Жидков, или о смысле дивных роз, киселе и переживаниях одной человеческой души (ч.1- ч.3)

Бердников Алексей

СОДЕРЖАНИЕ
Ностальгия по совершенному человечеству (Н.Новиков)
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Преславная, прекрасная статуя!?
Жидков
И в строчках вечной будет чистота
Антиканон
Бедная тварь
Чума
В эвакуации
296 иверень Франческо Петрарки
Возмездие
Авва Мария
Мраморный муж
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Я напишу в Вашу честь хорал
Я напишу в Вашу честь хорал
В Хлебном переулке
Кощунственный недоросль
В Хомутовском тупике
Из Хомутовского -- в Хлебный
Мои увеселения
Семейный совет
Продолжение предыдущей
Дяденька Верховный
Заключительная
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Канон
Голос первый. Изболевшая моя душа
Голос второй. Хорошее расположенье духа меня не покидает никогда
Голос третий. Мы крест Ваш до последу
Голос четвертый. Мои записи по настроению

НОСТАЛЬГИЯ ПО СОВЕРШЕННОМУ ЧЕЛОВЕЧЕСТВУ
"Жидков" компактен, несмотря на свои тысячи строк, именно благодаря удивительной композиции, хитроумно небрежной. Это пять рассказов о разном либо о том же -- но всякий раз под новым углом зрения, всегда в ином ключе, и это разное то как бы погружено в безвоздушное пространство, то в серебристый или лазоревый воздух. Иногда предметы видишь как бы сквозь толщу воды: приближенными, громадными, расплывчатыми. Один ли сюжет в "Жидкове"? Очевидно, что не один и не два, но, по крайней мере, четыре, -- несводимые только к фабульной игре -- четыре романа в романе.
Это роман маленького мальчика и его, кажется, не вполне еще взрослого отца, которого мальчик тщательно и безнадежно разыскивает и наконец находит, то есть реконструирует в своих печальных, полных красок и запахов снах, обретает чтобы... дать упокоение любимому праху "в мозгу... в сей сводчатой могиле", подобно знаменитому аристофановскому жаворонку.
Это роман юноши и его возлюбленной, которых "носит" по старым московским дворам, дабы дуэтом а капелла исполнять псалмы собственного сочинения о Тетушке, Сталине, Сократе и еще Бог знает о ком, непрошенные и невозмутимые, как самое Хорал.
Это роман молодого человека и его попутчицы, роман трагический, ибо эта смерть не несет просветления.
Наконец -- это роман господствующей над местностью "Жидкова" фигуры Сократа, который, словно чудовищная Харибда, поглощает в гигантском водовороте все то, что течет во времени "Жидкова".
И после всего -- это роман автора с языком, ибо все что есть в "Жидкове" -- это "действительно сумнительный язык" его творца.
"Жидков" не является сатирой нравов, всего менее фельетоном и, конечно же, никаким "романом в стихах". Но и, разумеется же, не роман в прозе. Просто роман. Роман ли?
Посмотрим, что происходит с его, если не персонажами, то лицами в течение всего романного (повествовательного ли?) времени. Изменчивые, как Протей, внутри себя, -- они мало меняются во времени. Они как бы застыли (но только именно как бы) раз и навсегда в свойственном им чине: выше всех Тетушка, затем Отец и Мать, ниже, в Преисподней, -- немцы, лагерное начальство, Алкивиадоград, Платоновполис, Критийбург действительности, те дворы, где на трубе не играют.
С кем же они общаются, эти лики неканонизированных святых? Ответить на этот вопрос -- означает хотя бы отчасти осветить типологию романа, его темное генеалогическое древо. Собеседниками лиц (или ликов) являются: Бог (и тогда диалог претворяется в псалом), "старшой" по клану или по мудрости (и тогда это ода). Женщина воет по усопшему или юноша обращается с высокими торжественными словами к возлюбленной, почтившей его визитом, -- и тогда это плач или мадригал. Или Хорал. И над всем -- неким божеством, чарующим и страшным, царит полуденное светило диалога.
Диалог-беседа двух или большего числа лиц, что может быть древнее, несомненнее, истиннее этого? А между тем -- нет ничего сомнительнее диалога в стихах, по крайней мере, для любителей чистой лирики. Пожелаем им ясности духа в следовании этим новым для них путем опыта. И еще: да не смутит их в дороге обилие сонетных построений: венков, корон, инвенций, фуг -- этих длительных силовых полей, грозящих то и дело выбросить потерявшего ориентир звездоплавателя из накатанной веками траектории.
