Надежда Петрова

г. Зимогорье

            Мне очень повезло с бабушкой, повезло в том, что именно она была моей бабушкой. Она, казалось, такая умная, она знает всё! А если не знает, что мне ответить, то говорит: вот пойдёшь в школу, там учительница всё тебе расскажет, - и я понимала, что умнее бабушки Маришки есть ещё один очень умный человек – учительница.

            Когда я спросила её: почему солнце не падает с неба, - она ответила коротко: а бог его знает. И тут я поняла, что умнее бабашки и учительницы есть ещё кто-то. Это – бог! А как у него спросишь, если я его видела только на иконе в гостевой комнате.

            - Бабашка, а бог на небе живёт?                   

            - Да.

            - А на чём он там сидит?

            - Да бог его знает, - растерянно отвечает она.

            - В кресле или на стуле?

            - Может, и в кресле.

            - А кресло на чём стоит?

            - Наверное, на облаке.

            - И он не падает? Никогда?

            - Никогда.

            - А если ему надо куда-нибудь, - он по облакам ходит?

            - Пойдёшь в школу, учительница всё тебе расскажет: и про облака, и про реки, про горы и леса.

            - Бабушка, а учительнице кто об этом рассказал? Бог?

            - Почему бог? Об этом написано в учебниках.

             - А я думала, что самый-самый умный на свете – бог! – разочарованно отвечаю я. –  Правда, что он всё про всех знает?

            - Правда, - улыбается бабушка.

            - Значит, бог самый умный, -  делаю я  свой вывод, и успокаиваюсь.

            Каждый день в обед мы ходим с бабушкой на речку, доить нашу коровку.   Она берет новенькое ведро, марлю, чтоб потом обвязать ведро с молочком, и – кусок  хлеба. Стадо большое, оно отдыхает  в тени деревьев,  у самой речки.  Наша Зорька поднимает голову, она нас увидела и замычала. Бабушка даёт ей кусочек хлеба, черпает из Донца ведром воду, моет ей вымя, и начинает доить, разговаривая с нею, как с ребёнком!

            Я сажусь на горячий песок, с завистью смотрю на купающихся подростков. Мне нельзя в воду, мне недавно исполнилось лишь пять лет. Я  ещё не умею плавать. Донец – речка быстрая и глубокая, каждое лето кто-нибудь да и утонет. Я не хочу утонуть, сижу и терпеливо жду бабушку.

            Она обвязывает ведро марлей, чтобы не нападали мошки, ставит возле отдыхающей соседки ведро, берёт меня за руку, и вместо купания разрешает мне побродить по краешку реки, намочить ноги, и только тогда мы отправляемся домой.

            Я иду по тропинке впереди бабушки, а одной руке у меня букетик лесных цветочков, в другой – мои сандалики, пристёгнутые ремешками друг к другу. Иду босиком, ощущая себя взрослой. Земля в полдень тёплая, нежная. Идём не спеша, бабушка несёт полведра драгоценного молока, мы часто останавливаемся. Бабушка у нас маленького росточка, дедушке по плечо. В кармане её фартука всегда припрятана для меня барбариска. Другие бабушки тоже ходят в фартучках, ведь мы живём в селе, работы много, вот они и прикрывают свои юбки фартуками, так удобно.   И стоит на улице лето 1955 года – десятое лето после войны.

            Пока бабушка процеживает молоко, разливает его по темнобоким глиняным кувшинам, я отправляюсь в курятник, - это моя обязанность -собирать яички, чтобы куры их не расклёвывали и не измазали грязными лапами. В глубине сарайчика есть три гнезда. Если курочки в гнезде нет, то можно подойти и забрать ещё не остывшие, тёплые белые яички. Белые курочки – несут белые яйца, а желтые – светло-коричневые. В моё маленькое детское ведёрко помещается десять яичек. Иногда их больше, тогда я прихожу ещё раз, но ближе к вечеру. Я очень гордилась своим заданием и ни разу не разбила ни одного.  

            - Бабушка, а цыплята вылупятся из всех яичек, - спрашиваю я.

            - Зачем из всех? Нам столько цыплят не надо. Завтра я сварю дедушке четыре яйца, он возьмёт их на работу, два – в тесто разобью, из двоих я сделаю тебе на завтрак омлет. – Я стою и медленно загибаю свои пальчики – считаю! Это дедушка меня научил, но я часто сбиваюсь, забываю. – Остальные, - продолжает бабушка, - положим в коридоре в корзину. Твоя мама приедет в субботу, мы ей отдадим, пусть она в городе тоже яичек покушает.

