Леонид ПОДОЛЬСКИЙ

Так случилось, что Лида и жизнь, человеческая то есть жизнь, как говорила бабушка, разминулись почти при са-мом Лидином рождении. Лида хорошую, человеческую жизнь не помнила. Она даже не была уверена, что эта жизнь — без вечных несчастий — вообще была, что её не придумала бабушка. Собственно, Лидино рождение и не-счастье почти совпали. Это было первое, что она смутно за-помнила, — гробы, плачущие женщины в чёрных платках и мама, тогда ещё красивая и трезвая, державшая Лиду за руку. В одном из гробов лежал отец, он был в дедушкином сером костюме — своего у папы не было — и в кепке, низко нахлобученной на лоб; лицо у папы было чёрное от взры-ва и въевшейся угольной пыли. Процессия шла почему-то мимо шахты — доброй кормилицы и жестокой убийцы, как позже узнала Лида, на этой шахте и погиб отец, — хотя кладбище было с другого конца посёлка; мимо огромных портретов Ленина и Брежнева и ещё каких-то плакатов, указывавших путь к коммунизму. Годы спустя, став стар-шеклассницей, Лида догадалась, хотя и не была уверена до конца, что это были две совсем разные картинки — по-хорон и праздника, — обе картинки очень крепко отпеча-тались в её детской памяти и наложились одна на другую. Среди смутных детских картинок-воспоминаний были ещё митинг с выступавшим парторгом и другими серди-тыми начальниками и батюшка в чёрной рясе. Отпевать погибших от взрыва на шахте не разрешили. Парторг даже вызвал милицию; это были показательные, советские по-хороны, приехали представители из района и области, Очень Большие начальники — хоронили не просто шахтёров, борцов за светлое бу-дущее, павших в схватке с ковар-ной природой. Ни церкви, ни батюшки в посёлке не было. Но бабушка и другие женщины тайно привезли батюшку на похороны, и это было чем-то вроде чуда, что добрый се-дой старик в чёрном, похожий на Иисуса с картинок, ходил между гробами у могил, читал молитвы, кропил святой водой и что целый посёлок — мужчины, женщины и даже дети держали в руках свечи. Эти свечи были для Бога, не против начальства, но отчего-то привели в гнев парторга с милицией. С похорон от злости уехали с руганью област-ные начальники. Это было плохо. Посёлку, со временем, урезали лимиты.
Их рабочий посёлок строителей социализма, энтузиа-стов — типичное дитя индустриализации, гордо звавший-ся Ленинским, возник в тридцатые годы вокруг шахты, тоже носившей гордое имя вождя. Покосившиеся, врос-шие в землю деревянные домишки и сколоченные зека-ми бараки по нескольким кривым улицам бежали прочь от гордости первых пятилеток, своенравного зверя-кор-мильца с разинутой в преисподнюю чёрной пастью, да-вавшего уголь и жизнь, но время от времени бесившегося и требовавшего человеческих жертвоприношений. Лет за двадцать до смерти отца, когда Лидина мама была совсем маленькой девочкой, на этой же шахте погиб Лидин дед, романтик-переселенец из среднерусской деревни, отправ-ленный по путёвке на стройку социализма. Как говорится, из огня да в полымя. В тот раз тоже был взрыв метана — по недосмотру, положивший начало фатальной семейной традиции. Лидиного дедушку и других горняков после того, первого, взрыва так и не нашли под землёй. Говори-ли, впрочем, что не очень-то и искали. Земля забрала, и всё. Вечная память героям.
Шахта не только убивала, она ещё сводила с ума. В по-селковой школе, где училась Лида, работала учительни-ца — Марья Никифоровна. Она была нездешняя, из го-рода, голубоглазая, тонкая, со светлой косой, похожая на Офелию. Марья Никифоровна увлекалась поэзией, древ-негреческими мифами и даже сама писала стихи. Стихи у неё были странные, нежные, как она сама, часто непо-нятные, не для Ленинского. Бывало, Марья Никифоровна писала про Шахту. Именно так, с большой буквы. Про подземных богов или сказочных гномов, про несметные богатства, похищенные людьми; как-то даже Марья Ни-кифоровна изобразила Шахту диким зверем-людоедом. Школьники смеялись и считали её немного сумасшедшей, баловались и стреляли из рогаток на уроках Марьи Ники-форовны. Она же не сердилась и никогда не жаловалась родителям. Только бабушка, услышав странные стихи учительницы от Лиды, сказала:

• Не надо смеяться. У неё страх перед Шахтой. Пробует Шахту заговорить. Молится своим подземным богам.

Бабушкины слова оказались пророческими. Марья Никифоровна в самом деле молилась. Но однажды со-вершила святотатство, то есть никакое не святотатство, поступила как все люди, но сама этот поступок посчита-ла святотатством и предательством. Нарушением тайного договора. К Октябрьским праздникам директор школы попросил её написать стихи про труд шахтёров и шахту, только нормальные стихи, советские, оптимистические. Марья Никифоровна долго отнекивалась, но в конце кон-цов ей пришлось подчиниться. И она написала про энту-зиазм шахтёров и соцсоревнование, будто над Шахтой, как радуга, встаёт заря коммунизма. Эти стихи учительницы даже напечатали в областном журнале. И как только напе-чатали, на шахте случилась беда. Шахта забрала её мужа. Навсегда. А надо сказать, что брак у Марьи Никифоров-ны был немного странный: муж-красавец, косая сажень в плечах, гуляка и ударник, орденоносец-шахтёр, простой парень, и она, городская Офелия; они вроде бы сильно лю-били друг друга, только недавно поженились, но родствен-ники мужа, известная шахтёрская фамилия, Серёгины, терпеть не могли Марью Никифоровну за её городские ин-теллигентские странности.

• Стишки пишет, музыку играет, как барышня. Такой бы в небе летать ангелочком, а она топчет землю. Огород прополоть не может, пол помыть, даже родить ребёночка. Тьфу, — говорила, недобро удивляясь, соседям про Марью Никифоровну свекровь.

