...С «Душенькой» (1775) стилистика русского стиха необыкновенно расцвела и похорошела. Однако пик на нее моды (1800-14, годы обильного тиражирования) пришелся только на первые полтора десятилетия 
 
романа ХХВЕК: ФУГИ и 
Шлягеры - ТЕТРАДЬ ТРЕТЬЯ:
ИСПОВЕДИ ПО-СЕКРЕТУ
 
Скачут по-над массой
Услуг и услад -
Чтоб единым махом
В каменье главой,
А над сим, совой,
Со спокойным пахом
Разум зиждет вой,
Леденящий страхом.
 
07.Леденящим страхом
Полнит мя мерзавец-
рассудок
Да так, что не варит
желудок,-
Кроет лик мой чахом.
С этаким пейсахом
И под такой-то вот погудок,
Подснежников и незабудок
Сыплю вертопрахом.
Иль к вам зарыдаю
беззлобно,
Во хусту сморкаясь
Да во гресях каясь,
Кои ошибочно, но пробно
Свершал, возрастаясь,-
И то взлетаю ввысь
подобно,-
 
08.И то взлетаю ввысь подобно,
То неподобно и непотребно харей со всем удовольствием да в яму!
Требу вдруг отслужу и Блуднице Великой, и Присногрядущему Хаму
И кату заявлюсь пособно,
Или с нечестивыми клобно
Иду заседать да и в вечер един наглаголю-намелю столько сраму,
Сколько за месяц и год суесловья раввину или вот даже имаму
Не наурчать внутриутробно.
Я все могу: зане есмь и червь, и Бог, хотя чаще - себе сукиным сыном
Кажусь и являюсь намеден.
Вовне румян, да во мне бледен, -
Зато в полном обладании мыслей и чувств неулаких гнездом осиным,
Каковыми, как ржой, изъеден:
Птахом-то с неба вержусь, тяготенью верен; казалось бы: могу единым -
 
следующего века и, словно бы нарочно, совпал с пубертатным периодом нашего и без того беспокойного подростка. Созрев и избрав себе в качестве окончательного жребия (как говорилось ранее) – лиру, Александр, не испытав от того восторга, понял, что галантная тема, так удачно (вслед за Лафонтеном и «Жеманницами[1]») подхваченная счастливым предшественником[2], им же, слава Богу, фактически исчерпана - вроде бы «целиком», но – при ближайшем рассмотрении... не «полностью». Ну то есть – оставались неосвещенными те закоулки темы, куда – (…будучи стыдлива от натуры!) даже лишенный предрассудка глаз Лафонтена-Богдановича не рисковал заглядывать...
 
  ...Потом одна из нимф явилась доложить, Что время ей уже в постеле опочить При слове «опочить» царевна покраснела И, как невеста, оробела, Однако спорить не хотела. Раздета Душенька; ведут ее в чертог, И там, как надобно к покою от дорог, Кладут ее в постель на некоем престоле И, поклонившись ей, уходят все оттоле.Не знаемо отколь, тогда явился вдруг В невидимом лице неведомый супруг. А если спросят, как невидимый явился, — Нетрудно отвечать: явился он впотьмах И был в объятиях, но не был он в очах; Как дух или колдун он был, но не открылся. Никто не смел раскрыть завесы дел ночных. Не знаю, что они друг с другом говорили, Ни околичностей, при том какие были; Навеки тайна та осталась между их. Но только поутру приметили амуры, Что нимфы меж собой смеялись под тишком, И гостья, будучи стыдлива от натуры, Казалась между их с завешенным ушком...  
(«Душенька» Ипполита Богдановича...)
 
Именно эти-то закоулки ночного послесумеречного сознания поторопился открыть нам, заполнив чарующим вымыслом, гениальный подросток - наскоро набросанными симпатичным[3] «Лукой...» и – затем – (а может – и ранее того) – обворожительной «Гавриилиадой». Какой-то из наставников прознал... предупредил – «...не изменяйте таланту вашему...» и следом – «...плохо кончите...». «Кончили» преотвратительнейше...
 
Любопытна реакция ВГ Белинского – на попытку «перетянуть канат» у Александра Сергеевича, предпринятую невзначай неосторожным Владимиром Григорьевичем[4]... 
 
 ...Люблю я Матильду, когда амазонкой Она воцарится над дамским седлом. И дергает повод упрямой ручонкой, И действует буйно визгливым хлыстом. Гордяся усестом красивым и плотным, Из резвых очей рассыпая огонь, Она властелинка над статным животным, И деве покорен неистовый конь. Скрежещет об сталь сокрушительным зубом, И млечная пена свивается клубом, И шея крутится упорным кольцом. Красавец! Под девой он топчется, пляшет, И мордой мотает, и гривою машет, И ноги, как нехотя, мечет потом, И скупо идет прихотливою рысью, И в резвых подскоках на мягком седле Сердечно довольная тряскою высью, Наездница в пыльной рисуется мгле; На губках пунцовых улыбка сверкает, А ножка-малютка вся в стремя впилась Матильда в галоп бегуна подымает  И зыблется, хитро на нем избочась. И носится вихрем, пока утомленье На светлые глазки набросит туман… Матильда спрыгнула – и в сладком волненьи Кидается бурно на пышный диван... 
(Владимир Бенедиктов «Матильда»)
 
Критик, одергивая выскочку, не видит здесь вкуса и, что совсем уже мрачно – не видит поэзии. Случай, действительно, тяжелый. «Парвеню» Бенедиктову напрочь отказано в том, за что поют хвалы поэту Пушкину. Между тем, совершенно очевидно – коньяк разливали из одной, совершенно парижской, - бочки. Но – дело следования моде – есть и вопрос вкуса, разумеется.
 
Памятуя о «культурной революции» русской стилистики, постигшей нас в 1775, я как бы случайно подключил к ней понятие моды. Именно на крыльях моды вспорхнули и пронеслись «плеяды», вспугнутые Орионом-Пушкиным. Но гигант поэтической мысли оказался кораблесокрушенным таинтвенным певцом Арионом – и ризу влажную свою, уносясь, завещал досушать Вильгельму Левику.
 
Русская культурная мода на лад парижского великосветского салона со всеми ее постельно-дуэльными «издержками» продлилась у нас с 1775 (месяца не было – было черт знает что...) по август 1847, вознесши на своих изысканного вкуса подушках три величайших имени – Богданович-Пушкин-Тютчев. Сметена она была не менее замечательной модой - полусветски-интеллектуальной богемы, почерпавшей истоки все в том же Париже – хотя уже через Баден-Баден[5]. Мода эта длилась затем еще долго, стоически вырождаясь в спекуляцию по поводу загадочных «скорбей народных», а также в неприкрытую порнографию всякого рода Горьких, Голодных и Бедных, завершившись естественной смертью Анны Андреевны Ахматовой-Горенко в 1966 году.
 