Поистине, мир наш все еще полон парадоксов, и не стоило бы простонародной публике форума удивляться тому, что "в святилище родит Христа Мадлен, Мари же в капище и служит блуду". Сократ считает своей задачей раскачать жернов, а "облегчать роды" лучше него смогут другие. И сегодня, как две с лишком тысячи лет назад, Сократ остается Великим Непознанным, выстраивая перед "пораженным Божьим чудом созерцателем" во мгновение ока то заоблачный город, то целую цивилизацию, в которой мы не напрягаемся чтобы узнать нашу. Зачем бы это? Но вещный мир, как никогда, роскошен. Вспомните его зверинец или гербарий, или камни -- у вас захватит дух. Или его же экстерьеры: все эти мосты, стогны, мраморы, холмы, энкаустики и так далее, и тому подобное. Для чего они? Иногда (довольно часто) это не сам он всего наговорит, а толково спровоцированный им собеседник течет сам по нужному ему руслу. Как все это, должно быть, в конце концов стыдно, либо тягостно испытуемому! Но пожелаем же ему (если только он сам этого хочет) испить до конца чашу, пока Сократ, невзирая на посулы и угрозы, слоняется по площадям и, отвлекая людей от их прямого дела "строить на песке и пыли", нудит, что есть над головой галактики и облака и что наилучший способ доказать свою необходимость жизни -- с уважением относиться к смерти.
Ник. Новиков
ноябрь 1978 г.

Когда бы даме в ум пришло процвести
Разумством, вежеством и чистотой, -
Пусть ненавистницы пьет взоры той,
Что Тетушкой моей слывет в сем месте.
Приобретет и честь, и благочестье,
Облагородит прелесть простотой,
Равно познает, где ей путь прямой
В желательное райское поместье.
Слог, коий речь ничья не повторит,
Молчанье красное, обычай честный -
Преймет, когда прилежна и умильна.
Но беспредельный блеск, что нас слепит -
Чрез то ей не занять: сей огнь небесный
Вручает рок, а ревность тут -- бессильна!
КАК БУДТО ПЕТРАРКА
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Преславная, прекрасная статуя!?
Преславная, прекрасная статуя!
Мой барин Дон Гуан покорно просит
Пожаловать...
А.С.ПУШКИН "КАМЕННЫЙ ГОСТЬ"
ЖИДКОВ
О, грусть России железнодорожной
С полудремотной песнью колеса,
Снегами полустанков и острожной
Тоской! Зато как сини небеса!
Как погружает душу в сон тревожный
Таежных веток хрупкая краса!
И часто в белом, голубом, зеленом
Жидков дремал в скупом тепле вагонном.
Как грустно поезда кричат зимой!
Как струны, стонут стынущие рельсы,
И там, где кипятков пролился зной,
На стеклах расцветают эдельвейсы.
Вокзал стоит от воздуха хмельной.
Звонок томителен. Снегов завесы
Поплыли, весь вагон в пазах запел,
И кто-то там в купе вошел и сел.
То женщина. Она в мехах пахучих
С мороза. Что за свежесть крепких щек!
Разделась, села у окна. Попутчик
Глядит, как бровь черна, как лоб высок.
Раскрыла книгу... Только бы без штучек...
-- Вы едете далеко? -- На Восток...
-- Издалека? -- в глазах ее сердечность.
Он отвечает ей, что едет вечность.
Ах, Тетушка всем этим не чета,
Она б сказала: "Вот уже и вечность!"
У этой и улыбка-то не та,
И пуговиц на юбке бесконечность,
Не та и ранка трепетного рта.
Хотя, конечно, в голосе сердечность.
Так тетя говорит, потрогав лоб:
"Возьми тройчатку, у тебя озноб!"
Нет, лучше влезть в себя, захлопнув крышку,
И тут же снова погрузиться в бистр
Свирепых грез, где хочешь -- встретишь мишку,
Где прыщут лисы тучей рыжих искр
И где гадюки бегают вприпрыжку,
Где запах ландышей, суров и быстр,
Бежит по-над водой в июньский вечер -
(Но рифмы нет, пока не скинешь с плеч "р"!)
Жидков входил, садился над рекой
Под праздничным каскадом некой ивы -
У скульптора здесь глина под рукой,
У музыканта ветра переливы.
