Сергей ЕВСЕЕВ

И был месяц май… Ну точно как по Булгакову. Это теперь только пришло мне в голову, как будто прошило насквозь  все мое существо, от головы до пят, яркой вспышкой: Булгаков, начало ХХ-го века, 18 переворотов в Киеве за каких-то полтора года, сумасшедшая одиссея с отступающей деникинской армией… Как все повторяется, преломившись через годы и расстояния, и в моей скромной судьбе: Киев, ночной подслеповатый поезд с дико трясущимися на стыках соединительными рукавами между вагонами, Москва, и снова плацкартный вагон, но на сей раз в поезде дальнего следования, через двое суток выбеленный морозом Новосибирск, родина детства, долгожданные мир и покой… А спустя какое-то время — опять поезда и вокзалы, пустынные полночные полустанки, бесконечные поля и перелески за пыльным вагонным окном… И снова Москва, столица нашей большой и малой, белой и красной, неприглядной и несказанно прекрасной родины. Москва!.. Ах и ох!
И в точности как молодой Булгаков, на бегу и лету сменивший лекарский стетоскоп на перо и бумагу, я пробегал в свое время несколько месяцев по Москве, по редакциям ее, всяческим официальным конторам и учреждениям в поисках места, работы, приюта и утешения. Впереди еще предстояли мне долгие мытарства по миграционным и иным государственным службам для окончательного, на законных основаниях, утверждения на новом месте пребывания. Но главное было — побыстрее определиться с заработком, а значит, найти как можно быстрее ну хоть какую-нибудь работу, хотя бы что-то, какой-то элементарный заработок на каждый день, на первое хотя бы время. 
Мой однокашник по военному училищу, друг юности Андрюха Барабанщиков спросил как-то, еще в феврале, через неделю или полторы после моего приезда в первопрестольную: «Деньги-то у тебя есть?» — И я бодро ответил: «Конечно, денег хватает. Целых три с половиной тысячи!» И друг мой старинный, задушевный, который всячески поддерживал меня на всех этапах моей непростой одиссеи, как-то странно взглянул тогда на меня… А спустя неделю или две после этого разговора ссудил мне довольно приличную по моим тогдашним представлениям сумму денег — кругленькую! — «На первое время, чтоб не пропал!» — похлопал он меня снисходительно по плечу. Добрый мой московский ангел Андрюшик, на Арбате родившийся, на Басманной крестившийся — чтоб я (мы с любимой и сыном нашим младшеньким!) делал без тебя?  И он же, к слову, глядя на мои бесплодные в основном метания по известным редакциям, сказал однажды при очередной нашей встрече: «Ну чего ты ломишься в самые рейтинговые газеты? Сходи в «Гудок», ты же из родственной ему киевской газеты, тебя должны взять!» И да, когда уж стало совсем худо и, сказать по правде, совсем уж скукожилась и иссякла последняя надежда устроиться «про профилю» в какую-нибудь, пускай и самую захудалую, редакцию я, собираясь уж от безысходности идти наниматься в разнорабочие или ночные сторожа, все же по совету моего друга позвонил в «Гудок» и напросился на встречу. И что вы думаете — нашлись-таки люди, которые знали всех моих киевских коллег, всю почти корреспондентскую нашу разветвленную сеть с корпунктами по всем областным центрам и крупным железнодорожным узлам, которая и создавалась когда-то именно под руководством «Гудка» и ему еще долгое время служила и подчинялась. Словом, настал наконец как награда за все мои долгие мучения и бесплодные мытарства по столице тот светлый, победный день, который я так отчаянно и самоотверженно приближал.  