От смерти мужа у Марьи Никифоровны был нервный срыв. Она долго лежала в больнице в городе. Когда вернулась, исхудавшая, в чёрном, Лиде показалось, что Марья Никифоровна слегка тронулась. Говорила про святотат-ство. Рассказывала детям про Минотавра, как он поедал греческих юношей. Но так рассказывала, всё возвращаясь к Шахте, что получалось, будто Шахта — это и есть страш-ное логово чудовища. Из её слов выходило, что богиня Гея в наказание за похищаемые сокровища заключает людей навечно в смертельные объятия или отравляет жизнь на земле. И ещё — будто Шахта и есть Аид, со своим Стиксом, лодочником Хароном и Цербером. Иногда Марья Ники-форовна забывала Эзопов язык и прямо призывала маль-чиков бежать из Ленинского, от страшной Шахты имени вождя, от соцсоревнования, от висящей над головами дамокловым мечом опасности. Словно произносила над ними заклятия или исполняла какой-то долг. Про разго-воры Марьи Никифоровны прознал директор и испугал-ся, будто это антисоветский бред. Он обратился к врачам, те тоже перепугались, и Марью Никифоровну повторно забрали в больницу. На сей раз почти как шахтёров — на-всегда. Говорили, шизофрения.
В тот раз, после смерти отца, шахту восстановили за несколько месяцев, даже вскоре расширили, вырубив под землёй новые галереи, а Ленинский, отгоревав и отгуляв поминки, вернулся в прежние беззаботные будни, по-глубже запрятав страх. Вместо погибших приехали новые люди, привезли отмотавших срок зеков, построили но-вые домишки и бараки, подросла и пошла на шахту моло-дёжь, — деваться ей больше было некуда, — всё осталось по-старому, будто не было беды. Со скорым временем про погибших шахтёров даже запретили вспоминать. Это не было чьей-то злой волей. Так совпало, что как раз в те дни в стране родился очередной почин: «Шахтёрам — безопас-ный труд». Почин этот шагал по стране, его поддерживали на собраниях и митингах миллионы, повсюду пестрели плакаты — в Советском Союзе на шахтах от Калинингра-да до Владивостока объявлен был смертельный бой пожа-рам, взрывам и разгильдяйству. «При социализме не долж-но быть аварий», — гордо говорил парторг.
Понятно, что портреты шахтёров, украшенные чёрным крепом, кому-то мешали. Это был тайный упрёк и напоминание о чьём-то разгильдяйстве, а может быть, и того хуже. Всего через несколько недель после аварии фотографии погибших ночью тихо убрали с памятной доски. Мама из-за работы не решилась спорить, впервые с подругами-вдо-вами напилась пьяная, плакала, кричала дома, будто это снова были похороны. Всю ночь её тошнило и рвало. Зато бабушка с другими старыми женщинами ходили в шахто-управление к парторгу добиваться, чтобы портреты верну-ли на прежнее место. Парторг, тот самый, что на похороны вызвал милицию, сначала сильно стыдил старых женщин за несознательность. Он убеждал их долго, говорил горя-чо и уверенно о деле социализма и международном пре-стиже страны, брызгал слюной — таких слов никто не вы-держивал. Парторг считался лучшим оратором в области, выступал на всех собраниях и пленумах, но эти женщины стояли на своём, их не убедил даже предстоящий приезд делегации шахтёров из Франции. В конце концов парторг сломался, обессилел и вроде бы уступил, обещал фотогра-фии погибших повесить обратно на старое место, рядом с красной доской и с козлами из политбюро — это, понят-но, не парторг так говорил, а пересказывала дома бабушка. Только парторг обманул, как всегда. Делегация француз-ских шахтёров осталась в областном центре, в Ленинский её не повезли — не успели залить асфальт и отремонтиро-вать клуб, но фотографии погибших горняков всё равно не вернули. Женщины терпеливо ожидали, пока французы уедут из области, а когда поняли, что их обманули, не ре-шились снова идти с требованием.
Парторг, пока они ожидали, проводил свою линию: вы-зывал зятьёв и сыновей, партийцев — эти были ему опо-рой. Но дело было не только в партийных зятьях.

• Весь пар вышел у людей, — устало объяснила бабушка. Лидино детство прошло быстро — школа, уроки, ра-бота на огороде и по дому; иногда, когда звучала сирена, все бежали к шахте, но шахта на время насытилась — пока Лида училась в школе, аварий почти не было. К концу учё-бы всё чаще были мамины пьяные компании, мама пила с такими же, как она, вдовами от тоски — в Ленинском было убого и тошно. Он был построен ради угля, не ради людей. Лида боялась услышать в школе про свою маму, как пьяная она пела и танцевала в посёлке среди грязи и луж, но ей везло, при Лиде ничего такого не говорили, да и не одна её мать: Ленинский постепенно спивался и сходил с ума. Пили всё больше, всё злее. Пили и раньше, но сейчас будто сорвало клапан — то ли от бывших зеков, то ли от страха перед шахтой. Даже мальчишки. А может, просто — Вре-мя. Ленинский пятился в пропасть. Ленинский умирал от тоски и похмелья. Глубоко-глубоко, неощутимый пока на поверхности, зрел страшной силы взрыв. Терпение людей подходило к концу.

В один из дней появился отчим. Точнее, не отчим, а ма-мин сожитель, дядя Саша. Тоже бывший зек. Политиче-ский, как хвастался он сам. Как-то по пьянке дядя Саша громко ругал советскую власть и дрался с милицией, а потом мотал срок. Дядя Саша пил редкими запоями, по несколь-ку недель; в промежутках между запоями ходил, как все, на шахту. С работы его не выгоняли, дядя Саша был умелый проходчик, передовик. Дома, трезвый, он был добрый, лю-бил пошутить и порассуждать. С дядей Сашей мама пила редко, держалась. Жизнь, казалось, начинала налаживать-ся, не хуже, чем у других. Лида мечтала после школы пое-хать в техникум в райцентр, а то и дальше — в областной город, где никогда ещё не была, учиться на педагога.
Так и шагнул Ленинский в перестройку — чёрные, вросшие в землю дома и бараки, длинные, с драками и ма-терщиной, очереди в магазинах, пьяные на улицах, грязь, воздух с угольной пылью, по выходным — танцы с редкой поножовщиной в местном клубе. Зато по телевизору це-лый день талдычат про ускорение, перестройку и о борь-бе с пьянством. В этот год, переломный, — Лиде стукнуло четырнадцать — что-то произошло. Всё началось с оче-редной аварии на шахте. Только в этот раз похороны были шумные, с речами. Парторга уже не боялись — рабочие в открытую ругали советскую власть, парторга, Горбачёва с Лигачёвым, призывали к забастовке. Дядя Саша, местный пророк и вождь, — он был немного пьян — влез на стол и стал говорить про Россию, будто другие страны движут-ся по спирали, а Россия — только по кругу; в России вре-мя от времени меняется власть, но всё остальное остаётся по-прежнему.
Почти сразу после похорон, а может, и раньше — после-довательность событий давно перепуталась у Лиды в голо-ве — в Ленинском окончательно рухнуло снабжение. Та-кое сакральное советское слово — «снабжение». Бабушка всегда произносила это слово как-то особенно, с приды-ханием, как «Бог», «церковь» или «школа». Со снабжением давно уже было худо, магазины стояли почти пустые, а тут сразу исчезли из торговли водка, сахар и мыло. В длинных, до бесконечности, очередях нарастали гнев и ярость. Люди ходили с протестами к милиции и к местному начальству, вместо сбежавшего парторга приезжал молодой секре-тарь из райкома, говорил про перестройку и ускорение, но его не слушали, бабы кричали и требовали водку, сахар и мыло, и он ретировался.