            - А одна курочка сидит и сидит, и не встаёт с гнезда, - говорю я. Там цыплятки будут?

            - Где сидит? – сердито вскакивает со скамеечки бабушка. – Я ей сейчас задам! Осень на носу, холода, а она цыплят приведёт! Чего удумала, цыплячья мамаша! Не надо нам этого!

            И мы побежали в сарай.

            Курица заквохтала, захлопала крыльями, топталась в гнезде и не хотела уходить:

            - Кох! Кох! – по-своему говорила она.  – Не троньте меня! Не троньте! – нахохлилась и сопротивлялась наседка.

            Бабушка сердито подхватила курицу и быстро пошла к деревянной бочке с водою, которая стояла во дворе. За день вода нагревалась и тогда вечером, придя с работы, дедушка поливал огурчики. Они любят тёплую водичку.

            Бабушка держала курицу за крылья и, как провинившуюся, окунала её в бочку с водою, и приговаривала:

            - Вот тебе цыплята! Весну пробегала, лето пробегала, а теперь цыплят ей захотелось. Ты чего удумала! – И продолжала окунать её в воду и поднимать.

            - А ей не холодно? Она не умрёт? – Я следила за каждым движением бабушки.

            - Нет! Она намокнет и у неё упадёт температура, тогда она перестанет квохтать, не сядет снова на яйца. Ишь, ты! – Она опустила курицу на землю, та побежала по двору, продолжая квохтать.

            - Иди, иди, - пригрозила ей бабушка, - пару раз покупаю в бочке, - дурь твоя и пройдёт. Не надо мне осеннего выводка. 

            - Бабушка, а как в яйце появляется цыплёнок? – Не устаю я спрашивать. – Яйцо же жидкое? 

            - Пойдём, я тебе молочка налью, -  устало говорит она, чтобы отвлечь меня от этой темы.

            - Бабушка, ты не ответила, - я упрямо стою и не двигаюсь, жду ответа.

            - Да бог его знает! Я же туда не заглядывала. Вот посидит иная несушка на яйцах в темноте и покое, двадцать один день, горячая становится, яйца греет, почти не встаёт с них, попьёт водички в мисочке, клюнет граммулечку зёрен и сразу в гнездо, чтобы яйца не остыли. Вот такие они, цыплячьи мамаши. Прям беда, если она к осени высидит. Буду купать, пока совсем не отобью охоту ей на яйцах сидеть.

            Она поправляет свой съехавший набекрень белый платочек и говорит мне:

            - Давай, моя хорошая, немножко вздремнём. Устала я сегодня. - Мы пошли в дом. Окна завешены темными платками, сквозь малюсенькие  дырочки в комнату проникают игольчатые лучики летнего яркого солнышка. Я рассматриваю их, а бабушка торопит меня: 

            - Ты ножки помыла после улицы? Хорошо вытерла?

            Я показала ей свои пяточки и полезла к ней на широкую дедушкину кровать;  не раздеваясь, бабушка ложится с краю, я – у стенки. Одну руку она положила себе на живот, а на вторую  я положила свою голову, прижалась к ней, слушаю её сказку, которую знаю очень давно. Мне ещё не хочется спать. Зато бабушкин голос слабеет, она усыпает первой. Со спины ложусь на бочок, поворачиваюсь к ней лицом и ложу свободную свою руку на её мягкий живот, обняла её, как самую родную, и лежала молча. Дедушка всегда говорит, что бабушку надо слушаться и беречь. 

            Я медленно рассматриваю лицо бабушки: личико у неё круглое, загорелое, у глаз много-много мелких морщинок, а среди тёмных бровок появились уже две седых волосинки… Во сне она легонько вздохнула, шмыгнула носом и, не шелохнувшись, продолжала спать. Я не ворочаюсь, лежу, - берегу бабушкин сон.

            - Тссс! Тихо, тихо! - ласково шепчу я. – Не беспокойся, бабулечка. Я рядом!  Я – с тобой!

            И мы обе засыпаем.

                                                           ***    

Как хорошо, что до десяти лет, пока она была жива, мне никто не сказал, что она была мачехой моей маме, была чужим человеком в нашей семье, и я её любила больше всех родных бабушек, прабабушек и дедушек, и никакие сельские пересуды, сплетни о злых мачехах, не испортили мне моё детство!

июнь 2026 г.