И было это, как сейчас помню, пятого мая — первый (или второй!) рабочий день в стране после Первомая. И я, сияющий весь, как  «новая копейка», не иначе, чисто выбритый, в отутюженном костюме и в свежей рубашке со стоячим воротничком следовал на работу — первый раз в Москве. Ах, какое же, если б вы знали, это было счастье. И впрямь ведь — настоящий праздник! Я вышел из метро на Комсомольской площади, аккурат перед Ярославским вокзалом и по тщательно отработанному и выверенному накануне до минуты плану стал на автобусной остановке дожидаться нужного мне автобуса, следующего до площади «Разгуляй», где и располагалась редакция «Гудка». Четыре или даже пять остановок отделяли меня от редакции легендарной газеты, где в свое время перебивались и Булгаков, и Паустовский, и Ильф с Петровым, и много кто еще. Проанализировав все варианты, я решил, что от площади трех вокзалов до редакции нужно обязательно ехать на автобусе. Хотя, как оказалось впоследствии, пешком от Казанского вокзала до этого самого Разгуляя было пройти по времени не больше 15 минут. Но кто ж тогда мог знать об этом — все-таки Москва,  огромные расстояния!.. Так что я смиренно дожидался своего автобуса. А его почему-то все не было и не было: пять минут, десять… Я уже начал было тревожно посматривать на часы. Но вот наконец вдали на проспекте появился нужный мне автобус за номером сорок — даже не доставая очков, я почувствовал всей плотью, что это именно он. И успокоился, и присел даже на лавочку с краю, под сенью стеклянного павильона, обклеенного в преддверии 70-летия  Победы плакатами соответствующего содержания. Прямо перед моим носом на боковой стенке павильона наши воины-победители в  ходе триумфального парада победы на Красной площади в июне 1945 г. бросают гитлеровские знамена к стенам Кремля. А на другой фотографии восторженная публика: женщины, дети, мужчины в штатском восторженно приветствуют участников парада, машут им руками и букетами цветов… В общем, все знакомые с детства сюжеты... И тут, откуда ни возьмись, на остановке появляется… Трудно сказать женщина, хотя это была именно женщина, и, судя по гладкости кожи на лице (про цвет ее лучше не будем), достаточно молодая, лет сорока с хвостиком не больше. Словом, появляется передо мной этакое чудо в грязном засаленном плаще некогда бежевого цвета  с огромной клетчатой сумкой, набитой каким-то хламом и мусором, и с характерным запашком. Бомжиха, натурально! — как, верно, съязвил бы в таком случае упоминаемый уж здесь  Михаил Булгаков, долгое время, к слову, пока не стал известным литератором, перебивавшийся в Москве по редакциям фельетонами на злобу дня, в том числе и в «Гудке».  Я же от неожиданности вскочил на ноги, как пионер, не иначе, и на всякий случай отошел на несколько шагов от неожиданного этого «явления» на безопасное, так сказать, расстояние (О, это невозможное амбре, от которого никуда нельзя спрятаться. Хоть противогаз надевай!). Но чудо это в перьях двинулось  вслед за мной.  «О Боже, боже!» — мысленно возопил я, краем глаза наблюдая, как плавно и отчего-то очень-очень медленно, как при замедленных сьемках, но все-таки подъезжает к остановке нужный мне — спасительный сороковой автобус. А женщина та, что в перьях, вдруг замерла в двух каких-то метрах всего от меня и, ткнув грязным пальцем в фотографию под стеклом, на которой молодая женщина в изящной серой шляпке и стильном приталенном платье по моде 50-х годов влюбленно, снизу вверх, смотрела на статного офицера-фронтовика с рядами орденов и медалей на парадном кителе, обхватив его сбоку обеими руками, — с укоризной   проговорила: «Вот вам всем жалко    каких-то пятидесяти рублей, а это, между прочим, я!» И для пущей убедительности снова с силой несколько раз ткнула пальцем прямо в лицо бедной женщине на архивной фотографии. Обалдев от такого неожиданного поворота, я бойко запрыгнул в распахнувшиеся прямо перед моим носом автобусные двери и выдохнул облегченно, как только они захлопнулись у меня за спиной. 
Отчего-то вспомнилась эта заурядная, в общем-то, для нашей жизни картинка, и как раз в первые числа мая. Отдать должное той опустившейся московской побирушке — не обделена она в известной степени была, как думается, здоровым чувством юмора, и артистизмом, и находчивостью. Интересно, жива ли? Надеюсь, что жива. Хотя кто знает. Все-таки уже больше десяти лет минуло с того запомнившегося эпизода у Ярославского вокзала — в первый мой рабочий день на новом месте, в Москве.