Еду ли ночью по улице темной, Бури заслушаюсь в пасмурный день - Друг беззащитный, больной и бездомный, Вдруг предо мной промелькнет твоя тень!Сердце сожмется мучительной думой. С детства судьба невзлюбила тебя: Беден и зол был отец твой угрюмый, Замуж пошла ты - другого любя. Муж тебе выпал недобрый на долю: С бешеным нравом, с тяжелой рукой; Не покорилась  - ушла ты на волю, Да не на радость сошлась и со мной... Помнишь ли день, как, больной и голодный, Я унывал, выбивался из сил? В комнате нашей, пустой и холодной, Пар от дыханья волнами ходил. 
 
Помнишь ли труб заунывные звуки, Брызги дождя, полусвет[6], полутьму? Плакал твой сын, и холодные руки, Ты согревала дыханьем ему. Он не смолкал  - и пронзительно звонок Был его крик... Становилось темней; Вдоволь поплакал и умер ребенок... Бедная, слез безрассудных не лей! С горя да с голоду завтра мы оба Так же глубоко и сладко заснем; Купит хозяин, с проклятьем, три гроба -
Вместе свезут и положат рядком... В разных углах мы сидели угрюмо. Помню, была ты бледна и слаба, Зрела в тебе сокровенная дума, В сердце твоем совершалась борьба. Я задремал. Ты ушла молчаливо, Принарядившись, как будто к венцу, И через час принесла торопливо Гробик ребенку и ужин отцу. 
 
Голод мучительный мы утолили, В комнате темной зажгли огонек, Сына одели и в гроб положили... Случай нас выручил? Бог ли с помог? Ты не спешила печальным признаньем, Я ничего не спросил, Только мы оба глядели с рыданьем, Только угрюм и озлоблен я был... Где ты теперь? С нищетой горемычной Злая тебя сокрушила борьба? Или пошла ты дорогой обычной И роковая свершится судьба? Кто ж защитит тебя? Все без изъятья Именем страшным тебе назовут, Только во мне шевельнутся проклятья - И бесполезно замрут!.. Август 1847 (НА Некрасов «Еду ли ночью...»)
 
Невольники чести. Невольники клеветнической молвы. Невольники моды[7].  
 
 
...не вем-ангел, не вем-человек...
Аввакум Петров
 
...Таже меня взяли от всенощнаго Борис Нелединской со стрельцами; человек со мною с шестьдесят взяли: их в тюрьму отвели, а меня на патриархове дворе на чепь посадили ночью. Егда ж россветало в день недельный, посадили меня на телегу, и ростянули руки, 
 
романа ХХВЕК: ФУГИ и 
Шлягеры - ТЕТРАДЬ ТРЕТЬЯ:
ИСПОВЕДИ ПО-СЕКРЕТУ
 
09.Птахом-то, с неба вержусь, тяготенью верен; казалось бы: могу единым
Быти - но нет: увы, мечтанье
То: вот ведь, себе в наказанье,
Раздвоился расстроился, расчетверился – размножился делом невинным
В этой моей России, что на полсвета разметнулась да и по чужбинам
Полезла, зане ей старанье
Полезно такое: стиранье
Всех и всяческих граней меж чужим и своим овином... чего же ты тыном
Отгородился, иль - пристыжен?
Будем, будем и в Версале, и в Риме да из Темзе шеломами со вкусом
Черпанем, дружочек, раз-другой, а там и обшивай тесом, вешай по брусам!
Раз чесануть вдоль ваших хижин:
Полежать с бабами, посидеть с кальвадосом, а то - постоять с Анжелюсом:
Махом от той, кем ни приближен  -
 
10.Махом от той, кем ни приближен:
Родины своея долой с глаз, на чужу сторонушку, коей ты бельмо
В проруби, хоть и ходишь Гоголем в этом ветхом от время Риме Рамо,
Тем, что, как есть русский, обижен.
А ты не бойся быть унижен -
Упади в ноги матушке России да и повинись пред нею весьмо!
Глядишь: и приняла, и простила, и пустила назад к себе, в затрюмо!
Хорошо в Затрюме: недвижен
Самый воздух, что Днепр у Гоголя: катится вода, а поди-ка проверь!
Да ведь и он: из стекла вылит -
Воздух быта, верней: навылет
Жидким стеклом пропитался; тут даже крестьянскую избу пером похерь:
Из-под хера их брат дембилит
Непохерен уйти; и мой мятеж, благонамерен – незапертую дверь...
 
11.Ни похерен, уйти, и мой мятеж, благонамерен, незапертую дверь-
То и раскупорил, как шампанское в трубу,
Вытек за бугор, да что в том бывшему рабу
Твоему, Господи, а ныне строителю Капитализма - им таперь
 
и везли от патриархова двора до Андроньева монастыря и тут на чепи кинули в темную полатку, ушла в землю, и сидел три дни, ни ел, ни пил; во тьме сидя, кланялся на чепи, не знаю - на восток, не знаю - на запад. Никто ко мне не приходил, токмо мыши, и тараканы, и сверчки кричат, и блох довольно. Бысть же я в третий день приалчен, - сиречь есть захотел, - и после вечерни ста предо мною, не вем-ангел, не вем-человек, и по се время не знаю, токмо в потемках молитву сотворил и, взяв меня за плечо, с чепью к лавке привел и посадил и ложку в руки дал и хлеба немножко и штец похлебать, - зело прикусны, хороши! - и рекл мне: "полно, довлеет ти ко укреплению!" Да и не стало ево. Двери не отворялись, а ево не стало! 
 
Дивно только - человек; а что ж ангел? ино нечему дивитца - везде ему не загорожено. На утро архимарит с братьею пришли и вывели меня; журят мне, что патриарху не покорился, а я от писания ево браню да лаю. Сняли большую чепь да малую наложили. Отдали чернцу под начал, велели волочить в церковь. У церкви за волосы дерут, и под бока толкают, и за чепь торгают 36, и в глаза плюют. Бог их простит в сий век и в будущий: не их то дело, но сатаны лукаваго. Сидел тут я четыре недели.
 
В то время после меня взяли Логгина, протопопа муромскаго: в соборной церкви, при царе, остриг в обедню. Во время переноса снял патриарх со главы у архидьякона дискос 37 и поставил на престол с телом Христовым; а с чашею архимарит чюдовской Ферапонт вне олтаря, при дверех царских стоял. Увы рассечения тела Христова, пущи жидовскаго действа! Остригше, содрали с него однарядку и кафтан. Логгин же разжегся ревностию божественнаго огня, Никона порицая, и чрез порог в олтарь в глаза Никону плевал; распоясався, схватя с себя рубашку, в олтарь в глаза Никону бросил; чюдно, растопоряся рубашка и покрыла на престоле дискос, быдто воздух 38. А в то время и царица в церкве была. На Логгина возложили чепь и, таща из церкви, били метлами и шелепами до Богоявленскова монастыря и кинули в полатку нагова, и стрельцов на карауле поставили накрепко стоять. Ему ж Бог в ту нощь дал шубу новую да шапку; и на утро Никону сказали, и он, россмеявся, говорит: "знаю-су 39 я пустосвятов тех!" - и шапку у нево отнял, а шубу ему оставил.
 
