В очередную годовщину со дня рождения Сергея Есенина ты, в тысячный раз открывая наугад сборник поэзии любимого с юности поэта, снова поражаешься, как легко и гармонично ложатся его стихи на душу и начинают звучать в ней, подобно жаворонку в весеннем голубом и безмятежном небе. Или — незримыми бесчисленными колокольчиками, чей едва различимый малиновый звон разлился над родным раздольем, над полями, лесами, реками ранним июньским утром и постепенно начинает резонировать со звоном твоей собственной души, набирая все большую силу и мощь и сливаясь в конце концов с мощным, жизнеутверждающим колокольным благовестом, обрушившимся со старой колокольни где-то на краю села и зовущим к святым таинственным ликам в мерцании свеч и молитве, к покаянию, к Богу…
Да, есенинские простые, незамысловатые строки легко и свободно входят в твою душу и начинают жить в ней самостоятельной жизнью, звуча непрекращающейся тихой песней, подобной дуновению ветерка в летнем, полном золота и света поле, и резонировать, затрагивая самые глубинные, потаенные струны твоей души. И это впечатление, это чувство отнюдь не субъективно — оно подтверждается сотнями, тысячами и сотнями тысяч людских голосов. И это само по себе удивительно и чудесно. Так рождается народная песня, народная поэзия и в целом — искусство народное. А это — на все времена.
Благозвучны и вполне ложатся на музыку (что и сделано уже отчасти) и стихи другого великого поэта XX века Бориса Пастернака. И когда-то, молодым и самоуверенным, я назвал его повзрослевшим Есениным. И, увы, в корне ошибался. Ну, прежде всего потому, что это поэты, собственно, одного поколения, а значит, взраставшие и укреплявшиеся в своих талантах плюс-минус в одни и те же времена, в начале бурного XX века. Но при этом вышедшие совершенно из разных сред. Один из крестьянской «золотой избы», из нив бескрайних и полей золотых рязанских, оставшийся до конца дней своих преданным той самой избе и всему, что ее окружало. Другой — из семьи рафинированно-утонченных московских интеллигентов, росший и формировавшийся на лучших произведениях и достижениях мирового искусства, так сказать, «среди миров, в мерцании светил» — и это наложило отпечаток на все его творчество, начиная с самых первых проб пера в поэзии, и до последней строки. И эти миры подчас столь сложны и многообразны, с оттенками и ответвлениями, полутенями и подтекстами, что неподготовленному читателю не так просто бывает разобраться в смыслах пульсирующих строк пастернаковских, особенно из сборников раннего его периода творчества, настолько они, ярко переливающиеся драгоценными гранями своими, — многосложны, переполнены образами и смыслами, цветисты и плещуще-разнообразны. Заметим, что от этой искристой сложности поэт к концу жизни приходит к пушкинской почти прозрачности и видимой простоте строки. Но что уж точно объединяет этих столь разных по всем статьям поэтов, однажды даже сошедшихся в кулачной схватке в московской подворотне, каждый за свою правду, так это то, что у обоих в строках бьется живое чувство, подчас переплескивая через края и горизонты. И с этим — нет, не поспоришь. Волнами, по синусоиде, перетекают они и у одного, и у другого от вскипающих и плещущих яркими образами строк в тихую, негромкой песней журчащую ворожбу сокровенных чувств: «Дорогая, сядем рядом, поглядим в глаза друг другу», «Никого не будет в доме, кроме сумерек…» и т.д. и т.п. И все это колдовство, дивная ворожба слов и чувств, и впрямь завораживает, уводя за собой в дальние дали одного и в чудесные разноцветные миры другого, переплетая и смешивая их между собой и создавая подчас иллюзию, что все это вышло из-под одного пера. Но, увы, это лишь иллюзия. Если и пересекаются миры этих столь разных и даже чуждых отчасти поэтов — то только в самых высших, надмирных, божественных сферах. Только у первого вера природная, исконная, от предков и родной земли исходящая, впитанная с молоком матери, словом, коренная, крестьянская, от которой он на протяжении всей своей жизни, как прогрессивный «гражданин земли» начала бурного XX века, пытался тщетно освободиться, придя в итоге к исходному: «Положите меня в русской рубашке пред иконами умирать…». Другой, напротив, от «прогрессивного» отрицания в начале пути через философию искусства и весь свой богатый жизненный опыт приходит в конце концов к сознательной и крепкой вере во Всевышнего: «Если только можно, Авва Отче, чашу эту мимо пронеси!..». И далее — следует весь гамлетовский цикл из тетради доктора Живаго.