Мелодии, одна нежней другой,
Стихов и жалоб странные мотивы,
Бог весть откуда западали в мысль,
И он певал их, и тогда неслись,
Как звезды опадающей сирени,
К большому небу в облачном песке
Такие переломчивые пени,
В таком алмазно строгом голоске,
Что сосны, как верблюды, на колени
Приопускались, а плотва в реке
На цыпочки меж пней вздымалась храбро,
Дыханье сняв и растопырив жабры.
А женщина все это отняла...
-- Ну что, упрямец, все сидишь до свету? -
Тут он попятился, она вошла,
Из сумочки достала сигарету,
На стол уселась, ноги подвела
Под нос писавшему анахорету,
Жевала что-то и пила вино,
Наутро дымом выйдя сквозь окно, -
Жена, студеная, как Гималаи.
Ну, он произносил их имена, -
Как обвиненье, медлят, не желая
Уйти из уст, -- и то, пьяней вина,
И то, полынной горечью пылая.
Облагорожена, огорчена
Душа... И имя тихой благостыни,
Сосущее уста песком пустыни...
Их имена врасплох их застают.
Дрожь насурмленных век. Медлят ладони -
Как бы во сне, где призрачен уют.
Бредут в петле томительной погони.
Прически поправляют. Отдают
Привычный долг. И в ладанках ладоней,
Для них не ведомо, от них в тени
Сияют жизней или грез огни.
Он терпит их. Но есть предел терпенью.
Он сердце оковать решает льдом,
И положить предел себе и пенью,
Закрыть глаза, лицо... Каким трудом?
Какой, быть может, данью поглупенью?
Вот так самим собой во мрак сведом,
Где гурий нет, одни лишь "бесы разны",
Он отрешит от полноты соблазны.
Очнулся от своих прозрачных грез
Он только понуждаемый к ответу
На чистый мелодический вопрос, -
Не будет ли он "так сидеть до свету?",
И взгляд с ландшафтов мысли перенес
На чувственное "тут"в минуту эту
И "тут" увидел близко, в двух шагах,
Уж не сидящую, а на ногах, -
Рукою ищущую машинально
Застежку на спине иль фермуар,
Тотчас же скрыпнувшие атонально,
И в потолковой лампочки муар
Рядящуюся, впрочем -- номинально,
Как факты жизни -- в дымку мемуар,
И взгляд, не вынесши подобной пробы,
Он прочь отвел, увы! -- без должной злобы.
Да кто она такая, эта гуль,
Былого образа живая калька
С движеньями непуганных косуль,
С улыбкой маршальской иль сенискалька,
С горячим телом, белым, как июль,
Чтоб ярость он, как будто это галька,
Свою ей кинул, он, который знал
Ее томительный оригинал!
С простым лицом и голосом без грима,
С монашеской повадкою расстриг, -
Она ушла, исчезла струйкой дыма,
Взошла на небеса от дней, от книг
И непостижно, и неумолимо...
Напрасно он взывает к ней на крик:
"Вернитесь!" -- но, действительно, приходят,
Как будто их и там с бумаги сводят.
Но подлиннику вовсе не чета
Та копия, что тут, не узнавая
Его, своей одеждой занята,
Хотя и эта -- женщина живая:
В ней ложью дышит каждая черта,
И кажется, что, искренно зевая,
В расположенье нервном и дурном -
-- Уж эта вечность! -- скажет перед сном.
И В СТРОЧКАХ ВЕЧНОЙ БУДЕТ ЧИСТОТА
Их дни для зренья одного текут,
Ни для кого их стебель смертью смят -
И только розы сладостные ткут
Из смертной неги милый аромат.
Вот так и ты -- ты, юная, чиста,
И в строчках вечной будет чистота.
ШЕКСПИР
Поговорить настали времена
О массе интересного: мотиве
Цен розничных селедки и вина,
О вод приливе или их отливе,
О том, как вредно пить, о пользе сна,
О Богородице и о крапиве,
О соцьялизме в грешной сей земле,
О смысле дивных роз и киселе, -
Так говорил отец, уча сороку,
Попавшуюся в этот лестный плен
Постыдно, без желанья и без проку.
Он мякишем кормил ее с колен,
Размачивая хлеб в портвейне року
Тридцать седьмого, хмурился, согбен,
Поплескивая в кружку то и дело,
Ибо "вода в колодце проржавела".