• А ведь партии больше нет, — первым обнаружил дядя Саша.

Партии в Ленинском в самом деле больше не было. Пар-торг куда-то уехал или сбежал, коммунисты попрятали свои билеты, но жизнь от этого не менялась к лучшему, наоборот, становилась всё хуже. Очереди почти исчезли, но оказалось, что очереди — не самое худшее. Ещё хуже, когда магазины сверкают пустыми полками.

• Так больше жить нельзя, — повторял дядя Саша чьи-то слова. Было лето, и они с друзьями собирались во дворе. В своё время дядя Саша хитро приспособился к антиал-когольной компании: где-то закупил, а может, и стащил несколько мешков сахара, собрал хитрый аппарат и гнал самогон. Вместе с дяди-Сашиными друзьями часто сидела и мама. Они пили, но не до бесчувствия, даже, пожалуй, до поры весело. От дяди-Сашиных друзей Лида впервые ус-лышала сразу два новых слова: стачком и стачка.

И вот она началась, эта стачка. Не в одном Ленинском, охватила весь Кузбасс и другие районы России. Мужчины продолжали ходить на работу, даже спускались в шахту, но вместо того, чтобы добывать уголь, забивали козла. Выве-сили плакаты: «Шахту — от Союза к России!» и «Прива-тизация! Шахты — в руки рабочих». Что эти лозунги ис-ключают друг друга, никто не задумывался. Все бредили суверенитетом и самоуправлением. Все хотели справедли-вости и правды. Всё в то время перепуталось, всё требова
 ли сразу — мыла, новых расценок, приватизации, водки, улучшить снабжение, отменить штрафы, навести порядок, переизбрать директора, Горбачёва, прогнать Лигачёва, рас-пустить Верховный Совет СССР, передать шахты России; приезжали с агитацией какие-то люди, похожие на пар-торга, но речи говорили иные — призывали поддерживать Ельцина, и дядя Саша с товарищами тоже ездили — в Ке-мерово, в Междуреченск и даже в Москву стучать касками.
— Ой, не к добру всё это, не к добру, — вздыхала бабуш-ка, — такое творят мужики, ни один умный не расхлёба-ет. Народ у нас глупый, посходил с ума, всё против самого себя делает.
Так и вышло. Откуда только знала бабушка. Всё пошло наперекосяк после той стачки. Союз распался. В Москве в Кремль вместо Горбачёва въехал Ельцин. Говорили, побе-дили демократы. Да только в посёлке Ленинском, в этом русском убогом Боринаже, не было ни демократов, ни ком-мунистов, одни простые мужики. В Ленинском протекала и гибла своя жизнь, непохожая на московскую. Посёлок Ле-нинский всё больше превращался в тонущую Атлантиду. Это, конечно, если мыслить диалектически, коммунисты обманули народ, их социализм оказался доморощенным, неэффективным, невосприимчивым к прогрессу — ста-линский проржавевший мастодонт — и был сброшен с корабля новой жизни. Но жители Ленинского понимали это смутно, потому что вместе с треклятым социализмом с корабля жизни оказались сброшены и они. Правда, сбро-шены были не сразу. Сначала, наоборот, всё шло вроде бы так, как они хотели. Даже придумали какое-то самоуправ-ление. Правда, чему самоуправляться и на какие деньги, никто так и не понял, так что всё осталось вроде игры. Но было приятно, что в самоуправление избрали дядю Сашу и освобождённую из больницы Марью Никифоровну, ко-торой, как оказалось, нарочно неправильно поставили ди-агноз. И шахту, как требовали шахтёры, приватизировали, чтобы распоряжалось не бестолковое государство, а ра-чительный хозяин. Вот только всё дело испортил Чубайс. Шахта досталась не рабочим, хотя они зачем-то сдавали свои ваучеры, а бывшему директору, тому самому, которо-го во время стачки шахтёры хотели снять. Лида не очень
вникала в эти подробности. Она как раз закончила школу, собиралась замуж и должна была рожать. И вот тут — всё сразу поехало под гору. В Москве расстреляли парламент, а в Ленинском случилась беда с шахтой. На шахте от де-мократии и воровства не стало никакого порядка и про-изошёл взрыв. Лида, не полюбив как следует, не познав по-настоящему сладость мужчины, не став женой, была уже вдова. Дочка родилась безотцовщиной месяца через три после аварии. Шахта была теперь частная, и никто не стал её восстанавливать. Бывший директор решил: нерен-табельно. Говорили, что он шахту продал или отдал за дол-ги, обменялся с кем-то акциями, но это только бумаги хо-дили из рук в руки, а шахта так и осталась мёртвой. Шахты тоже умирают, как люди.
 
* * *
На этом первая, не слишком счастливая, часть Лидиной жизни закончилась. Начиналась новая жизнь — выжива-ние. Выживание в умиравшем, заброшенном посёлке, где дети больше не рождались, где люди только умирали, уез-жали, пили самогон и держались огородами. Лиде внача-ле даже повезло. Она устроилась в ещё не закрытый садик уборщицей. Плюс детское пособие. За мужа Лида ничего не получала — они не успели зарегистрироваться. Лида держалась как могла, она спасала свою дочку.

• В войну было хуже, а мы выдюжили. И сейчас выдю-жим, — утешала бабушка.