…И почему-то принято считать, что поэзия Иосифа Бродского, чьи стихи зазвучали в полную силу в начале 60-х годов с началом легендарной хрущевской оттепели, сложна для восприятия и понимания, подчас требует трактовки и расшифровки. Между тем, поэт, ставший прямым наследником и продолжателем музы серебряного века, получивший благословение от негласной императрицы поэтов этой плеяды Анны Ахматовой, по ясности и почти родниковой прозрачности своих первых стихотворений, как, например, «Пилигримы» или знаменитое «В деревне Бог живет…», не на пядь не уступает есенинской лирике. Но по мере вхождения в силу, овладения мастерством и укрепления лиры и руки, ее музыку передающей бумаге, — да, стихи его начинают обрастать несколько непривычными сравнениями, оборотами, ассоциациями, уводящими в свои неведомые, загадочные миры. Но при этом его завораживающие элегии, включая медово-тягучий «Петербургский роман» или тот же «Рождественский романс», разве они не чисты и прозрачны, как звонкая апрельская капель в старых кварталах Петербурга, взрастивших столь яркого поэта. И не одного только, а целую плеяду поэтов-шестидесятников. К слову, о Рождестве! Бродский с раннего, считай, юношеского, возраста, вдохновившись, по собственному признанию, живаговским циклом Пастернака, каждый год почти выдавал на-гора по стихотворению, посвященному Рождеству. И в каждом из них, несмотря на классическое баховское звучание органных труб, все та же прозрачность — конечно, уже не есенинская, но вполне поздне-пастернаковская, насыщенная красками, оттенками и смыслами. Ну, а любовный свой цикл, роман в стихах, писавшийся фактически на протяжении всей жизни, посвященный Марине (Марианне) Басмановой, матери его первенца, он и вовсе венчает, по сути, «Письмом женщине», если проводить параллели с Есениным: «Я вышел из дому сегодня поздно вечером». По крайней мере, в нем явственно звучат те же самые трагические ноты, правда, в ритме, скорее, джазового блюза, чем ностальгического есенинского осеннего вальса Бостон. И в них нет, как у Есенина, прямого словесного раскаяния перед оставленной возлюбленной — оно тщательно завуалировано под холодно-отстраненный джазовый мотив шестидесятых годов прошлого века. Но оттого звучит не менее пронзительно и драматично, пробирая, что называется, до самых печёнок. И невыразимая боль слышится в завершающем минорном аккорде его: «Я курю в темноте и вдыхаю гнилье отлива» — не иначе как на поминках. Ну да, на поминках по первой любви, самой главной в жизни, обжигающе яркой, единственной, оставшейся навсегда в другом мире, куда возврата нет, за толстыми и равнодушными водами океана. Да, это прощальное письмо женщине от Иосифа Бродского — маститого уже на то время поэта с мировым именем.
И уж совсем минорный аккорд с густым замесом фирменной от Бродского заумью в итоговом его стихотворении «Август», датированном январем 1996 г., в который поэт покинул сей мир:
Маленькие города, где вам не скажут правду.
Да и зачем вам она, ведь все равно — вчера.
Вязы шуршат за окном, поддакивая ландшафту,
Известному только поезду. Где-то гудит пчела.
Сделав себе карьеру из перепутья, витязь
Сам теперь светофор; плюс, впереди — река,
И разница между зеркалом, в которое вы глядитесь,
И теми, кто вас не помнит, тоже невелика…
И кто бы что ни говорил, образ все той же Марины-Марианны Басмановой снова встает сияющим ликом над видимой (но только лишь на первый взгляд) белибердой этих строк. Над символическим этим вечным перепутьем, из которого витязь, будучи определенно лирическим героем приведенного стихотворения, делает свою многотрудную поэтическую карьеру, которое он берет за точку отсчета в своем блистательном жизненном пути.
Запертые в жару, ставни увиты сплетнею
Или просто плющом, чтоб не попасть впросак.
Загорелый подросток, вбежавший в переднюю,
У вас отбирает будущее, стоя в одних трусах.
Поэтому долго смеркается. Вечер обычно отлит
В форму вокзальной площади, со статуей и т.п.,
Где взгляд, в котором читается «Будь ты проклят»,
Прямо пропорционален отсутствующей толпе.
Да, местами замысловато. Но вместе с тем — все ведь понятно, если не сказать — ясно до предела. Для посвященных, естественно, то есть для тех, кто за словом способен разглядеть образ и смысл. И, признаться, куда проще, чем тот же «Черный человек» у Есенина. Или, положим, «Я вздрагивал, я загорался и гас» у Пастернака.
Во всяком случае, никто из трех названных поэтов никого не собирался этими своими творениями удивлять, тем более — шокировать. Просто, следовали каждый за своей музой. Или она для русских поэтов все-таки одна на всех, начиная еще с Ломоносова–Державина–Пушкина?! Но это уже совершенно другая тема.
И — да, все трое из приведенных здесь поэтов в своем творчестве столь ярки, самобытны и свежи, каждый по-своему и каждый, как говорят о спортсменах, на своем поле, что определенно заслуживают удивления, восхищения и любви не только своих современников, но и многих поколений потомков. И поток их поклонников со временем, к счастью, как показывают опросы, не иссякает. Потому что все они со своим творчеством, как уже было сказано, от одного древа и корня: великой русской литературы. И потому со временем они не столько удивляют своих преданных читателей и почитателей, сколько завораживают.
