Сергей ЕВСЕЕВ

Рябина от ягод пунцова,
Пролесок ветрами продут,
На родине коли Рубцова
Дожди затяжные идут.
Николай Старшинов
Как только увидел памятник Николаю Рубцову на его родине в Вологде, глядящий с возвышенности на реку Вологду, тотчас же пронзила молнией мысль: как же он похож на памятник другому поэту, философу и страннику Григорию Cковороде, установленный в далеком от Вологды Киеве, на Контрактовой  площади. Только  поэт и скиталец из нашего, ушедшего уже в прошлое бурного XX века изображен в пальто и с чемоданчиком, а его предшественник Cковорода — в хламиде, с посохом и  котомкой за плечами,  как и положено страннику. Понятное дело — отличаются они и лицами, и прическами и взглядом: у одного — смиренный, хоть и с искринкой, у другого — по-комсомольски дерзкий, хотя и с тенью усталости и разочарования. А так в целом по общему образу и духу, особенно глядя издалека — почти и не отличить. Только певец из XX века смотрит при этом на «пустой» Андреевский храм на реке Вологде, а Cковорода — на Киево-Братский монастырь, за которым   раскинулся во всю свою мощь летописный батюшка-Днепр. А знаменитый Андреевский собор на Старокиевской горе, откуда по преданию апостол Андрей Первозданный, окинув взглядом местность, изрек свое знаменитое пророчество: «На этих горах воссияет благодать Божия, будет город великий, и воздвигнет Бог много церквей», возвышается у него за спиной, уперевшись в небо пятью своими изящными дланями-куполами. Этих людей разделяют во времени два столетия. А как много общих черт и деталей можно проследить в их судьбах: оба вечно гонимые судьбой неприкаянные странники — вечные странники по родной земле в поисках покоя, света и Бога. У одного на могиле в качестве эпитафии высечены знаменитые слова: «Мир ловил меня, но не поймал». А другой незадолго до своей трагической и нелепой кончины написал: «Я умру в крещенские морозы, я умру, когда трещат березы». В своих вечных странствиях и скитаниях по земле, каждый в своем краю, они искали вроде бы разное: один истины и благодати, другой — красоты, покоя и, наверное, любви. А, получается, что по сути одно и то же: Бога! Только один уже при жизни познал его в своем сердце, о чем и поведал миру в своих знаменитых философски-поэтических «песнях». Другой же только лишь подбирался к нему — через бесконечные красоту и грусть родного северного края. И временами в своих стихах-прозрениях подходил  к Нему, кажется, так близко, насколько только возможно земному, насквозь грешному человеку.
Тихая моя родина!
Ивы, река, соловьи…
Мать моя здесь похоронена 
В детские годы мои.
Где тут погост? Вы не видели?
Сам я найти не могу. 
Тихо ответили жители:
«Это на том берегу».
Тихо ответили жители, 
Тихо проехал обоз.
Купол церковной обители 
Яркой травою зарос…
…Школа моя деревянная!..
Время придет уезжать — 
Речка за мною туманная
Будет бежать и бежать.
С каждой избою и тучею,
С громом, готовым упасть,
Чувствую самую жгучую,
Самую смертную связь.
Да, один, которого назвали первым русским философом, бежал света, суеты,  а  на склоне жизни — людей, находя умиротворение, гармонию и, возможно, наивысшее счастье в одиночестве, в священных мгновениях озарений, соединения душою своею с Богом, извлекая из этого  дивные откровения, излитые на бумаге, Другой, причисленный к великим русским поэтам XX века и продолжателям традиции «тихой лирики» на Руси, напротив, стремился, как ночной мотылек, к свету, к людям, к  их шумным и хмельным компаниям, к песням с плясками, словом, к жизни людской во всех ее проявлениях, отчего и сменил множество профессий, как принято считать, романтических: кочегара, матроса, разнорабочего, пока не ощутил в себе дивный дар стихосложения: складывать простые и привычные всем слова в завораживающие стихи и песни. Многие из его стихов, как и у его кумира Есенина, легко, будто сами собой, ложатся на ноты, превращаясь в песни… Да — тянулся к дорожным мерцающим огонькам, к свету и людям. Но был отовсюду гоним — его часто не понимали и не принимали при жизни, в том числе и на «тихой его родине», среди земляков.