Посем паки меня из монастыря водили пешева на патриархов двор, также руки ростяня, и, стязався много со мною, паки также отвели. Таже в Никитин день ход со кресты, а меня паки на телеге везли против крестов. И привезли к соборной церкве стричь и держали в обедню на пороге долго. Государь с места сошел и, приступя к патриарху, упросил. Не стригше, отвели в Сибирской приказ и отдали дьяку Третьяку Башмаку, что ныне стражет же по Христе, старец Саватей, сидит на Новом, в земляной же тюрьме. Спаси ево, Господи! и тогда мне делал добро.
Таже послали меня в Сибирь с женою и детьми. И колико дорогою нужды бысть, тово всево много говорить, разве малая часть помянуть. Протопопица младенца родила; больную в телеге и повезли до Тобольска; три тысящи верст недель с тринадцеть волокли телегами и водою и саньми половину пути.
 
Архиепископ в Тобольске к месту устроил меня. Тут у церкви великия беды постигоша меня: в полтора годы пять слов государевых сказывали на меня, и един некто, архиепископля двора дьяк Иван Струна, тот и душею моею потряс. Съехал архиепископ к Москве, а он без нево, дьявольским научением, напал на меня: церкви моея дьяка Антония мучить напрасно захотел. Он же Антон утече у него и прибежал во церковь ко мне. Той же Струна Иван, собрався с людьми, во ин день прииде ко мне в церковь, - а я вечерню пою, - и вскочил в церковь, ухватил Антона на крылосе за бороду. А я в то время двери церковныя затворил и замкнул и никово не пустил, - один он Струна в церкви вертится, что бес. И я, покиня вечерню, с Антоном посадил ево среди церкви на полу и за церковный мятеж постегал ево ременем нарочито-таки; а прочии, человек с двадцеть, вси побегоша, гоними духом святым. 
 
И покаяние от Струны приняв, паки отпустил ево к себе. Сродницы же Струнины, попы и чернцы, весь возмутили град, да како меня погубят. И в полунощи привезли сани ко двору моему, ломилися в ызбу, хотя меня взять и в воду свести. И Божиим страхом отгнани быша и побегоша вспять. Мучился я с месяц, от них бегаючи втай 40; иное в церкве начую, иное к воеводе уйду, а иное в тюрьму просился, - ино не пустят. Провожал меня много Матфей Ломков, иже и Митрофан именуем в чернцах, - опосле на Москве у Павла митрополита ризничим был, в соборной церкви с дьяконом Афонасьем меня стриг; тогда добр был, а ныне дьявол ево поглотил. Потом приехал архиепископ с Москвы и правильною виною ево, Струну, на чепь посадил за сие: некий человек с дочерью кровосмешение сотворил, а он, Струна, полтину възяв и, не наказав мужика, отпустил. И владыко ево сковать приказал и мое дело тут же помянул. 
 
Он же, Струна, ушел к воеводам в приказ и сказал "слово и дело государево" на меня. Воеводы отдали ево сыну боярскому лучшему, Петру Бекетову, за пристав. Увы, погибель на двор Петру пришла. Еще же и душе моей горе тут есть. Подумав архиепископ со мною, по правилам за вину кровосмешения стал Струну проклинать в неделю Православия в церкве большой. Той же Бекетов Петр, пришед в церковь, браня архиепископа и меня, и в той час из церкви пошед, взбесился, ко двору своему идучи, и умре горькою смертию зле. И мы со владыкою приказали тело ево среди улицы собакам бросить, да же граждане оплачют согрешение его. А сами три дни прилежне стужали 41 Божеству, да же в день века отпустится ему. Жалея Струны, такову себе пагубу приял. И по трех днех владыка и мы сами честне тело его погребли. Полно тово плачевнова дела говорить.
 
Посем указ пришел: велено меня из Тобольска на Лену вести за сие, что браню от писания и укоряю ересь Никонову. В та же времена пришла ко мне с Москвы грамотка. Два брата жили у царицы вверху, а оба умерли в мор с женами и с детьми; и многия друзья и сродники померли. Излиял Бог на царство фиял 42 гнева своего! Да не узнались горюны однако, - церковью мятут. Говорил тогда и сказывал Неронов царю три пагубы за церковный раскол: мор, меч, разделение; то и сбылось во дни наша ныне. Но милостив Господь: наказав, покаяния ради и помилует нас, прогнав болезни душ наших и телес, и тишину подаст. Уповаю и надеюся на Христа; ожидаю милосердия Его и чаю воскресения мертвым.
  
ПОЯСНЕНИЯ
36 дергают, бьют; 37 блюдце на подставке, на которое кладется вынутый из просфоры "агнец" (см.); 38 покров на церковных сосудах с "дарами"; 39 сокращение слов "сударь", "государь"; 40 тайно; 41 докучали, домогались; 42 чаша, кубок;
  
ОБЛИТЫЕ БЛЕДНЫМ СВЕТОМ ЛУНЫ И ФОНАРЕЙ СУГРОБЫ...
...он уверяет, будто бы "произведение, основанное на заимствовании, как, например, "Фауст" Гете, может быть очень хорошо обделано, исполнено ума и всяких красот, но оно не может произвести настоящего художественного впечатления, потому что лишено главного свойства произведения искусства -- цельности, органичности. ..."Фауст" для него фальшивая монета, потому что это произведение слишком культурно-условно. Любовные новеллы Боккаччо уже с другой, аскетически-христианской точки зрения считает он "размазыванием половых мерзостей"15. Произведения Эсхила, Софокла, Еврипида, Данте, Шекспира, музыку Вагнера  и последнего периода Бетховена называет сначала "рассудочными, выдуманными", а затем "грубыми, дикими и часто бессмысленными" ...Во время представления "Гамлета" он испытывал "то особенное страдание, которое производят фальшивые произведения", и вместе с тем по одному описанию охотничьей драмы из театра Вогулов, заключает, что "это -- произведение истинного искусства"...
Дм Мережковский: Л ТОЛСТОЙ и ДОСТОЕВСКИЙ
 
...Достоевский не пал духом, и почти тотчас после катастрофы с "Временем" принялся за издание "Эпохи", но уже без прежнего успеха. Минута счастия была пропущена без возврата. "Эпоху" постигла кара не правительственной, но столь же суровой "либеральной" русской цензуры, которая всегда была и, вероятно, всегда будет в России неразлучной спутницей, самым точным и верным, хотя и обратным, как в воде или зеркале, отражением правительственной цензуры, так что в одной неподвижной крайней черте, в одном горизонте эти обе цензуры сливаются... 
Дм Мережковский: Л ТОЛСТОЙ и ДОСТОЕВСКИЙ
 
«...я убедился, что почти все писатели были люди безнравственные, ничтожные по характерам... но самоуверенные и довольные собою, как только могут быть довольны люди совсем святые, или такие, которые и не знают, что такое святость... Теперь, вспоминая об этом времени, о своем настроении тогда и настроении тех людей... мне и жалко, и срамно -- возникает именно то чувство, которое испытываешь в доме сумасшедших...» 
Дм Мережковский: Л ТОЛСТОЙ и ДОСТОЕВСКИЙ
 