Ну а на современном этапе, как следует из одного из обзоров по следам очередной пышной книжной ярмарки в столице, книга, чтобы быть востребованной, должна в первую очередь удивлять, если не поражать, а лучше — шокировать. И неважно чем — оформлением, иллюстрациями, характером контента, а лучше всем в совокупности. И, надо сказать, в этом русле авторы и издатели теперь достигают невероятного мастерства и изобретательности, превращаясь из книжников в каких-то фокусников и эквилибристов, что, конечно, подчас удивляет, если не сказать, ошеломляют. А что до сути, формы и содержания самих произведений или, как сейчас принято выражаться, «текстов», то и они порой и впрямь не то удивляют, не то шокируют, даже если выходят из-под пера известных и всеми уважаемых авторов.
Наткнулся недавно на юбилейную подборку стихов известного казахского поэта, долгое время сотрудничавшего с ведущими московскими литературными изданиями, в «Литературной газете» и, что называется, вошел в некоторый ступор, тщетно пытаясь из изысканно вьющихся строк автора вычленить хоть какой-нибудь смысл или хотя бы связь между ними:
Мы росли, как трава во дворе
И дворянского прочего сбора.
Дар по яблоку нам в сентябре
И по пятницам в календаре,
По прописке мы ждали повтора.
Но судьба вышла вне приговора…
И так дальше все в том же завораживающе-дурманящем духе. Предположил сначала, что стихи эти изначально написаны на казахском, но нет, оказалось — на русском языке! Согласимся, что «Август» Бродского по сравнению с этим — просто родниково прозрачен, ясен и понятен во всем многообразии и сложности его образов. Да, от таких многоцветия и сложности уж не до удивления — подчас просто заходишь в тупик. А может, ларчик-то просто открывался: может быть, автор, ведомый вдохновением, сам запутался в словах и смыслах и вряд ли сможет нам расшифровать внятно свои изящные письмена. И пояснить самое простое, например, как заоконный карагач может отслужить героям трапезу. Это как панихиду, что ли, или другого рода службу в православном храме? Боюсь, что, скорее всего, так и есть. И здесь отчего-то вспоминаются знаменитые слова поэта и сценариста из славных 60-х годов нашего незабвенного XX столетия Геннадия Шпаликова: «Руcскому поэту просто неприлично жить больше 37 лет». Звучит, согласимся, несколько радикально, прямо как приговор. Тем более что многие из наших поэтических кумиров и светочей, да как те же Пастернак и Бродский, дожили до седин. Да и «наше всё» Александр Сергеевич Пушкин определенно не собирался умирать в 37 лет, и это явно следует из его рукописей и дневников, где поэт строил «планов громадье» на многие годы вперед.
Но все же, все же — что-то в этих шпаликовских словах определенно есть, о чем стоит задуматься. Ну, например, о том, смею предположить, что настоящая муза, способная завораживать, пробуждать чувства и увлекать за собой, дается лишь молодым и дерзким. А потом остаются лишь привычка и мастерство. Но с другой стороны, многие (к чему и призывал в свое время Пастернак) способны оставаться юнцами, да что там — детьми, до глубоких седин. И это — факт. И счастье, если они при этом — поэты! Каждый в своей сфере — ведь и слесарь, и столяр могут быть настоящими поэтами в своем деле.
Но в завершение на всякий случай все же оговоримся: оставаться до седин ребенком и «впасть в детство» — это, как говорили когда-то в русской Одессе, две большие разницы.
И эту жизнеутверждающую сентенцию пришпилим к доске объявлений в старом дворике нашего детства строками
из того же Бахытжана Канапьянова (Жана Бахыта):
И квартала массивная дверь
Отпускала со скрипом на волю.
Ты по ней свои жизни проверь,
Вспомни все, и все это доверь
На свою непрожитую долю.
И тобою надкусанный плод
Поведет за собой вдоль арыка.
Нашей памяти зерна вернет
К тем садам, где мой город встает
С перебором годов по тасбиху.
Да, здесь тоже есть маленькие шероховатости, но финальные строки про арык и перебор годов по тасбиху сторицей покрывают собою все остальное и по-настоящему накрывают с головой чувствами и музыкой, в них сквозящими. И в строках этих, как видим, все предельно ясно и понятно. А то, что было недопонято или недорасшифровано ранее, что ж, спишем этот грех на собственный уж далеко не юношеский возраст.
Тем более что на смену живым поэтам (вспомним незабвенное пастернаковское: «Быть живым, живым и только, живым и только — до конца!..»), способным ошибаться, сбиваться с ритма, оступаться и раскаиваться за это, уже вовсю стучатся вездесущие «цифра» и искусственный интеллект, где все будет чисто и гладко, без ошибок, сбоев, двусмысленностей и шероховатостей, то есть, что называется, без сучка и задоринки. Но при этом — и без живого чувства, а значит, без души. А без этого поэзия, как и вообще любое творчество — не-воз-мож-ны! А это значит, что же, как сказал еще один известный поэт-шестидесятник Борис Чичибабин: «Поэты вымерли, как туры, и больше нет литературы»?!
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.