Сковорода, словно монах, чурался женщин, бежал от них, скрываясь в тумане и паутине своих дорог от соблазнов мира, от земной любви, стремясь при этом к любви, исходящей от небес и от самого Бога. Однако и люди его тоже любили — как мудрого и дельного советчика не только в делах духовных, но и житейских. Рубцов же, наоборот, тянулся   к женщинам, к земной, понятной, спасительной любви женской, сродни материнской (ведь он так рано лишился матери, и вообще всех близких), в результате которой появляется новая жизнь, наивысшее чудо на земле — дети. Но от руки женщины в итоге он и погиб. И, надо полагать, не от той единственной, которую интуитивно ищет всякий земной человек, ради которой совершаются безрассудные поступки, настоящие подвиги, которой посвящаются лучшие стихи и песни, а так… случайной, нелюбимой, а оттого мучимой им, если не сказать истязаемой. И оба явно мучились этой  бесплодной связью…  Так и завис в результате бедолага Коля Рубцов где-то на пути к настоящей любви и свету, на пути к Богу, между землей и небом, уйдя в вечность  нераскаянным, непонятым, осмеянным и по сути растоптанным людьми. И при всём этом он обладал столь необыкновенным даром: так непринужденно и ярко, словно золотыми нитями, вплетать этот недосягаемый и непостижимый свет небесный в свои простые, незатейливые, на первый взгляд, строки: 
В горнице моей светло.
Это от ночной звезды.
Матушка возьмет ведро,
Молча принесет воды…
Красные цветы мои 
В садике завяли все.
Лодка на речной мели
Скоро догниет совсем…
 
И впрямь ведь   божественный свет льется буквально из каждой его поэтической строки. А значит, в слове его есть-есть Бог, значит, как и должно быть, как завещано всякому «мастеру слова» — оно от Бога. Вот почему рубцовская поэзия всегда была столь мила людям, так легко  входила в их души, в отличие от самого автора ее, который, на удивление, при жизни был не принят, отторгнут обществом и всюду (за редким исключением) гоним. И потому так отчаянно хочется верить, что Господь быстро прибрал его к себе после ужасной кончины поэта, одним махом отпустив ему все его «смертные» грехи, как отпускал их в свое время самым последним грешникам: разбойникам, мытарям и блудницам… 
Ах, как хочется верить в это! Ведь, несмотря на то, что уж шагает вовсю по земле грустная осень и что на «родине коли Рубцова дожди затяжные идут», над Ферапонтовой обителью сквозь толщи серых дождевых туч все равно время от времени пробиваются жизнетворные солнечные нити-лучи, словно соединяя навеки земное и небесное, озаряя весь этот неприкаянно-печальный край и даря надежду на жизнь, непрекращающуюся  — вечную…
А с монастырских соборов, глянь, постепенно снимают леса, открывая золотые купола навстречу этому вечному свету. А в результате и впрямь ведь, как  в старом-престаром твоем стихе: «В куполах их фонтаны света!», несмотря на унылую осеннюю непогодь, неустройство и распутицу. И словно бы незримо рассыпавшуюся, подобно крупе у нерасторопной хозяйки — грусть. Да, грусть-кручину, как писал Есенин: «О всех тех дурашливых, юных, что сгубили свою жизнь сгоряча…» 
Примечательно, что одно из последних стихотворений Николая Рубцова посвящено  деревне Ферапонтово с одноименным ее монастырем:
…Неподвижно стояли деревья,
И ромашки белели во мгле,
И казалась мне эта деревня
Чем-то самым святым на земле.