Получалось, дядя Саша был прав, даже если угадал случайно. Жизнь в России в самом деле текла по кругу — от беды до беды, — и сейчас она была на тёмной, ночной стороне. Но Лиде от дяди-Сашиной правоты было не лег-че, Ленинский будто взаправду превратился в Атланти-ду, шли всё новые глубокие трещины; посёлок всё боль-ше проваливался в пучину. Одним из первых провалился дядя Саша. Он уехал — в запое — то ли на заработки, то ли по старым знакомым насчёт новой стачки — поднимать Кузбасс — и пропал. Может, его убили, может быть, погиб сам, возможно, просто сбежал. Мать после исчезновения дяди Саши сильно запила. Жить она больше не хотела.
Кричала: наложу на себя руки. И однажды во время весен-него половодья, скорее всего пьяная, свалилась с моста. Никто этого не видел, мать просто пропала — лишь через несколько месяцев случайно обнаружили её раздувшееся страшное тело у болотистого берега реки. Иногда Лида ду-мала, что мама нарочно от отчаяния или стыда бросилась в воду. Но это была тайна, не принадлежавшая людям, — мать унесла её с собой.
Шахтёрский посёлок с закрытой шахтой был похож на рыбу, выброшенную на берег; он, казалось, был предна-значен медленной и мучительной смерти. В первые, самые трудные годы так и было. Вокруг Ленинского быстро росло кладбище. Умершим ставили деревянные кресты, никому не делали памятники из камня, — не было денег; крестов этих за год вырастало во много раз больше, чем раньше. Безнадёжность и палёная водка убивали вернее, чем шах-та. Люди из Ленинского разбредались кто куда. Кто-то из-возничал в областном центре, кто-то добрался до Москвы, иные подались на Дальний Восток в матросы и рыбаки, в контрабандисты. Лидин одноклассник, в прошлом ничем не примечательный, стал знаменитым киллером. Молодые шли в армию, воевали в Чечне, в других горячих точках. Люди постарше, странное дело, продолжали держаться за профессию, уезжали на другие шахты, хотя и там было несладко, зарплату не платили по многу месяцев. Женщин разбросало ещё дальше, вплоть до Австралии. Иные пода-лись в Китай челноками, молодые девчонки — в публич-ные дома. По этим домам, получалось, теперь можно было изучать географию. Но больше всего разъехались по рын-кам: от Владивостока до Калининграда встречались жен-щины из Ленинского.
Последние из могикан, оставшиеся в Ленинском, попы-тались бороться за свою шахту. За прежний золотой век, с государственными дотациями, очередями и парторгом. Парторга больше не ругали, напротив, многие ожида-ли его возвращения, как мессии. Но мессия не приезжал. Через некоторое время, к разочарованию народа, стало известно, что парторг обернулся профсоюзным боссом и живёт в Москве, на Рублёвке. Ясно стало, не приедет. Не будет мессии.
Марья Никифоровна, любимая Лидина учительница, в девяностом году вернулась из лечебницы и основала движе-ние «Закрыть Огнедышащего Дракона» — так она и её сто-ронницы-вдовы, считавшиеся местными зелёными, всего человек шесть, называли шахту. С плакатами «Закрыть шах-ту-убийцу» и «Шахта — наш Чернобыль» они чуть ли не каж-дый день устраивали пикеты, требовали построить в Ленин-ском альтернативные предприятия. Они даже участвовали в местных выборах, и Марью Никифоровну избрали в посел-ковый Совет. Не просто избрали, Марья Никифоровна побе-дила самого парторга. Но закрыть шахту Марье Никифоров-не не удалось. А потом наступило новое время. Её движение раскололось. Марья Никифоровна осталась одна. Она един-ственная не могла поступиться принципами и продолжала стоять против шахты. Остальные члены движения сменили лозунги и снова стояли в пикетах, требуя возродить уголь-ную славу России. Иногда они с другими шли дальше — тре-бовали возродить СССР, а Ельцина и его банду отправить в отставку. Активисты чуть ли не каждый день устраивали ми-тинги и всюду писали петиции. Но время было уже не совет-ское. Чиновники научились не реагировать. И пресса тоже молчала. Только местная многотиражка «Ленинский рабо-чий» пыталась поддерживать протестующих, организовала даже альтернативное движение «За шахту», но — газета изда-валась за счёт шахты, местный олигарх-директор перестал её финансировать за ненадобностью.
Самые разумные люди из бывших шахтёров в противовес радикалам создали инициативную группу и отправились на поиски Нового Хозяина, то есть бывшего директора, — теперь оставшиеся в Ленинском готовы были отказаться от всяких социальных гарантий, экономить на технике без-опасности, платить штрафы, вообще были готовы на всё, чтобы спасти свои семьи. Но ни в областном центре, ни в Москве Нового Хозяина они не обнаружили. Подтверди-лись самые мрачные слухи: новоиспечённый угольный ба-рон набрал кредиты, наделал долги, заложил акции — то ли на бирже, то ли в казино, впрочем, для наивных островитян из Ленинского это было одно и то же, — попытался было пролезть в олигархи. Но в итоге сбежал, то ли от кредито-ров, то ли от бандитов, то ли от милиции. Концов не было.
По всем законам обнищавший безработный посёлок должен был вымереть, оставив в наследство руины, по которым будущие историки и археологи смогут, как Кю-вье, воспроизвести то ли убогий социализм позднесовет-ского образца, то ли дикий паразитический капитализм, выросший на его останках, эту бездумную социальную мутацию, но, вопреки всякой логике, Ленинский сопро-тивлялся судьбе и выживал. Подобно тому как из старого трухлявого пня, бывает, выбиваются и идут в рост моло-денькие побеги, так и тут — на общаковские деньги мест-ные бандиты построили несколько убогих магазинов и маленькую деревянную церковь; приехали китайцы — со-орудили теплицы, выращивали грибы в шахте, но, главное, открыли торжище. Частная инициатива, даже задавленная чиновниками, всё же начала работать. Люди, было уехав-шие, возвращались с кой-какими деньгами, привозили нехитрые товары, сколачивали ларьки или просто ставили столы и начинали торговлю. В этой стихии расцвели пен-сионерки-бабушки, оставшиеся дома, — они выращивали на участках лук, укроп, петрушку, кинзу и редиску, пекли хлеб и булочки, гнали самогон. Весь посёлок охватила тор-говая лихорадка. Непонятно только, ради чего, ведь денег у людей не было. Самые ушлые придумали расплачиваться расписками, эти расписки ходили вместо денег. Часть из них по многу раз переходила из рук в руки, пока наконец кто-нибудь не приходил к должнику с ножом или старым охотничьим ружьём. Но, конечно, чаще были не распи-ски, а бартер, чейндж, как говорили в Ленинском. Так что, простояв и прождав целый день за своими столами и на-говорившись до одурения, изругав вдоль и поперёк новую власть, демократов, Чубайса, вложенные в шахту ваучеры и местное начальство, люди уносили вечером вместо одних товаров другие, чтобы завтра и эти, чейнджные товары вы-ставить на торг. Ещё труднее, чем эту странную торговлю, было понять, зачем уехавшие возвращались в Ленинский, какая сила влекла их назад, к подслеповатым убогим до-мишкам и разбитым корытам, но — возвращались, хотя и не все. Однако не может бедненькая торговля идти вечно, по кругу. Всегда что-то убывает. Утруска и усушка, как го-ворили бывалые. Бартер — не вечный двигатель. Требуется 
 хоть маленький впадающий денежный ручеёк. Даже ручей-ки. Один из этих ручейков, как говорила в отчаянии Марья Никифоровна, составляли ленинские женщины, которых, вместо спившихся мужчин, послали в логово Минотавра. Это были Лидиного возраста девчонки и помоложе, а были и женщины постарше, даже замужние — они уходили на недалёкий тракт искать мужиков с деньгами — дальнобой-щиков, шоферюг, бандюков, гаишников, чиновников на проносившихся мимо авто. То был апофеоз реформ и пик монетаристского эксперимента — не одни ленинские жен-щины выходили на обочины дорог, первичное накопление шло повсюду на развалинах советского блока. Происходила странная, неожиданная конвергенция. В столицах пышно расцвели клофелинщицы с сутенёрами, но в Ленинском было тише. Местные женщины, скромные провинциалки, честным трудом зарабатывали свой горький хлеб, спасая детей, а заодно и посёлок от окончательного банкротства. Лида долго держалась, даже прослыла белой вороной, но когда детский сад, где она работала уборщицей, продали с молотка за три копейки, пришла очередь и ей отправлять-ся в логово Минотавра. На сей раз Лиде повезло. Довольно скоро Лида встретила дальнобойщика, скромного доброго парня, к тому же разведённого. Он не забрал Лиду к себе, зато сам стал наезжать к ней в Ленинский, бывало, оставал-ся целую неделю. Этот дальнобойщик мало пил, неплохо зарабатывал и даже любил Лидину дочку. Так и жила Лида, растила девочку на своём острове. Да ещё подрабатывала на торжище. Но года через два стало опять худо. Оборва-лась нить Ариадны. Дальнобойщик однажды уехал и канул в Лету. Надо было снова что-то придумывать. Или снова идти на тракт, в логово Минотавра. Лиде, однако, опять повезло: она во второй раз пошла по проторенному пути. Только теперь — в Москву. Ближайшая соседка Оксана, на несколько лет старше Лиды, приехала на побывку из сто-лицы и в местном кафе закатила пир. Оксана сидела слов-но заморская царица, сам хозяин ей прислуживал, подавал контрабандную икру с левой водкой. Оксана, цедя первач большими глотками, хвасталась Лиде:

• Что ты киснешь в этой яме? Здесь у любого хозяина доход меньше, чем у тамошнего продавца. Видишь, как 

лебезит перед нами. В Ленинском даже рэкетиры и те ни-щие. А там, в Москве станешь королевой, будешь смотреть сверху вниз на всяких хачиков. Повкалываешь несколько лет и не только на чёрный день, на всю оставшуюся жизнь соберёшь. А вернёшься, откроешь магазин — местные боссы будут тебе прислуживать и в рот смотреть, как золо-той рыбке. Заодно найдёшь себе мужика. Здесь-то все спи-лись, кто остался. Или, ещё лучше, какого-нибудь деда.

• Зачем мне дед? — не поняла Лида.
• Ты дурная, что ли? — удивилась Оксана. — А я вот на-шла дедулю. Хороший дед, добрый, только приставучий. Ревнивый. За ними там, в Москве, за одинокими, знаешь какая охота. Очень опасно стало одиноким. Люди озвере-ли от новой жизни. Я своему деду всё что хочешь делаю за квартиру. Может, даже выйду за него замуж.

Лида была одна и свободна. Никогда раньше она не была даже в областном центре, а тут решилась — в Москву. Оставила дочку на попечение старой бабушки, заняла де-нег на билет под проценты и в путь, вместе с бойкой сосед-кой Оксаной. Да и то сказать, выбора у Лиды не было. Надо было вырваться со своего тонущего острова.
 
* * *
Рынок был огромный, чуть не в пол-Ленинского вме-сте с шахтой, бесконечные ряды лотков, киосков и ма-леньких магазинчиков, в которых было всё, надо только найти; многоязыкий Вавилон, бесконечная, до горизон-та, не виданная Лидой никогда фабрика торговли. Каким жалким показалось Лиде Ленинское торжище под убогой гипсовой скульптурой вождя! Идя за Оксаной, Лида робко смотрела на местных женщин. С виду они были счастли-вые, бойкие, крикливые. Русские, украинки, молдаванки, азербайджанки, узбечки, таджички, кореянки; женщины из Армении и из Грузии, из Дагестана и из Киргизии; даже вьетнамки сидели за швейными машинками и китаянки, коверкая русские слова, торговали игрушками и контра-фактной обувью. И все они улыбались, старались привлечь к себе внимание, зазывно кричали — шум был такой, что у Лиды голова шла кругом; только в рядах, где торговали
одеждой, особенно шубами и дублёнками, и где не было совсем покупателей, женщины безразлично и даже, по-казалось Лиде, безнадёжно стояли и сидели с сигаретами, будто в дешёвом квартале Красных фонарей. Иные не-громко матерились между собой. И ведь она, Лида, должна была стать одной из них, из этих сорванных с разных мест и занесённых в Москву мачехой-судьбой женщин. Лиде на мгновение сделалось страшно.

• Не дрейфь, — услышала она рядом бойкий голос Ок-саны, — главное, просись на фрукты. Я, если что, помогу. Потом сочтёмся.

