Игорь БЕЗРУК
 
Да, воистину сила оборотней безгранична.
Фэн Мэнлун. Месть лиса
 Хорь проснулся от недоброго предчувствия. Интуиция редко когда подводила его. Но в этот раз предчувствие было с едким привкусом во рту, – лет сто не ощущал он такой горечи, еще, наверное, с Гражданской, когда выжигали леса и целые деревни. Но то была война, а сейчас что?
Хорь тяжело вздохнул, поднялся, свесил ноги с лежанки, раздумывая, что к чему, потом встал, оделся. Подпоясывать рубаху кушаком и нахлобучивать шапку на голову пока не стал, выбрался из своего жилища – лежащего на боку сухого комля с огромным корневищем некогда громадного дуба – и замер, прислушиваясь. 
Нет, не показалось: издали до его чуткого уха доносились характерные звуки бензопил, гул мощных лесовальных машин, людские голоса. Далеко отсюда? На слух – версты три-четыре… Совсем рядом. Но разве здесь разрешено кому валить? Вроде всегда тут был заветный лес, неприкасаемый, вырубишь который – не восстановишь. Что за едрёна корень?
Хорь двинулся на несмолкаемый гул, но, прибыв на место и выглянув украдкой из-за разлапистой ели, увидел не только активную вырубку, но и чужаков, производивших ее. И ими оказались даже не «черные» лесорубы, а – ускоглазые, гнусаво перекидывавшиеся возгласами и шутками. 
«Вот те раз! Какого лешего! Чего им понадобилось в нашей тайге?» – опешил Хорь, напрочь позабыв и про маскировку, и про осторожность. И только раздавшееся в двух шагах «нихао» вывело его из ступора. 
Мелкий узкоглазый, выйдя из кустов, застегивал свои камуфляжного цвета штаны и улыбался во весь зубастый рот. Хорь шарахнулся от него. 
– Цай тьен, – продолжая скалиться, бросил ему вслед узкоглазый, но Хорь его уже не слышал – в считанные секунды он был на краю леса, только пятки его и видели!
«Почему чужеземец не испугался меня? – пилила мысль. – Может оттого, что я с дуру шапку дома оставил и пиджак не надел?»
Не чуя ног, Хорь долетел до поселка, в котором проживал лесник.
– Кузьмич! – крикнул прямо из сеней, рванул на себя дверь в горницу и замер, не менее пораженный.
– Кузьмич… – уже проронил, узрев неприглядную картину, и осел на стул прямо у порога.
Кузьмич в форменном кительке с распахнутым воротом, в стельку пьян, лежал головой на столе перед початой бутылкой водки и посапывал. Рядом валялась засаленная зеленая фуражка с давно нечищеной кокардой.
– Кузьмич, – простонал Хорь, и лесник, на зов открыв глаза и увидав гостя, осоловело улыбнулся и пролепетал:
– А, это ты, приятель? Давно не виделись. Как дела, как здоровьице, все ли у тебя в порядке?
– Кузьмич, – встрепенулся Хорь. – Да ты что! Да как можно? Ты видел, что у тебя в заповедном лесу творится? Как же наш договор? Чужеземцы валят, рубят, а ты!..
– Лес рубят – щепки летят, – слащаво заулыбался Кузьмич.
– Что ж ты такое мелешь, Кузьмич! У тебя под носом…
– А что я могу поделать, милый мой Хорюшка, коли сие указание сверху, – Кузьмич поднял свой указательный палец вверх. – Оттудова! Тут уж какой я блюститель? Мне приказано, – и похер правда и справедливость, похер многострадальная земля-матушка, волеизъявление народа и совесть человеческая. Лес для потомков? Кабы не так! Держи карман шире! Невесть откудова появляются временщики и плевать им на потомков! Хапнуть побыстрее, да побольше, – незнамо ведь, сколько у руля простоишь, – а там хоть лес не расти! Всё под себя, всё для себя любимых, только что ИМ выгодно. Сплошной договорняк. Высокая, уму нашему скудному, простонародному, непостижимая, понимашь, политика! «Широкомасштабное привлечение иностранной рабочей силы»! Вона как! Своей, стало быть, не хватает! Али не способны мы стали боле плодотворно трудиться, раз не доверяют больше нам власти, выдирают топор и пилу из рук. Боятся, что ли, что этот топор мы станем применять, как в старину наши предки-крестьяне применяли, наряду с вилами и косами, против них – губителей народного достояния? И не захочешь, вспомнишь тут слова одного сибирского шамана: «И придет на нашу землю враг безоружный, да захватит земли до самых высоких гор…» И что нам остается? Что остается? Как на духу скажи, леший, вековой хранитель русских лесных богатств? Не знаешь? А ОНИ хорошо знают, что нам остается, – только она и остается родимая, – Кузьмич ткнул пальцем в бутылку водки, – в которой мы топим всю свою совесть и гордость. Душу свою топим напрасно! Поэтому и радуются, и потчуют ею Русь-матушку безмерно.