...всю жизнь оставался Л. Толстой верным этому взгляду на русскую литературу как на дом сумасшедших. Всю жизнь искал он своего оправдания и своей святости в отречении от культурного общества, в бегстве к народу, в умерщвлении плоти, в ручном труде -- во всем, кроме того, к чему, казалось бы, призван был Богом... 
   ...всей своей жизнью Достоевский показал, что так же, как в прошлые века могли быть героями цари, законодатели, воины, пророки, подвижники, -- в современной культуре один из последних героев есть герой Слова -- литератор. 
   Будущее решит, кто из них прав, и не суждено ли именно среди героев Слова, так же как среди других героев искусства и познания, явиться тем избранникам, которые будут иметь власть над людьми в третьем и последнем царстве Духа ... 
Дм Мережковский: Л ТОЛСТОЙ и ДОСТОЕВСКИЙ
  
романа ХХВЕК: ФУГИ и 
Шлягеры - ТЕТРАДЬ ТРЕТЬЯ:
ИСПОВЕДИ ПО-СЕКРЕТУ
 
Как в России пишут: Брате, сыне, муже, отче, зяте, любовниче, - вперь
Зги свои в край, где вынужденно клянем судьбу...
Кому исплачем горе? Где наблюдем цельбу
Язвам нашим? Лишь ты со двора, налетели злы татарове, яко зверь,
И мамаево побоище - ну чинити, и прииде некакий хмырь,
Имем Мира Володетель, понудише нас
Друг на друга восстати, во имя будто бы справедливости - врезь и впырь
Один другого да единокровников в рас
Пыл пущати, дабы ограбити, и достояние все наше упырь
Вдруг сыплет прахом, тогда чтоб зарыдать иль рас -
 
12.Вдруг сыплет прахом! Тогда чтоб зарыдать иль раз
Другой подняться, схватиться за что или вилы
Слез-то и нету, а драться нехватает силы:
Сошедши в землю само могутные меж нас.
А лиходей наш, дав нам сатрапов про запас,
Сколь ни ядрен был, а ранней не ушел могилы:
Непогребенный, он в центре града зубы гнилы
В ухмылке щерит и смрадом валит каждый час.
Во граде СПИД чрез него и всякая зараза,
И девок обязывают хер ему дрочить,-
А после никто тех девок не берет лечить.
Страшнеют и хизнут девки, будто бы от сглаза,
И труп сей все с нами: трупа уж не замочить!
Смеяться не нужно мне гортани или глаза.
 
13.Смеяться не нужно - мне гортани или глаза
Довольно, но мало мне их гласности и зрелища,
Апрель вот задуман у писак: что за модель еще?
Паршивцы: хозяйское добро спасать им маза.
Обкомам готовится днесь великая слаза.
Дозреть же Демфронту время вовсе не заделище.
 
...вот на таком разнообразном историко-социальном фоне происходило сомнительное становление Алексея, сына Аркадьева Бердникова, мальчишки среди мальчишек. Литература, изящная словесность (как ее тогда уже не называли) заполняла собою досуги скучавших два часа в сутки отроков, отданных в обучение воинскому ремеслу в кирпичном заведении города Воронежа. 8, пожалуй, даже 9 – с дневным – часов на сон, сколько-то там на школьные занятия, еду, туалет и прочее – согласно расписанию... и два часа чтобы-не-знать-куда-себя-деть. Спорт-зал... каток... прогулки-беседы с товарищами... книги. Книги, читаемые в под-парте на уроках физики и даже – немецкого! Подчас – книги на немецком. Книги, переведенные с ряда европейских языков. Главным образом – книги, писавшиеся в Х1Х столетии, а также издававшиеся в то время или позже... Стиль выборки литературы для чтения был скандально «вольный». 
 
Приходилось, разумеется, тратить впустую время на «постижение» хрестоматийных шедевров – как того требовал учебный план. «Война и мир», например, прочитывались с натугой из-под толстой палки, какой, скажем, наказывают «После бала»... Сознаваться сегодня мне в этом – стыдно, словно в жалкой низости: Лев Толстой мне ничего плохого в жизни не сделал, написал большую скучную работу (так думаю и сегодня), загонял ею за можай родную жену, заставляя наново переписывать полтора десятка раз... вот той была потеха, ей-Богу! Но тем самым в меня колом загонялось понятие – социальный заказ (говорилось, что СЗ – вещь непрямая, дескать каждый пишущий это как-то сам отлавливает из воздуха и разумеет – всякий на свой манер).
 
Но писатель Лев Толстой для меня и сегодня, как бы то ни было, ходит в дураках. Умничает, учит жить, блещет позитивными знаниями и умениями писать на русском и прочих европейских... как дураку и положено. «Дубина народной войны». Еще Федор Михайлович вот. Народный Апостол Тринадцатый. От психиатрии.
 
Любил ли я русскую литературу ХХ века? А то как же – «Дорога Никуда»... «Тайна профессора Бураго»... читаны и перечитаны мною всякий раз «взахлеб», с неизменным восторгом... и со стыдом. «Плохой вкус». Чехова читать положено в вашем возрасте. Но с «чеховыми» ознакомлялись из-под палки и словно бы «после бала».
 
Впоследствии мне случалось замечать за людьми, тяготеющими в чтении к одной лишь «реальности» (к Толстому, Чехову, там, и т.п.), ненавидящими сказки и «фантастику» - свершение каких-то наиболее каверзных и обидных промахов, причем, именно в самой что ни на есть «реальной жизни»... 
 
...В те отдаленные времена мною многое читалось – в основном из-под парты – на уроках физики. Однажды я таким образом осваивал Диккенса (то были «Домби и Сын», как помнится), как вдруг Иван Иваныч наш подошел ко мне, невероятно поглощенному чтением, изъял книгу и попросил зайти к нему в кабинет после окончания занятий. Что я и сделал.
 
Он сидел, варил свой чай на электроплитке и между делом ознакомливался с недавним трофеем. Увидев меня, он ласково спросил: Что скажешь, дружочек?
-Скажу, что говно эти наши с вами толстые и чеховы! – вежливо буркнул я.
-Позволь, - удивился он, - да советский ли ты человек?
-Как советский и говорю вам то, что давно понял. Коли не можете сравнивать по качеству – так хоть осознайте количество написанного каким-нибудь ихним Чарльз-Диккенсом или Вальтер-Скоттом. Чтобы ясно и вам сделалось!
Он закрыл книгу, пошел к окну, углубился в созерцание облитых бледным светом луны и фонарей сугробов.
 
-Тэк-с, - вымолвил он вдруг, -  а все эти поиски правды, свойственные только нашим Кулибиным от литературы, вам, молодой человек, я извиняюсь – по фигу?...
 
Вот такие вот вам «Эдиссон, Энштейн и Ньютон» купно с их «веялками и сушилками для зерна»! 
 
Моя любовь к «советскому» поэту Багрицкому превосходила параметрами мои же любови к Пушкину. Мне было чихать на «Смерть Пионерки» там и прочее. Засыпая, я твердил строки «Разбойника».
 
Надо сказать, что теперь эта проблема «всемирных соответствий», в связи с «Разбойником», оказалась достаточно прояснена – и вот каким образом.
Заглянем в «русский текст»... 
 
