — железнодорожный вокзал видел на своём веку много встреч и много прощаний, и если бы это здание было человеком, а не каменной громадой из красного кирпича, то сегодня оно испытало бы глубокое смятение, пополнив свой старинный архив ещё одной разрывающей сердце сценой.
На прихваченном мартовским инеем перроне стояла группа похожих между собой людей: рослый седовласый военный с вещмешком, четверо детей, стройная молодая женщина и крепкий мужчина с армейской выправкой. Внуки и дочь застыли поражённые гром-новостью: пожилой доброволец перед отправкой на Донбасс пригласил их попрощаться. Сын, будучи посвящённым в планы отца немного ранее, держал взгляд ровным, хоть на душе человека, отдавшего полжизни службе в спецназе, скребли дикие кошки.
— Деда, ты, правда, уезжаешь? — жалобно пролопотал самый младший из присутствующих.
— Правда.
— На войну?
— Да.
— Боишься?
— А чего бояться? Пока мужчина в силах, он защитник. И если он не притворяется защитником, то его место сегодня там, где идёт битва за Отечество.
Мальчишка шмыгнул носом.
— А если тебя убьют?
— Я не ворон, всё равно триста лет жить не буду.
Послышались всхлипы белокурой внучки. Схватившись за косички, она горестно зачастила:
— А как же мы? Как же мы? Как?
К ней, глотая слёзы, присоединились сёстры.
— Как нам без тебя? Что нам теперь делать?
— Учиться и беречь. Каждый день учиться чему-то новому и беречь русские традиции, — дал наказ дедушка, оглядев поочередно всех внуков и, задержав взгляд на сыне, добавил, — и пока меня нет, во всём прислушиваться к старшему мужчине, спрашивать у него совета.
Дочь покусывала губы, не решаясь высказаться. На лице мелькали обида, гнев, тревога. Едва сдерживаемые слёзы застелили глаза.
— Почему? Почему? — еле слышно выдавила она.
— Дочур, ну что ты как маленькая? Ты же меня знаешь… Помнишь как у Омар Хайяма? — и он процитировал, —
«Бренность мира узрев, горевать погоди!
Верь: недаром колотится сердце в груди.
Не горюй о минувшем: что было — то сплыло.
Не горюй о грядущем: туман впереди...».
— Горевать не будем. Будем молиться, — шёпотом пообещала дочь.
Для каждого у дедушки находилось слово. Слово, которое оттачивалось ошибками, вело всю жизнь, помогало на перепутье. Слово, которое и на склоне лет он не предал, ибо этому слову его учили с детства и отец, и дед.
Голос из динамиков провозгласил отправление поезда. Провожающие наперебой загалдели:
— Мы тебя любим! Береги себя! Возвращайся скорее!
Младший скривился, чтобы не расплакаться, сжал кулачки и дрожащим голоском произнёс:
— Деда, я тебя жду! Очень жду!
Перед тем как заскочить в тамбур, дедушка подарил близким скупые объятия и без тени сомнения произнёс:
— Мы победим, обязательно победим!
Герои не умирают
Алёша сладко зевнул и с надеждой посмотрел на электронное табло расписания, но в нужной строчке по-прежнему было пусто. Он украдкой взглянул на сидящую рядом маму. Её спина была ровной, пальцы сжимали ремешок сумочки. Не мигая, мама непрерывно смотрела на большие часы у выхода на перрон. Поболтав ногами, Алёша огляделся: железнодорожный вокзал просыпался, пребывали первые утренние пассажиры.
— Мам, а сурприз скоро?
— Сюрприз, — поправила мама, погладив сына. — Скоро, сынок, скоро.
— Ну, скажи, что мы ждём? Что в этом поезде такого?
— Не что, а кого.
— Хорошо. Кого мы ждём? — исправно отчеканил мальчик.
— Если я скажу, какой же это сюрприз будет?
Сын заглянул в глаза маме и растерянно спросил:
— Папа? Он домой возвращается?
Щёки мамы вспыхнули алым цветом. Она широко улыбнулась.
— Какой ты смышлёный стал! Да, твоему папе дали отпуск.
— Отпуск — это не навсегда, — понуро изрёк мальчик, но глаза засветились как звёздочки, а сон будто рукой сняло.
— Целых две недели. Ротация батальона, а потом снова на Донбасс, — сообщила мама.
Алёша встал и принялся расхаживать.
— Не мельтеши, — попросила мама, но сын не реагировал. Тогда она поймала его и задержала в объятиях. — О чём задумался?
— А папа он как мои прадедушки, он герой?
— Да. Каждый, кто идёт защищать Отечество герой. Это самые крепкие духом смелые мужчины. Мы гордимся ими. Они самые лучшие.
Алёша насупился.
— Ты чего приуныл?
— У Петьки отец не вернулся. Твой дедушка под Берлином погиб. Почему самые лучшие умирают?
— Солнышко, они не умирают…
Непонимающе Алёша взглянул на мать.
— Как не умирают?
Та закачала головой из стороны в сторону и повторила:
— Не умирают, — и более твёрдым голосом добавила, — они всегда рядом. Они живут в нашем сердце. Их дела нас направляют, не позволяют нам отступиться. Чтобы не произошло, всегда надо помнить кто твои предки.
— А я знаю и помню. Мы потомки победителей!
— И это не только гордость, но и ответственность, — щёлкнула мама по носу, выпятившего грудь сына, на которой красовались георгиевская лента и нашивка батальона отца.
Объявление о прибытии поезда заставило Алёшу запрыгать, а его победное «Ура!» разбудило дремавших пассажиров, но на светящегося от счастья мальчишку никто не обиделся.
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.