Мужчин от волнения Лида вначале почти не заметила, но они были, стояли в рядах вместе с женщинами и так же призывно кричали; возили с криком на тележках ящи-ки с картофелем, овощами и фруктами, какие-то мешки, что-то разгружали; между рядами бродили наблюдавшие за этой суетой толстопузые азербайджанцы. Несмотря на то что Оксана была с ней рядом, страх и растерянность у Лиды не проходили, наоборот, ей стало ещё хуже. Ка-кая беда привела всех этих женщин на рынок? Ну, пусть азербайджанки — прирождённые торговки, они-то хоть с мужьями и братьями. Но женщины-славянки, полурабы-ни, из Молдавии, с Украины и такие, как она, из россий-ских медвежьих углов — да это ведь пол-России, красный пояс беды, — они все могут улыбаться, смеяться, казаться весёлыми, но это притворство, их всех привела сюда беда, оторвала от детей и мужей, а может, мужей оторвала и унесла ещё раньше. Чуть ли не вся страна, бывшая великая страна, пусть и не ласковая к людям, разорённая, опущен-ная, превратилась в терпящий бедствие Ленинский. Их всех, на этом рынке, смыла с насиженных мест пена непо-нятной, временной, неустроенной жизни.
Но Лиде некогда было думать. Она и не думала, не об-лекала свои чувства в слова, просто не могла избавить-ся от шока. Но и чувствовать тоже было некогда. Оксана быстро вела её сквозь ряды в конец рынка, в тупик, где между складами, гаражами, домиками охраны и лежби-щем бомжей располагалась дирекция, к Гасану. Лида уже знала: Гасан на рынке самый главный хозяин. Крупней-ший акционер. Никто не видел, были ли у него на самом  деле акции, как никто и не знал толком, что представля-ет собой этот огромный рынок — ОАО, ЗАО или ООО, а может быть, десятки разных ООО или фирм-пустышек; у женщин и мужчин, с утра до ночи трудившихся на рынке, даже мыслей таких не было. Подобные мысли могли толь-ко мешать, но все знали: Гасан и его братья на рынке глав-ные хозяева. То ли потому, что рынок действительно при-надлежал им, то ли потому, что им подчинялись местные бандиты и милиция. Был, правда, ещё директор, бывший полковник-афганец, но он только собирал деньги, ездил к чиновникам улаживать разные дела и возил взятки. А хозяин — Гасан. Он заседал с чиновниками в нескольких крупных фирмах, встречался с иностранцами, выигрывал аукционы и тендеры, и на рынке вся торговля овощами, фруктами, квашеньями, орехами, сладостями, мясом, ры-бой и стройматериалами принадлежала ему. Ещё говорили шёпотом — наркотиками, но это точно никто не мог знать. Продавцов на рынке было множество: русские, украинки, молдаванки, азербайджанки, даже лезгинки и аварки; вме-сте с мужчинами-азербайджанцами, земляками и даль-ними родственниками Гасана, они создавали видимость конкуренции, но в действительности работали от множе-ства принадлежавших Гасану фирм. Оттого и цены были почти везде одинаковые. Почти. Хитрец Гасан специально держал на рынке несколько очень дорогих торговцев — у них никто ничего не покупал, кроме самых отпетых новых русских, но зато, покупая у других торговцев, обычные по-купатели радовались, что купили намного дешевле.
Гасан, местный олигарх и, говорили, лучший друг пре-фекта, очень толстый азербайджанец с колышущимся пузом — именно такими изображали на картинках капи-талистов в прошлой советской жизни, — сидел в окруже-нии пяти охранников за накрытым клеёнкой шикарным столом и играл в нарды. Подняв голову, Гасан оценивающе посмотрел на Лиду, непроизвольно причмокнул, на секун-ду тяжёлый взгляд хозяина стал сладким, даже увлажнил-ся, но тут же он отвернулся к нардам и, не поднимаясь и не здороваясь, распорядился:
— Поставьте её на хорошее место. И комнату отдельную, чтобы никто не мешал.

 Тотчас к Лиде подскочил какой-то плюгавый мужчин-ка, задыхающийся от подобострастия, и суетливо провёл её дальше, подписывать какие-то бумаги. Потом он протя-нул Лиде ключ и, расплывшись в улыбке, заговорил чисто по-бабьи:

• Ну, женщина, не знаю даже, за что вам так повезло. Вы ещё ничем не заслужили. Другие, бывает, месяцами ждут милости.

Лида, ничего не понимая, смотрела на него. Он тоже — снизу вверх — смотрел на крупную Лиду. Лида обратила внимание на его суетливые маленькие волосатые ручки. На коротеньком безымянном пальчике справа сверкал не-соразмерно большой перстень.

• Вы, женщина, очень понравились хозяину, — сказал он и облизнулся.

Лида, всё ещё ошарашенная, едва отвязавшись от се-менившего за ней сладковзглядного мужчины, вышла во двор, то есть опять на рынок. Почти у самой двери дирек-ции два дюжих бритых охранника, выпятив грудь, со сме-хом теснили старичка, кричавшего:

• Эта ведьма опять мне подсунула гнилые яблоки. Пусть отдают квартиру, — старичок едва не плакал и раз-махивал палкой, — я буду жаловаться хозяину.
• Ну и не ходи на рынок, раз тебя обманывают. От тебя одна морока, старичок-дурачок, — смеялись охранники. Один из них несильно толкнул старичка, и тот жалко растянулся на асфальте.

Лида хотела помочь старичку подняться, но Оксана схватила её за руку.

• Тут ни с кем нельзя связываться, наделаешь де-лов, — строго предупредила землячка и стала разъяснять Лиде: — Этот охальник, хозяин, кобелина, почти никого не пропускает. Это всё равно как печать ставит в трудовую книжку. Видала, и на тебя положил глаз.
• И тебя тоже опростал? — догадалась Лида.
• И меня. Я что, особенная какая? Не убудет. Зато те-перь у тебя будет хорошее место. В первом ряду. Раза в два больше заработаешь. Только смотри в оба, — женщи-ны могут сделать тёмную. Или подговорят шпану. Будут завидовать. У них, чтоб попасть в первый ряд, ушло не-

 сколько месяцев. И ещё не забудь каждый месяц подма-зать Гномика.
Насчёт женщин, оказалось, Оксана сильно преувели-чила. Может, как раз позавидовала сама. В первый же день с утра, а день был будний и покупателей почти не было, так, копеечные старушки, к Лиде сама подошла познако-миться молдаванка Соня с соседнего лотка.

• Не знаешь, на чьём ты месте? — поинтересовалась Соня. Лида, естественно, не знала, только вопросительно смотрела на Соню. — Ну вот, не знаешь, — торжественно сказала Соня, — а надо бы знать. Землячка тут наша была, Виолетта. Имя-то красивое. И сама как артистка в опере. Обрюхатил её Гасан. И она побыстрее домой.
• Зачем? — удивилась Лида.
• Ну как зачем, — стала пояснять Соня, — мужик там у неё. Переспит с ним, он и не будет знать. Мужчины в этом деле тёмные. Сам тоже виноват. Дома бьёт баклуши, пьёт без работы, а бабу послал зарабатывать.
• Не в бордель, чай, послал, а на рынок, — подключилась к разговору Сонина напарница Ирина, тоже из Молдавии.
• Да оно лучше бы в бордель, — рассердилась Соня. — Две соседочки у меня, в Молдавии, молоденькие, херу-вимчики. Добрались до Амстердама. Квартал Красных фонарей. Так там совсем другие деньги. Твёрдая валюта. Профсоюз. Если что, сверхурочные. А у нас тут тот же бор-дель, только без денег и без профсоюза. Никаких прав. Ты сама-то при мужике? — поинтересовалась у Лиды.
• Нет у меня мужика, — созналась Лида. — У нас всех мужиков сгубили шахта и водка. А кто остался — тех непо-нятная жизнь.
• Да, — с сарказмом подтвердила Ирина, — наши му-жички-белоручки мрут от капитализма, как мухи. Не мо-гут приспособиться. Не то что бабы.
• Скоро будет Амазония, — по-умному заключила Соня.

