Татьяна ОКОМЕНЮК

Моей сегодняшней собеседницей является известная немецкая писательница, переводчица, литературный критик, бессменный Председатель жюри ежегодного Германского литературного конкурса «Лучшая книга года», автор книг «Этюды la prima» и «A capella по-русски» Раиса Шиллимат (с недавних пор Раиса Штолльверк). 
Уже несколько лет она является успешной художницей. Не зря же говорят, что настоящий талант редко замыкается в одной форме выражения. Чтобы узнать о том, как у нее это получается, я отправилась в Кельн, город, где уже больше года живет и творит Раиса.
— Как я понимаю, Раиса, вы не ушли из литературы совсем, а плавно перешли в живопись, перевели себя из одного художественного языка в другой? 
— Конечно, не ушла. Я продолжаю публиковать свои рассказы на разных литературных порталах, с интересом знакомлюсь с новыми работами своих коллег-писателей, но центр тяжести своей творческой деятельности перенесла в живопись – перевела в изображение те внутренние состояния и вопросы, которые я прежде пыталась передавать текстом. Живопись подарила мне новые способы самовыражения, которые невозможны в литературе, — не потому, что литература беднее, а потому что это просто другой способ осмысления мира. Мое увлечение живописью стало скорее смещением фокуса мироощущения. Меня по-прежнему занимают память, впечатления и состояния, время, и то, как рождается и исчезает образ. Просто в какой-то момент я почувствовала, что слово перестало быть единственным и даже главным инструментом для разговора об этом. Литература и живопись для меня не противоположны, а глубоко родственны. И там, и там речь идет о форме внимания, о попытке удержать нечто ускользающее. Но слово все-таки устроено линейно: оно движется от фразы к фразе, от начала к концу. Живопись дает другое ощущение — одновременность, возможность ухватить натуру целиком, не проговаривая ее. Поэтому я бы сказала так: это не уход из литературы, а продолжение того же внутреннего высказывания в другом материале. 

— В какой момент вы почувствовали, что литературного языка вам уже недостаточно?
— Скорее не в один момент, а постепенно. Я долго жила внутри языка и привыкла ему доверять: как писатель, как переводчик, как критик. Но со временем возникло ощущение, что слово слишком быстро начинает объяснять, оформлять, подчинять опыт смыслу. А мне становилось все важнее то, что еще не оформлено, не названо, не поддается ясной артикуляции. Есть вещи — состояние, свет, страх, нежность, телесная память, — которые в живописи могут существовать без необходимости быть немедленно переведенными в значение. Картина может удерживать неопределенность, выдерживать молчание, паузу. Литература тоже умеет это, конечно, но все равно она работает через слово, а слово неизбежно тянет за собой культурный шлейф, ассоциации, синтаксис, риторику. В какой-то момент мне стало тесно внутри этой предзаданности, и я пошла туда, где можно думать цветом, пятном, поверхностью, жестом.
— Что живопись позволила вам выразить такого, чего не удавалось достичь в тексте?
— То, что не складывается в высказывание, но очень интенсивно существует как внутреннее состояние. В живописи можно не называть, не доказывать, не выстраивать аргумент. Можно оставить зрителя наедине с напряжением цвета, с пустотой фона, с хрупкостью линии, с тем, как одно пятно притягивает другое. И это уже будет смыслом, хотя он не сформулирован. Кроме того, живопись вернула мне телесность. Письмо — даже самое чувственное — во многом интеллектуальная работа. А живопись — это сопротивление материала, вес руки, скорость жеста, фактура, пауза, случайность. Она не только про образ, но и про тело, которое этот образ добывает. Для меня это было очень важным открытием