– Ну, раз так, – поднялся нахмуренный безбровый Хорь, откинул с глаза челку налево. – Раз больше нет никакой законной управы на бесчинство и законы пишутся только для того, чтобы бесчинствовать и бесчинщиков покрывать, – не выбирать: сделаю по старинке, отважу по-своему, как батя учил и все мои предки поступали, когда недобрые дела творились вокруг.
А многое мог поделать дух-хозяин леса – леший, когда кто-либо по собственной прихоти начинал губить лес или безобразничать в нем: мог заманить беспечного путника в дремучую чащу, исхлестать до посинения прутьями, затрещать деревьями, зашелестеть листьями, загудеть, как сотня сов в ночи, завыть стенящим звуком, напугав до полусмерти, натравить на негодника лесных зверей, обернуться ураганным ветром или проливным дождем, заморочить видениями, защекотать, наслать болезни, – и многое-многое другое, чего и представить себе простому человеку немыслимо. А уж если и это не поможет, – и вовсе лишить жизни. Но сейчас Хорь не стал спешить, решил дождаться ночи – ночью у страха глаза велики.
Перестала только тарахтеть техника, сгустились сумерки, вызолотила порубку луна, Хорь двинулся на охоту. 
Самонадеянно пришлые лесорубы оставили свои машины прямо на делянке. Хорь перевернул все бочки с мазутом, разметал канистры с бензином, выдрал шланги гидроцилиндров у машин, сломал рычаги, раскатал по бревнышку заготовленные стволы с прицепов. Но только задумался, что бы еще сделать, как перед его взором неожиданно появилось сияющее в свете полной луны серебристое создание: не то лиса, не то крупный корсак со множеством распушенных хвостов позади. Воткнулось в него острыми глазками, не отпускает ни на секунду.
– Ты что еще за хрень? – пробормотал Хорь. Он хорошо знал всех здешних обитателей лесов и прилегающих степей, но такую особь видел впервые.
– Кто бы ты ни был, лучше не мешай, посторонись, не то хуже будет. Слышь! – насупился Хорь и потянул к себе толстый сукарь, давая понять, что не шутит.
Но зверек тоже уступать, видно, не собирался: выгнул спину дугой, оскалил остроносую морду и угрожающе зашипел, готовый броситься в любую секунду. Все девять его хвостов заколыхались, будто от порыва ветра. А когда лис вонзил выпущенные когти в землю и морда его еще более ощерилась, хвосты и вовсе мелко задрожали, словно затряслись в недобром предвестии.
– Ты бы еще колокольчики на хвосты навесил, брат, – ухмыльнулся Хорь, размахнулся и двинул диковинного зверя суком, как дубинкой, по морде.
Лис-оборотень не успел увернуться, отлетел на несколько метров, шмякнулся, но быстро вскочил на лапы и метнулся обратно, на глазах преодолев образовавшееся между ним и лешим расстояние.
Хорь снова махнул суком, но лис ловко увернулся, сиганул на ближайший штабель уложенных бревен, а с него, оттолкнувшись, скакнул на плечи лешего и острыми зубами вцепился в него.
– Ах, ты так! 
Хорь ботнул лиса кулаком в морду, дернул плечом, сбрасывая, но не дал улизнуть, ухватил беса за несколько хвостов разом, крутанул вокруг себя и швырнул что есть духу в заросли, закричав так страшно, что задрожали травы, затрепетали осины, верхушки елей и сосен качнулись в противную сторону, сохатые замерли и в опаске повернули головы на рев, тигры навострили уши, мелкие зверушки забились в норы, а у узкоглазых работяг в вагончиках волосы встали дыбом и палочки выпали из рук у тех, кто собирался подкрепиться. 