 
* * *
Гасан, хозяин рынка, в распахнутой на волосатой груди рубашке, появился перед Лидой через неделю. Он по-хозяйски осмотрел Лидин лоток с овощами и фруктами, оторвал виноградину, поинтересовался:

• Заработком довольна? — И, не дожидаясь ответа, рас-порядился. — Поехали со мной, девочка.
• Куда? — растерялась Лида.
• Сама знаешь куда, — рассердился Гасан. От нетерпения его акцент был сильнее, чем обычно, огромный живот колыхался.
• А товар? — как за соломинку попыталась ухватиться Лида.
• За товаром посмотрит Эльшан, поторгует без тебя.

Скоро вернёшься, — отрезал Гасан.
Эльшан, дальний родственник Гасана или только зем-ляк, торговавший вместе с Лидой, — он присматривал за ней и в то же время старался держаться в тени, чтобы не раздражать покупателей, — спрятался было при появле-нии хозяина, но, почувствовав, что нужен, вернулся на ме-сто и по-собачьи смотрел на Гасана.

• Всё сделаю, хозяин, — поклонился Эльшан, не оставляя Лиде простора для отступления.

Отпираться больше Лиде было нельзя. Далеко в Ленин-ском осталась маленькая дочка, о которой Лида всё время думала. Непокорных Гасан выгонял с рынка. Это был вол-чий билет, с которым нигде не устроиться.
«Надо идти, — поняла Лида, — это как печать в трудовую книжку».
 
* * *
Странно получалось. Кругом была Москва и никакой Москвы не было. Город-подменёнок. Не-Москва. Ещё в школе, в другой жизни — да, тогда была жизнь, необустроенная, по-луголодная, жизнь-мачеха, но всё-таки жизнь, не выжива-ние, как сейчас, — Лида мечтала о Москве. Пойти в Кремль, в Третьяковку... Но сейчас она никуда не ходила. Как сказал один покупатель, подвыпивший мужчина, бывший интел-лигент, она жила в андеграунде. Её мир назывался подземе-льем. Из всей Москвы Лида видела только Казанский вокзал и рынок. Вокруг Лиды были озабоченные, вечно спешащие, бегущие — от себя, что ли? — толпы, толкотня, москвичи, приезжие и — пустой город. Чужой огромный город, из которого — так казалось Лиде — вынули сердце. Город без сердца, без людей, всё больше похожий на Ленинский. В Ленинском были маленькие, разваливающиеся дома, бараки и пьяные, потерявшие себя, опустившиеся люди, а здесь среди старых, серых, грязных девяти- и двенадцатиэтажек вырастали но-вые, иногда даже красивые дома, выделяясь пустыми глазни-цами. Но это ничего не меняло.
Люди в Москве казались такими же потерянными, как в Ленинском. Проезжая в трамвае или в автобусе, Лида смо-трела на окна — чужие окна, пустые окна. Чужой город, занятый собственным выживанием, собственным стрес-сом, кичащийся своим невидимым богатством. Город невиданных контрастов. Иногда Лиде казалось: город-враг.
 
* * *
Бывало, в коротком сне Лида пугалась, ей казалось, что она снова в Ленинском. Во сне Ленинский и Москва слива-лись в нечто единое. Что это было — Россия? — Лида не зна-ла. Что-то мучительное, непонятное, противоестественное, как залоговые аукционы. Пустые дома, пустой рынок, без гастарбайтеров. С ними случилась беда. Эта беда летела на крыльях, покрывая землю, как толстопузая саранча. Люди с рынка — Оксана, Соня, Ирина, Эльшан, все работавшие там гастарбайтеры — узбеки, таджики, молдаванки, укра-инки, русские, шахтёры из Ленинского, что ложились на рельсы и стучали касками на Горбатом мосту, все они были накрыты этой бедой-катастрофой и никак не могли вы-браться. Беда, словно вихрь, крутила и вертела их, не давая подняться. Все мечтали выбраться по-разному. Узбеки, тад-жики — вернуться домой. Соня хотела уехать с семьёй в ЕС. А Ирина, разведённая, — зацепиться за Москву. Но у неё ничего не получалось. Москвичи, сколько она ни заигры-вала, проходили мимо или сами были без жилья. От этого Ирина с каждым днём становилась злей.
А Оксана, соседка из Ленинского, пристроилась — вышла замуж за своего старичка. Только Лида не знала, что делать — то ли вернуться в Ленинский к дочке, то ли, наоборот, забрать дочку в Мо-скву. В какую Москву? Куда? К старичку, что ли? Старичок  тот самый, что жаловался охранникам и размахивал пал-кой, а потом упал. Немного странный старичок. Подходил к Лиде и просил у неё яблоко.

• Ты хорошая, добрая, — говорил старичок, — иди ко мне жить. Спаси меня. Я скоро умру, всё оставлю тебе.

Лида хотела старичку поверить. Но Ирина, сердющая, прогнала старичка прочь.

• Он всё врёт, сволочь. Он давно продал квартиру. Под-писал договор с фирмой... Ничего у него нет. Он всё забыл, сумасшедший.