Над лесом Снизилась луна. Мой борзый конь храпит. Там замок встал, И у окна Над рукоделием, Бледна, Красавица сидит... Тебе, владычица лесов, Бойниц и амбразур, Веселый гимн Пропеть готов Бродячий трубадур... Мой конь, Обрызганный росой, Играет и храпит, Мое поместье Под луной, Ночной повито тишиной, В горячих травах спит... В седле Есть место для двоих, Надежны стремена!Взгляни, как лес Курчав и тих, Как снизилась луна!
 
Всего этого в «переводимом тексте», разумеется, нет.
Или – вот вам текст Скотта...
 
A weary lot is thine, fair maid, A weary lot is thine! To pull the thorn thy brow to braid, And press the rue for wine! A lightsome eye, a soldier's mien, A feather of the blue, A doublet of the Lincoln green,-- No more of me you knew My love! No more of me you knew.This morn is merry June, I trow, The rose is budding fain;But she shall bloom in winter snow, Ere we two meet again." He turn'd his charger as he spake, Upon the river shore,
He gave his bridle-reins a shake, Said, "Adieu for evermore, My love! And adieu for evermore.
 
Это то, что осталось «за пределами перевода» (опять же – «разумеется»).
Мы имеем дело с поэтикой и психологией Кельта («количество+качество продукции»), на что России с ее умственно-физическим простором – конечно же - плевать.
 
Россия взыщет, конечно же, духовной широты (воспринимаемой ею как «правда»). Русская молодая женщина «за рукоделием», красивая и готовая беззаветно предать себя в руки такого же щедрого и веселого странника – ибо – 
 
О, счастье - прах. И гибель - прах, Но мой закон - любить!.. 
 
Впрочем, я отвлекся от основного стержня моего повествования...
 
 
...ОТ МАЙДАНОВ К МАЙДАНЕКАМ[8]...
...мозгу ярого был свеча... 
только мозг-то был белый-белый... 
Сергей Петров «Белому» (по памяти)
 
...шли первые годы Двадцатого века. На это столетие (и на страну Россию в лоне его) в общем и целом публика западная и прозападная возлагала какие-то особенные надежды – пусть хоть и не равенства и братства, так хотя бы славы и добра. Надеждам этим суждено было оборваться с майданами и майданеками. Россия набирала скорость поистине фантастическую в наращивании научно-технической и экономической мощи. Это не могло нравиться западу, но вызывало так же мало энтузиазма у внутреннего национального врага – либеральной «русской» шляхты, давно потерявшей связь духовную – с собственным народом и говорившей, то есть – мыслившей – по-французски и откровенно на французский манер. 
 
Реформы Александра Освободителя (оказавшегося здесь достойным внуком своего деда Павла Петровича) окончательно подорвали материальную базу столь ненавидимого народом дворянства и поставили жирный знак вопроса на самом его – дворянства - дальнейшем гражданском и земном 
  
романа ХХВЕК: ФУГИ и 
Шлягеры - ТЕТРАДЬ ТРЕТЬЯ:
ИСПОВЕДИ ПО-СЕКРЕТУ
 
А власть-то не ждет, кому отдаться - так отсель еще
Дистанция крупная до собственного база
И полного системы крушения и таянья.
Скорее уж предположить военного путча, -
Потому как полный бардак, может быть, и лутча
Внутренней стабильности - а если - паче чаянья
Народу приестся? А коль есть нечего - тут чо? -
Но только боль, чтоб ею пропитаться, - отчаянья?
 
14.Но только боль, чтоб ею пропитаться, отчаянья
Народу ведома сполна.
Скажи, которая весна,
Сойдет ли оттепель, не наступит после таянья?
И это все вопреки смысла, вопреки чаянья?
Сие, вы скажете, вина
Упертого в груди рожна
И полного в нас всяких духовных сил измаянья.
Однако, други, нет: не то!
Хотите, молвлю вам слово вещее, заветное?
Зане у меня одно предвиденье конкретное
В кармане, кажется, пальто
Имеется, что наше житие несусветное
На грани и экстаза... то:
 
15.На грани и экстаза то,
На грани обморока - это:
Проекция иного света,
В котором все отсель взято,
Со справедливостью слито
И стержнем мудрости продето:
Там бедство равенством согрето
И всклень безумством налито.
Любой, увидев наше, скажет:
Пронзительно знакомый Ад,
Какого Дант нам не укажет
И не надыбает Синдбад.
От перспектив, коих миражит,
Мру, то воскресаю, как от
 
16.Мру, то воскресаю, как от
Злодейска колдовства какого
существовании, а саму эту, весьма не прошенную теперь, «элиту» произвели в степень «пятой колонны» от идей «социального прогресса» в рядах российского государственного истеблишмента (то есть – не одной «пятой», но точно так же трех-четырех предыдущих). Не произойди этого знаменательного национального предательства, уготовленного с большим тщанием и при иностранной поддержке, – не состоялся бы в памятном феврале и «Большой петербургский Майдан-1917» 
 
Высокой русской классике: Л.Толстому... А. Чехову... их приемышу А. Пешкову-«Горькому» - принадлежит в подготовке Майдана-февраль-17, если не в осуществлении самой задачи, - замечательно выдающееся место! Отсюда «...мы дети страшных лет России...» - обмолвился как бы ненароком Автор, один из тех, кто пришел «обвалить» высокия свершения поздней русской классики (да и Горького в т.ч.). чем же так уж «страшны» эти российские годы? Тригорины вовсю юморизируют и печатаются и даже могут себе позволить жить и содержать «милых женщин» на литературные гонорары. И не без легких издевок «пародировать» скромные достижения «детей» в высоких интеллектуальных своих сценических и прочих творениях... Живые мертвецы, бесстыдно выставляющие на потеху черни своих куда более как совестливых чад... 
 
Игривый смех опьяненных комфортом и не слышащих подземный гул продирающегося сквозь напластования лавы и древесных корней идущего на них Вия... Вия с кроваво-черной символикой Майдана...  «Детей», противопоставивших себя якобы либеральным, а по сути меченым кроваво-черной майданной символикой «отцам», - не иначе как отцы-придурки окрестили «символистами». Отцы были жизнерадостны. Дети – «угрюмы». На фоне отцов – дети неизменно проигрывали. Отцы, если даже и предчувствовали что-то, либо кое-что, все же надеялись умереть «до всякого майдана» (некоторым из них это положительно удалось). Дети прекрасно предощущали, какого «светлого будущего», уготовленного им их отцами, им самым роковым образом ожидать-не миновать...
 
...Позвольте вас спросить между тем – погружаясь в стихи Александра Пушкина (или «того же» Николая Некрасова), какие-такие неизведанные доселе иными континенты желали бы вы там обнаружить? Континенты Поэзии – пожалуй, заявите вы. Ну, нет, милостивые государи – поэзии в стихах Пушкина (и «того же» Некрасова) – что называется – кот наплакал. Там всё больше – одна «выверенная, просчитанная проза», хотя и «гениально зарифмованная» (как и полагают «парижские форматы»). Рифма одна сама по себе – поэзии не делает. Поэзия, согласно нашему определению, это есть «неизвестно что». 
 