— Насколько литература и живопись — родственные практики?
— Они родственны в самом главном: обе пытаются создать форму человеческого бытия. Обе работают с видимым и невидимым, с памятью, с отсутствием, с желанием зафиксировать то, что исчезает. Но при этом их родство не означает тождества. Литература разворачивается во времени. Даже если текст фрагментарный, даже если он сопротивляется сюжету, читатель все равно проходит его последовательно. Живопись устроена иначе: она предъявляет себя сразу, хотя чтение картины тоже занимает какое-то время. В этом смысле литература ближе к дыханию или ходьбе, а живопись — к внезапному появлению образа перед глазами. Мне важно именно это различие, а не только сходство. А потом истории известны многие случаи, когда прославленные писатели и поэты совмещали свою литературную деятельность с живописью, и наоборот – когда художники успешно работали со словом. Примеров двойной идентичности немало: это – Уильям Блейк, Данте Габриэль Россетти, Микеланджело Буонарроти, Виктор Гюго, Рабиндранат Тагор, Михаил Лермонтов, Федерико Гарсиа Лорка, Жан Кокто и др. Так что, литература и живопись, безусловно — родственные практики.
— У вас — очень редкая творческая траектория: писательство + перевод + литературная критика + живопись. Как ваш предыдущий творческий опыт влияет на вашу живопись сегодня — на выбор тем, на внутреннюю дисциплину, на способ смотреть на образ? 
— Влияет довольно сильно, хотя, может быть, не всегда очевидным образом. Прежде всего — в отношении к композиции и ритму. Я думаю о картине не только как о поле цвета и формы, но и как о структуре напряжений, пауз, повторов, смещений. В этом смысле у картины может быть свой синтаксис, своя грамматика молчания. Кроме того, литературный опыт научил меня вниманию к детали и к подтексту. В тексте важна не только фраза, но и то, что остается между фразами; в живописи меня тоже интересует не только то, что изображено, но и то, что не договорено, не дорисовано, отступает в тень. Возможно, именно литература привила мне доверие к недосказанности как к полноценной художественной форме.
— Помогает ли опыт литературного критика в работе художника?
— И помогает, и мешает. Помогает тем, что критическая работа дисциплинирует взгляд: ты лучше понимаешь, как устроено произведение, как работают культурные контексты, как возникает форма, как художник разговаривает с традицией. Это полезное знание. Но в мастерской критик внутри меня часто становится препятствием. Живопись требует доверия к неясности, к ошибке, к интуитивному движению, а внутренний критик слишком рано начинает все анализировать и объяснять. Иногда его приходится буквально выключать, чтобы картина могла случиться. Поэтому я бы сказала, что критик полезен после работы, но опасен в момент ее рождения.
— Есть ли в ваших картинах скрытая повествовательность?
— Есть, но мне бы не хотелось сводить ее к сюжету. Скорее речь идет о внутренней драматургии образа. Даже если в картине нет персонажа и события, в ней все равно есть напряжение, ожидание, память о каком-то “до” и предчувствие какого-то “после”. Мне интересна не иллюстративная повествовательность, а то, что можно назвать атмосферой рассказа без рассказа. Наверное, это и есть след литературного прошлого: я редко воспринимаю изображение как чисто формальную конструкцию. За ним почти всегда стоит человеческое присутствие, даже если оно выражено только через пустое пространство, через складку ткани, через цвет.

— Дала ли вам живопись ощущение свободы от слова и литературной среды?
— Да, безусловно. Но это не свобода «от литературы» во враждебном смысле. Скорее свобода от обязанности постоянно формулировать, аргументировать, вписывать себя в дискурс. Литературная среда очень связана с высказыванием, с позициями, с интерпретацией, с полем мнений. Живопись же дала мне право на молчание, на неясность, на работу, которая не обязана сразу объяснять себя. В то же время живопись оказалась не менее требовательной. Она не освобождает от ответственности, а просто предъявляет другую ответственность — перед взглядом, перед материалом, перед собственной честностью.
— Сохранилась ли внутри вашей живописи литература?
— Конечно. Литература никуда не исчезла — она просто перестала быть главным способом производства формы. Она осталась как память, как ритм мышления, как отношение к паузе, к фрагменту, к цитате, к многослойности смысла. Я по-прежнему думаю о названиях, о внутреннем монологе картины, о том, как образ может работать как метафора или как обрывок чужой речи. Просто теперь слово не находится на поверхности — оно ушло в глубину и стало частью структуры.
— Если бы вы могли обратиться к себе в тот момент, когда активно занимались литературой, но еще не начали всерьез писать картины, — что бы вы себе сказали? 
— Думаю, что можно было бы представить себе такой монолог: прозаик рисует картины в воображении читателя, а художник создает картину, которая рождает мысли и чувства без единого слова. Художественное произведение не объясняет — оно заставляет почувствовать. Наверное, сказала бы, что наступает пора переходить  из прозы в поэзию. Ведь когда-то один римлянин сказал: «Живопись — немая поэзия, а поэзия — говорящая живопись». 
— Чего нам ожидать от художницы Раисы Штолльверк в самое ближайшее время? Где мы можем увидеть ваши работы?
— Осенью 2025 года состоялась моя персональная выставка в городе Оберхаузен,  земля   Северный  Рейн  Вестфалия. В ближайшее время я готовлюсь принимать участие в групповых выставках художественных объединений, а также в планах — персональная выставка в Кельне, точное время пока назвать не могу, т.к. это мероприятие требует серьезной подготовки. Но мои картины можно увидеть на портале ArtMejeur
 https://www.artmajeur.com/raisa-stollwerk?__cf_chl_f_tk=HXEgNR218LkGbk6IHtprmxB7EtuBAffrkgR_CKgeSV8-1783077516-1.0.1.1-1oMsv3CuNn3ietPwQ9lLugv_iMr8.2M8EDphv0vUJGk#reviews
Буду рада, если наши читатели заинтересуются моими живописными работами и поддержат меня на портале своими отзывами и оценками.
 
Беседовала с художницей Татьяна Окоменюк