Иногда во сне Лида видела храм, но в храм она не ходи-ла. Храм был холодный, пустой и чужой, как Москва... Ад-вентисты — это другое, они были тёплые, разговорчивые, звали к себе домой, поили чаем...
...Не хотелось Лиде просыпаться. Рано. Но нельзя спать — надо бежать на рынок.
Наяву Лида старалась не размышлять, жизнь и так слиш-ком тяжёлая. Прожила день, жива, и ладно. О будущем ду-мать было страшно. Поднять дочку — это было главное. Но Лида не каменная. У неё ещё были чувства. Так вот, по чувствам получалось, что никакой Москвы для Лиды не существовало. Москва — это там, где свет, где музыка и те-атры, но ни света, ни музыки вокруг не было; был только Рынок, огромное копошащееся чрево невидимой Москвы. Огромный Рынок-чрево, где Бог перемешал беды, слёзы и языки. Даже не чрево, камера огромного многокамерно-го организма, заполонившего Москву. И она, Лида, в этом огромном чреве, как Иона внутри кита. Только ей, Лиде, никогда не выбраться на сушу, не услышать Божий глас и не стать праведницей. Про Иону — Лида помнила — рас-сказывала бабушка, что он спас Ниневию, отвратил от гре-ха. А кто спасёт её, Лиду, с её маленькой дочкой, кто спасёт это кишащее чрево? Всех мучающихся, страдающих в нём? Она, Лида, обречена — никакой Бог не поможет — жить в этом огромном чреве, среди бесконечных улиц-лабиринтов, забитых товарами, складами и людьми, пропитанных запа-хом рыбы и гнили, криком торговцев, скрипом железных тележек, которые с руганью тащат грузчики, похожие на бурлаков. Семь дней в неделю с утра до вечера без выходных и отпуска вдали от дочурки. С перерывом только на редкие праздники, когда приходит милиция, закрывает ворота в чрево и выгоняет бездомных, живущих здесь же, на скла-дах — китайцев, вьетнамцев, таджиков и просто бомжей — на улицу. В остальные дни в этом чреве идёт непрерывная торговля, кипит суетливая жизнь, этот муравейник никог-да не пустеет и не отдыхает. Сама Лида давно превратилась в муравья, стала микроскопической частицей гигантского муравейника, частицей огромного чрева. В этом чреве своя иерархия: выше всех Гасан и его братья, под ними — хозяева помельче, ещё ниже — арендаторы; отдельно идут покупате-ли; отдельно — милиция, бандиты, контрабандисты; ниже всех — китайцы, вьетнамцы, таджики, киргизы — эти чаще всего живут незаконно, ночуют прямо на рынке возле скла-дов, за ними охотится милиция и берёт взятки, их избивают скинхеды, обирают бандиты, иногда их показательно вы-сылают на родину, с которой они бегут обратно в это гиблое чрево; такие, как Лида, — между самым низом и серединой, бесправные, но не настолько, как таджики; бездомные, но не на улице; безденежные, но не до такой степени, как те, что оставались в Ленинском.
Лида раньше никогда не была жадной, да ей и жалеть было нечего. Но здесь, в этом чреве, она полюбила считать деньги, раскладывая мятые сотни, пятисотки и тысячи на три части — одну часть отправляла домой, в Ленинский, для дочурки, другую — на расходы, и самую маленькую кучку — на будущее. С тех пор как Лида жила в этом чре-ве, в этой вечно временной жизни, у неё почти не было прошлого — его она видела только во сне — и совсем не было будущего. Вместо будущего — полная неизвестность. Будущее бывает, когда живут, а она не жила — выжива-ла. Вот ради этого неизвестного, виртуального будущего, ради дочки — у Лиды было бедное, безотцовское детство, но у дочурки и этого нет — Лида собирала деньги. Суммы, впрочем, получались совсем смехотворные. И всё же, как Сизиф, она катала свои камни.
Между полузабытым, безрадостным прошлым и неви-димым будущим, думать о котором Лида страшилась, оста-валось мимолётное настоящее — дни на рынке и короткие ночи; долго не было даже мужчины. На рынке хороших мужчин не было, только жадные торгаши да выживший из ума старик, предлагавший Лиде квартиру, которой у него не было. Зато рядом постоянно крутился Эльшан, дальний родственник и прислужник Гасана, жадно глядевший на Лиду. Крепкий и хитрый азербайджанец. У Эльшана была жена, но она безвылазно сидела с детьми в Нахичевани, где-то в глухом кишлаке. Эльшан лишь посылал ей день-ги. Возвращаться в Нахичевань он не собирался. Получа-лось, почти свободный мужчина, с ним можно было про-вести годы этой — непонятно на какой срок — временной жизни, пока не наступит неизвестное будущее. Лида стала жить с ним, даже надумала родить сына и забрать к себе из Ленинского дочку. Эльшан вроде бы был согласен. Лида даже стала искать для дочурки школу, немосквичек брали с трудом, за деньги. Получалось, что жизнь хоть и времен-но, но налаживается. Беда, что все годы стояла рядом — с забастовки или с приватизации, когда закрыли шахту, а шахтёры ложились на рельсы, а может, со смерти мужа или отца, которого Лида не знала, — чуть отступила и ста-ла рассеиваться, как, бывает рассеивается туман утром. Лида почувствовала себя почти счастливой, стала смеять-ся и даже сходила в церковь, в которой раньше никогда не была, поставить свечку. Но Бог не помог. Отчего-то Бог с самого рождения невзлюбил Лиду. Эльшан поначалу об-радовался её беременности, но потом испугался и стал уговаривать Лиду сделать аборт. Получалось, в этой жизни она ни на что не имела права. От аборта Лида отказалась — жизнь уходила; Эльшан ничего не сказал, не переменился, не стал Лиду больше уговаривать. Она наивно подумала, что сожитель смирился со своим отцовством, но в один день — Лида была уже на шестом месяце — Эльшан исчез. С утра они, как всегда, торговали вместе, потом Эльшан отошёл за товаром и не вернулся. А вечером после работы Лиду вызвал к себе Гасан.

• Эльшан уехал на родину, в Нахичевань, к жене, — со-общил Гасан, оторвавшись от нардов, так что живот его за-колыхался, — больше не вернётся. Это нехорошо, что ты его обманула. Поезжай домой, там родишь, поднимешь ребёнка, вернёшься. — Гасан протянул Лиде деньги ровно за два месяца, почти как декретные. Он улыбался, но не Лиде: сегодня вечером Гасана ждала новая девочка.

 «Куда мне ехать? — хотела спросить Лида. — Что мне де-лать в этом мёртвом Ленинском? Умирать с голоду?» Пото-лок закачался над ней, Лида едва ухватилась за стол.
Но Гасан отвернулся, сделал вид, что ничего не заметил. Лида взяла деньги и покорно вышла. Той же ночью она ку-пила плацкартный билет и поехала в Богом забытый Ле-нинский, к дочке. Что делать дальше, Лида не знала. Беда снова на крыльях летела за ней...
...Лида вышла из поезда с вещами ранним утром на по-лузаброшенной станции. Убогая страна лежала перед ней. Фонари почти не горели. Людей вокруг не было. Россия... Туман... Туман окутал лицо и отяжелевшую фигуру жен-щины... Поезд медленно уполз. Всё исчезло в тумане...
2010, июнь—июль