Леший взъершился, со всего маху бросил вдогонку нечисти свой сукарь (что мог еще?) и снова заревел, теперь уже, как разъяренный медведь, и стал увеличиваться на глазах. Только все усилия лесовика оказались напрасны. Это еще на человека подобные страшилки могли бы как-то подействовать: испугать до дрожи в коленях, разукрасить сединой волосы, заставить сорваться с места и помчаться абы куда, опережая самого трусливого зайца. Но непрошенным гостям проделки лохматого аборигена, видно, были не более чем агонией побежденного: вскоре на поляне с разных сторон один за другим стали появляться такие же, будто копия первого, девятихвостые лисы, блестящие в свете луны серебристым мехом. 
Выпрыгнув из густых зарослей, они также принимали агрессивную позу, щетинились и щерились, готовясь к броску, и при ударе лапами о землю этих созданий, почва начинала колебаться, а в небе раздаваться раскаты грома. Только Хорь сдаваться не намеревался.
– Ну, давай, подходи, наглая морда! Думаете, я вам так запросто лес свой отдам? Я не власть продажная. Накося выкуси! Кто смелый? – засверкал глазами Хорь. Но смелых одиночек не оказалось, – лисы-оборотни набросились на лешего с разных сторон гурьбой, впиваясь зубами кто во что сумел.
Хорь защищался как мог: кого перехватывал на лету, осаживая, кого хватал за горло и им же отбивался, кого оглушал кулаком, когда тот вцеплялся в бедро. Но лисы были словно заговоренные: отлетая, вскакивали и, рыча, снова набрасывались.
Искалеченные и окровавленные уползали в заросли, но вскоре оттуда либо появлялись новые, либо возвращались старые, с быстро, как по волшебству, затянувшимися ранами.
Что говорить: против силы не устоишь, плетью обуха не перешибешь. Хорь отбивался как мог. Но лис становилось все больше и больше, и каждый норовил ухватиться за какой-нибудь незащищенный клочок лешего, впиться мертвой хваткой в какую-нибудь жилу. И Хорь не выдержал, даже уменьшился в росте; в последнем порыве стряхнул с себя налипшую нечисть и как помешанный ломанул сквозь дебри куда глаза глядят под дикий вой тварей вослед. 
У него будто взорвался мозг, он больше ничего не понимал, ужас охватил его с головы до ног. 
Он несся как угорелый, не разбирая дороги: густой ли лес, бурелом, голое поле, пологие холмы, буераки. Не осознавая куда, лишь бы спастись, лишь бы убежать подальше и поскорее от чужеземной нечисти.
В конце концов, выбившись из сил и выдохнувшись, он упал на землю и отключился.
Очнулся в какой-то деревянной хижине с темным потолком, русской печью и единственным крохотным окошком в стене, сквозь которое пробивался слабый солнечный свет. 
«Где я? Что со мной?» – приоткрыл глаза Хорь и сразу услышал:
– А вот и наш гость очнулся. Как ты, друг, все ли у тебя хорошо? Выпей, вот, водицы, сразу полегчает, – протянул ему небольшой деревянный ковшик с водой лохматый собрат с носом-картошкой и крупной мшистой бородавкой на нем. 
– Где я? Кто вы? – никак не мог прийти в себя Хорь.
– Ты в Зауралье, брат, тут моя вотчина. Сам-то откуда будешь? И каким ветром тебя к нам занесло?
Хорь вылакал ковшик без остатка, перевел дух, вспомнил, что с ним случилось и от чего он бежал, и тяжесть новым грузом придавила к земле его изодранные в кровь замшелые плечи. 
И рассказал он без утайки обо всем своему новому приятелю: что увидел в лесу и что сказал ему лесник, про нечистей чужеземных поведал и их враждебность лютую. На что леший с бородавкой, почесав свой нос, лишь промолвил:
– С Приамурья, значит…
И только он произнес это, – на полатях, на печной лежанке появились горящие глаза, а из-за печки, из-за завесей, из углов стали выходить другие лешие, подходить к Хорю и окружать его плотным кольцом. 
– Я из Забайкалья, брат, – сказал один из них.
– Мочогинский район.
– Тунгиро-Олекминский.
– Сретенский, – раздалось поверх голов из темноты. И зашелестели лесные духи, представляясь, кто из какого края и роду-племени будет: Приамурье, Дальний Восток, Сибирь…
– И вас, братья, погнали лисы-оборотни? – пробормотал растерянно Хорь, и никто ему не возразил. 
– Что ж дальше то с Русью будет? – уныло, словно в пустоту, бросил он. И ответом ему была лишь одна оглушительная тишина.