Есть не-известно-что в стихах Имярека, помимо там – смысло-сюжета, идеи, «драйва», ну и – всякого такого, стало быть - ночует там и она, Поэзия. И совсем недаром (ох, недаром!) вот уже лет как полтораста (а то и более... о, гораздо более сего) выбирает эта «резвая подруга» для своих ночевок все больше немерянные пространства русской прозы... Скажи-ка, дядя, ведь недаром народ всё больше идет в откат от эпических поэм и повестей в стихах, ибо действительно же «...смешно терять для звучных слов златое время... в нашем веке зрелом...» Тем более, что и поэзии во всем этом, как мы только что выяснили, - кот наплакал...
 
Из «страшных лет России детей» приведу вам, пожалуй, одно «дитя», взволновавшее меня достаточно мало в мои 1960-е. Но сам Андрей Белый (Борис Николаевич Бугаев) здесь, как впоследствии оказалось, ни при чем – то есть совершенно и никоим образом не виноват: ныне покорный слуга его, искал в то время, разумеется (точно так же, как и ныне все мы), взыскуя поэзии, ну – так вот, имярек полагал, что – ну и где же де обретаться ей, поэзии-то, если не в стихах? И – фейсом, как говорится ныне, об тейбэл – в стихо-сборниках Андрея Белого мною обнаружилось (вослед за В. Маяковским!) – отсутствие таковой наличия! Вместо поэзии – в таковых поэто-сборниках бодрыми колоннами маршировали рифмованные словесные ряды, дружно скандировавшие: Пушкину - слава! Литблагопристойности - слава!
 
А Поэзия (хотя бы и у Белого) ночевала совсем-совсем в ином месте. И искать с ней встреч следовало «не заходя к швее»!
 
...Небольшой прикид на сроки между майданом-и-майданом способен нам выявить за какое количество десятилетий майданофобия испаряется и ей приходит на смену, овладевая исподволь головой и сердцем нации, майданофилия[9]. В среднем – лет девяносто, возможно. Иногда даже меньше: лет 70-75. Всё-таки не «век» (три четверти века... столько-то иногда живут). Ну в общем и целом – те самые 70 лет, которые мыслил себе прожить на этом свете Данте (помните: …nel mezzo del cammin di nostra vita…35!), но сумел осуществить с наивозможнейшей полнотой его младший современник (Петрарка 1304-1374). Они же (это всего лишь – рабочая гипотеза) суть полные годы драгметал(полудрагметал-чермет)века...
 
Докапываясь до майданнической онтологии (не беря в рассчет конспирологических мотивировок), вы способны угадать: майдан – это народный сход, своего рода «новогородское вече» - всякий раз на новом этапе, и разумеется – с заранее рассчитываемыми (но и - абсолютно не программируемыми) последствиями. Но в любом случае – вы как бы правы. Хотя совершенно и неправы. И даже ясно в чем. 
 
МАЙДАН есть диавольская пародия на всенародный русский православный СОБОР. 
 
Именно «майдан» лучше всего устраняет мысль о таковом Соборе из национальной памяти и народного обихода. Сотворяемый не иначе как попущением Божиим, этот социо-психологический выкидыш регулярно является в качестве бесовского «проката» планируемой в будущем адскими силами апокалиптической катастрофы христианского человечества, но и – в то же время (следует воздать этому по справедливости) - служит к выработке собственных антидотов в крови столь страдающих от него народных образований (об этом читайте у И.Л.Солоневича в рассмотренной ранее «России в концлагере»).
 
Ну, а что до того или иного «металловека» (да вот кстати «бронза» уступила «железу» не иначе как в 1991-93[10]  годах), - то ведь это опять – гадание на кофейной гуще, то есть вилами на воде писано. Но та же бабушка утверждает на-двое, что существуют-таки целые десятилетия сплавного перекрытия на рубежах веков, когда ни один менделеевский элемент не желает уступать свое царство другому, но и длить своей власти целиком уже не в силах. На конкретных поэтиках – наблюдаем конкретное истощение «поэтического» всякий раз к концу жизненной карьеры. А. Белый этому – замечательный пример... но и не только он.
 
Итак, с Вашего разрешения, ныне мы погружаемся целиком в серебряный век. «Поэзия Серебряного века» - знаете, такой вот особый, привлекательный для госэкскурсоводов и приватдоцентов от культурологии брэнд (они тут имеют в виду ребят и девчонок, обычно называемых еще «символистами»... либо «акмеистами» - десяток-полтора более или менее кафедрально истасканных имен). Извините, если мы подключим сюда целый ряд других фамилий, авторов, стихов иной раз не писавших, но к поэзии именно имевших отношение более чем непосредственное (всё-таки подводить под эту рубрику всякое непроизвольное словоизвержение в рифму или в разбитие на короткие строки – будет существенной натяжкой). Кроме того: век так век (о блаженное межмайданное время!).
 
Посмотрим опять же на это дело с неожиданной стороны – с точки зрения орнитологии (двуглавый российский орел – должен ли он быть вырываем из царства пернатых?). Стало быть – историк русских становлений и спадов – не должен ли он быть еще немного и птицеологом? Перо пернатого (тепловой покров, но и коробка фюзеляжа, движитель и прочая) подлежит ежегодной смене, так как весьма износок. Наступает неизбежный период мыта, мыти, иначе говоря – дни, недели... птичьей смуты, когда птица практически беззащитна и безкормна. 
 
«Майдан» - это как раз и есть период неизбежной линьки зевесова российского орла, обдирание с себя линялых изношенных перьев истаскавшей себя «элиты» - боярской... конногвардейской... разночинческой... либеральной... интеллигентской... не играет никакой роли. Но «майдан» - это еще и реакция на линьку[11] , ухватистая реакция внешних «дружественных» сил…
  
романа ХХВЕК: ФУГИ и 
Шлягеры - ТЕТРАДЬ ТРЕТЬЯ:
ИСПОВЕДИ ПО-СЕКРЕТУ
 
Темы полотен Кабакова, Коий изящного есть кат.
Но вот смотрю, как бок бокат,
Как персь персиково пушкова -
И забываю Лигачева
И невеселый наш демсад.
Если это то,
Значит: то не это,
Но весьма клевета,
Даже шапито
Иль совсем примета
Сглаза, затем что -
 
17.Сглаза, затем что:
Вы-то вот цветете,
Словно и не ждете,
Что вас спросит кто:
Под ключицей что
Это вы несете,
Будто не в заботе,
Нами правит кто.
А спросить когда вас,
Слившись на бегу,
Свидеть мол когда вас
Где на берегу?
Слышу вот тогда вас:
С вами - не могу!
 
18.С вами не могу,
Простите!
Пустите
Ногу и другу! -
...ЛИСЫ В ВИНОГРАДЕ...
 
...В те поры, как был я молод, редкий из моих старших товарищей мне чего-нибудь да не пожелал. Левик – разбогатеть. Борис Слуцкий – как можно скорее начать изображать из себя советского поэта, дабы помочь ему, Слуцкому, интегрировать вас в нашу проклятую действительность. Из дальнейшего станет ясно, что пожелание Левика я благожелательно проигнорировал. 
По поводу моей советизации – в 1971 году, в самом начале, ваш слуга выпустил в журнале «Юность» полу-поэму про нефтеразведчиков («Песок»), зачем-то протиражированную еще и «Литгазетой». Дальше этой попытки советизации дело не пошло – не мог же я, в самом деле, строчить комплименты на вес «Казанскому университету», «210 шагам до Мавзолею», «Партшколе в Лонжюмо», БАМу, «единственной Гражданской» с ее пыльношлемными комиссарами и прочей благородной пошлости. Я сказал, что собираюсь посвятить остатки дней моих, все как есть, переводу с итальянского «Освобожденного Иерусалима», и... Слуцкий и Левик сообщили мне о своем благом порыве – стать оного сочинениица редакторами, предоставив мне достаточно сложный выбор. Выпутаться из затруднения мне помог случай, переориентировавший меня с Тассо на Петрарку.
 
В 1972 году у меня написались мои первые Венки Сонетов (могу смотреть на них без содрогания – исключительно в «англоязычной упаковке»). Пробился над этим до 1975. Слуцкому – многое из этого нравилось. Петрову – не очень. Левику понравилось седьмое стихотворение из написанного тогда же «Венецианского карнавала». Стихотворение это я подверг немедленной опале, отправив в «долгий ящик» письменного стола (которого у меня в те времена не было). 
 
В 1973 году, летом, случай в обличии мадам Карповой свел меня с Петровым, угостившим нас портвецом и стихами собственного сочинения, в частности «Босхом» и написанным буквально в те дни – «Универсамом». Затем Петров сказал, что сие есть «фуга» и сразу же поинтересовался – а пишется ли нечто подобное и в Москве. Я честно сказал, что ни о каких стиховых фугах доселе в Москве не слышал. Мое сообщение, повидимому, успокоило и развеселило его.
 
В 1974 году – тоже летом – я смог его порадовать полдюжиной секстинок собственного изготовления, каковые он приветствовал «руками и ногами» (так он, по крайней мере сказал мне, но я ему не очень-то поверил: секстины – какая же невидаль?). Несомненно понравилась ему и моя «Вечеря» (тут мне пришлось ему поверить: он увидел там «эксперимент»). Написанными тогда же «Лисами в винограде[12]» я был весьма доволен сам и не раз срывал аплодисменты восхищения друзей моих и моей поэзии. Слуцкий отказался выставить «Лис» на прослушивание участников семинара своего имени. Тогда же, летом 1974-го, костлявые пальцы удачи впервые схватили меня за воротник моей переводческой робы, вытянув и выкинув меня прочь из толпы жаждущих жгучих гутенберговых ласк абитуриентов...  
 
...Когда бы даме в ум пришло процвести Разумством, вежеством и чистотой,– Пусть ненавистницы пьет взоры той, Что женщиной моей слывет в сем месте: Приобретет и честь, и благочестье, Облагородит прелесть простотой, Равно: познает, где ей путь прямой В желательное райское поместье. Слог, коий речь ничья не повторит, Молчанье красное, обычай честный – Преймет, когда прилежна и умильна. Но беспредельный блеск, что нас слепит, Чрез то ей не занять: сей огнь небесный Вручает рок – а ревность тут бессильна! 
А. Бердников «Фрагмент 261» Петрарки
 
...РОДНЫЕ ФАКТЫ НЕ-СВОЕЙ ЛИТЕРАТУРЫ...
Переводчики – почтовые лошади просвещения...
...Пушкин?
 
 ...«Петрарка в России» - белое пятно 
на мозгах российского интеллигента, 
засиженное почтовыми лошадьми просвещения...
...неужели... Гоголь? 
 
...Русский Петрарка – коллектив мышей
 на гастролях под видом лошади...
Читатель «коллекционного» Петрарки
 
Уж не – Просвещения ли? Стало быть: максима сия - наследие Эпохи Энциклопедизма... Почтовая карета, запряженная дюжиной лошадей, вывозящая огромный том Энциклопедии – какая реклама была бы для «арахнета»! На данном «лейбле» содержались бы самые дорогие просвещенному сердцу понятия – романтика почтовых карет... знания, аккуратно напечатленные на книжных страницах под номерами, известными владельцу и собирателю.
 
Увы, лошади распряглись и ускакали в прошлое. Скука назидания сменила свет, падавший с кафедры. Где этот некогда вожделенный том? Сваленный, гниет в какой канаве? Но – не будем о печальном.
 
Основной подельник, как-никак, с нами. Иже переводчик. Вам было показалось – Машина все далее оттесняет бедного профессионала на задний план – грозит вот-вот отправить его с концом на скотомогильник Истории... Да, пожалуй что в его старинном качестве перекладывателя смыслов с речи на речь так оно неминуемо и произойдет. К большому для всех нас сожалению, как всегда в таких случаях, запоздалому. Искусство умерло, – скажет последний могиканин[13], - но мне перепал мой день... давайте помедлим в свете уходящего дня...
 
Переводы с одного языка на другой... давно уже не носили никаких просветительских одежд. Делаемые ради заработка, они в лучшем случае несли характер спортивных соревнований, и довольно давно уже теоретики заметили – то были соревнования самих себя с самими собой. Надежда обогатить родную словесность за счет переложения литератур лимитрофных истаяла как дым с момента, когда издательства вывесили свои нормативы адекватики – эквилинеарность, порядок размера и рифм, доступный словарь, газетный синтаксис. 
 
Универсализация творческого инструмента сделало процесс попросту скучным...
И тут издатели пустились на уловку. Не желая видеть в себе главных виновников ускушнения искусства, некогда процветающего, – они запустили двуязычные публикации, как бы говоря – ну вот, смотрите: всё здесь в точности как в подлиннике, если вы не находите в этом никакого поэтического смысла – виноват начальный автор, а то и сами вы. Жалкая уловка – да и к тому же тщетная!
Наблюдая роскошные двуязычные издания последних лет, я всё чаще вижу перед собой образ стройного деревца, кое-как отражаемого мелковатым «регулярным» водоемом. С неизменным мокрым клочком газеты...
  
романа ХХВЕК: ФУГИ и 
Шлягеры - ТЕТРАДЬ ТРЕТЬЯ:
ИСПОВЕДИ ПО-СЕКРЕТУ
 
И опять стегу
Ростите,
Кустите
След ваш на снегу.
Питаться
Тем, что догонять
Пытаться?
След ваш обонять -
И не смочь обнять…
Расстаться?
 
*
мгстрл
Неправда, что ты пьешь чтобы забыться:
Кто пьет, не забывает ничего, -
Напротив, все былое вкруг него
Встает и принимается кружиться.
Когда к предмету пивший приглядится,
С предметом происходит волшебство:
Он видит частности в нем, до того
Решившиеся только лишь рядиться.
Вот ты готов сказать: пустой вагон!
Так преисполнен ты к себе презренья,
Что пьешь, не пригубляя, самогон.
И вправду нет чудесней кипяченья:
Оно пускает, как туман, в угон
Прагматность: ради новых лун свеченья.
 
01.Новых лун свеченья
По-над старых дюн:
Стойка новых лун
Верх песков теченья.
Лишено значенья
То, что я не юн -
Ведь воздушный вьюн
Не прервет верченья.
Вон из-под пяты
Песковые струйки
Воздухом взвиты.     
    Пятки-поцелуйки,
Скорость ветродуйки:  
   Неправда, что ты -
 
02.Неправда, что ты:
Это мы в полете -
Праздник легкой плоти,
В легких - высоты.
Облаков торты 
Соловья к икоте 
 
Вот та ситуация, в которой я меньше всего хотел бы быть или хотя бы выглядеть «переводчиком».
 
По странной идеосинкразии – как раз мои недоброжелатели отказывают мне в праве числиться у них – в стихоперелагателях.
 
От друзей же приходится слышать – вы именно переводчик... и при том гениальный...
 
Ну... предположим. И чего же переводчик гениальный вам напереводил? Какому деревцу, пожелавшему «самоотразиться», подставил достаточный водоем? Во-первых, договоримся – фактом русской литературы давно уже не становится ни одно переводимое явление чужой. Не будем к этому стремиться и мы. Но в этом случае что же такое этот «лимб», в котором обречены скитаться гонимые быстрым ветром неумолимого времени эти вполне развившиеся в материнской утробе младенцы, которым отказано в сыновнем счастии быть законнорожденными детьми своих отцов. Ибо – представить себе только – переведенного одним интерпретатором «Гамлета», буквально пахнущего еще матерними потрохами, уже хватает другой, который тоже жаждет приобщить потребителя к культурной ценности и соответствующее право на то «имеет»[14]! 
 
В одну из многочисленных сессий с моими коллегами по перу мне было напрочь отказано в праве именоваться «поэтом-переводчиком», а плоду моей музы называться полноценным переложением с иностранного на наш. Надо ли говорить, что я воспринял это «поражение в правах» как величайшую удачу в моей стихотворческой карьере! Подумать только – ведь мне целиком препоручали мое творение – Петраркова Книга Песен от меня не отторгалась. Актом ниспровержения заверялось также, что Петрарка никакого отношения к сотворенному поэтом Бердниковым не имеет. Отныне я и только я являлся законным родителем моего детища.
 
Между тем – наиболее одаренные из отечественных поэтов в определенные моменты творческой карьеры не отказывали себе в «неудовольствии» перевода. Печально знаменитая реплика Белинского, что де читатель ждет от перелагателя иностранных стихов, чтобы тот явил в переводе «Гете, а не самого себя» - не более чем определенная напыщенная чушь. Читатель не ждет и не может требовать «давай мне Гете», ибо само подобное требование выглядит нелепо... «Горные вершины...» или «Кто скачет, кто мчится...» - это что, Гете? 
 
А «Душа моя мрачна...» и «Есть наслаждение и в дикости лесов...» - это что же, неужели Байрон? Но тогда, может быть, за Байрона «представительствует» отработанный по всем правилам гихловской палочной муштры – левиковский «Чайльд»? ...но там уже и совсем никакого «Байрона» хотя бы в помине... И все-таки между «не-Байроном» русского природного поэта и «не-Байроном» токаря по металлу от стихоперевода есть одна маленькая разница... примерно такая же, как между, пускай даже и неловкой, поэмой – и сработанной по всем правилам искусства... кеглей. 
 
 ...ДУРАЦКОЕ РЕМЕСЛО, ПО ПРАВДЕ...
...Живем – и слава Богу
(Которого нема)...
Сергей Петров (по памяти)
 
 …я видался с ним на протяжении полутора десятков лет довольно регулярно - однако все больше урывками, - временами живал у него даже по неделе - по две: при наездах в Питер по делам итальянского цицеронианства - дурацкое ремесло, по правде, - и даже вообще - не у него: жилья, как таковой, он не имел - но у его квартиросдатчиков, каковыми оказывались все больше женщины - литературные и не очень. Так что - чего уж тут "воспоминать"?
 
 В ноябре 1972 на дому у некоего Зверина восходившая в то время блестящая молодая звезда на небосводе доброй памяти советской переводной поэзии Евгений Витковский... объявил об уникальном новгородском поэте, с которым несколько ранее свел знакомство, и прочел перед десятком слушателей, в числе которых был и я, поэму о Босхе. 
 
В последующем за тем году меня, по моей просьбе, свела к нему и познакомила известная Питерская поэтесса - он наезжал тогда в Питер из горячо любимого Новгорода - а я, как я уже говорил, стал наезжать к нему, в Питер. 
 
Гостей он принять умел и, надо сказать, с редкостным по тем временам обилием и радушием. Шекснинская стерлядь золотая, каймак и брынза на столе - разумеется - отсутствовали. Впрочем, впрочем. . . брынза, кажется, была, вот бронзы - точно - не было, но зато - чувств неизнеженных отрада. . . что-то там такое. . . в граненом хрустале. . . подавалось всегда. Но пилось умеренно. Много читалось - по памяти, а из только что написанного - по рукописям, ныне поистине драгоценным. 
 
Первою вещью, услышанной в тот день мною от него, был "Универсам" - очаровательный, несколько утрированный автопортрет. Автопортретом явилось и следующее, написанное десятью годами ранее, стихотворение. И все последующие, читанные тогда пиесы, были ни что иное, как автопортреты (да и Босх был то же). О что за полотна и что за кисть! Во всей мировой живописи такого не увидишь! Вот Брюллов - усталый, измученный с синими кругами под глазами - но как благороден, вальяжен, черт бы его побрал! Вот Серебрякова - все-таки безумно очаровательна, даже где-то хороша собой - одним словом, красавица. . . а вот Рембрандт - с Саскией и без Саскии. . . но Петров, о этот Петров, несомненно, любивший себя, посвящавший самому себе регулярно по оде (простите, я оговорился, конечно же - по фуге) на Рождество Христово - о как нелицеприятно он себя судил в этих своих "музыках" - дай Бог нам всякому так знать и судить себя - этаким Страшным Судом в миниатюре (насколько позволяет клочок бумаги)!
 
 Но я, собственно говоря, занимаюсь воспоминаниями. . . воспоминаниями о Петрове. . . о Петрове, которого "воспоминать" как-то даже стыдно - никогда его не забывал - вечно живой, всегда перед глазами. . . и всегда новый, как и свойственно всему живому. . . значит, для того, чтобы активнее "воспоминать", я должен подумать о нем, как о мертвом. . . ну, хорошо, постараюсь. 
 
 Поздняя осень 88-го - примчался из Москвы к нему на похороны (значит - он помер, вот ведь, Господи, несчастье). Все стоим на Воинова, в Доме литераторов. Самуил Лурье произносит краткую, но прочувствованную речь. Помню, что там было о его переводах - они де частный случай его поистине необъятного оригинального творчества. . . Ах, как я полюбил тогда Лурье за эти его слова! Как я хотел бы быть автором таких же слов! Затем, во время траурного, по православному обычаю, застолья, я попросил Самуила Ароновича повторить, что он тогда, пятью часами ранее, сказал. С. А. повторил, и я выразил ему свое восхищение. (Ныне мы знаем уже не эти полправды, но чуть более о Петровских интерпретациях чужеязычных поэтов - вся доброй памяти советская школа поэтического перевода ныне смотрится как какой-то пудермантель - за исключением двух- трех строк Левика, да всего Петрова, с его "российской экспрессией" слова, отрицающего всякую жизнь за чудо-клюквой под сахарной советской пудрой)...