По специальности отец -- горняк,
Проведший годы под землей без мала,
Любивший птиц, ежей, гадюк, собак
Со всею страстностью оригинала,
Что мать моя, его жена, никак
Не одобряла и не принимала.
"Ты постеснялся бы при мне хотя б
В дом приводить дроздов и разных жаб!"
Он усмехался ей в лицо беззлобно,
Насвистывал "... красавица... постой!"
И приходил гигантский пес, подобно
Эсминцу на мотив его простой.
Таким его я помнил. Я подробно
Любил костюм, так пахнувший листвой,
Что, кажется, пошевели он складкой -
И складка разродится куропаткой.
Таким его я представлял себе
В землянке, со слезой в доске сосновой,
Когда он значил все в моей судьбе.
С глазами круглыми, бритоголовый,
Прислушавшийся к медленной стрельбе,
Все вынесший: и страх, и долг суровый,
Он думал о трудах большой стези,
О танках в старой торфяной грязи, -
Без страха и упрека древний витязь...
А а, что я? Я был его щенок,
Шалевший оттого, что, с ним увидясь,
Мог мячиком крутиться возле ног.
Как вдруг в дверь постучали: Распишитесь! -
И мама грузный приняла мешок.
-- Ого! Центнер свинины, еле вперла! -
Открыла, вскрикнула и сжала горло.
Ну кто ж еще в мешке, как не отец, -
Решал я про себя, -- вон как заляпан!
Сорокам, розам и ежам -- конец!
Не прыгнет, не посодит мать на шкап он. -
Тут из кармана вылез вдруг птенец,
Нагадил на его, отцовский, клапан -
И мать, ах, мать, невинная душа,
Сквозь слез заулыбалась не дыша.
С чего-то вдруг она расхохоталась
И рот свой пальцем тронула слегка,
Как если бы с рассудком расставалась,
Но не рассталась, и, костер смешка
Спеша залить слезами, разрыдалась
У милого, у страшного мешка,
А я, суровый, как одно из дышел,
Обдумывать несчастье в сени вышел.
И стал пинать собаку без помех,
И в уши мне все лезли как угроза -
То дивный бисерный отцовский смех,
То голос вкрадчивый: Смотри, вот роза!
О, этих лепестков чудесный мех
Дарит почище доктора Склероза
Забвенье страждущим! Смотри, смотри! -
Пылает не листок, пожар зари! -
И я смотрел, но ничего не видел,
А слышал только материнский рыд:
Ах, Паша, Паша, ты меня обидел! -
Она визжала: Где теперь зарыт
Кузнечик мой! -- Ну вот, лежи, реви, дел! -
Я зарычал в сенях почти навзрыд:
И чтобы зарычать была причина.
Он у меня отец, у ней -- мужчина...
Отец ни с кем не уживался ввек,
Повсюду заносил веселый норов -
То комиссар никчемный человек,
А то директор шахты туп как боров.
И неповинну голову кнут сек:
Подписки, вычеты из договоров...
И тут он все скрипел, идя на рать:
Ах мать, ведь не хочу я умирать!
За что убьюсь-то? За мою каторгу?
Костьми полягу за собачью цепь?
Сотруднички меня мотнули с торгу,
А сами-т не на фронт, не в тую степь. -
Но думаю, хотя и без восторгу,
Он поднимался с трехлинейкой в цепь
И шел, пока дыхания хватило,
И умереть ему, пожалуй, льстило.
Зане он мер не за зараз, за роз -
В том некая есть разница, поверьте,
Для тех, кто как мишень под пули врос, -
Да, да, высокое в подобной смерти!
Не очень важно -- немец ты иль росс.
И смерть тогда -- что пауза в концерте,
И захлестнувшая тупая боль -
Быть может, лишь тональность си-бемоль.
Мать и отец. Их разговор печален.
-- Ты постарела, милая моя. -
Та смотрит на него, и взор печален.
-- А ты -- все та же звонкая струя!
Ты все такой, хоть зимний двор печален!
А помнишь бабочку? -- Да, жизнь моя,
Она была в тот трудный год как помощь,
И в комнату вошел июль -- ты помнишь?
-- Ну, помню ли? -- А помнишь легкий звон,
Раздавшийся о день, еще не дожит, -
Там билась птица в переплет окон...
Уже уходишь? -- Да! -- Так скоро! Чтожет? -
-- Я только бабочка, -- смеялся он, -
Январская... -- Придешь еще? -- Быть может! -
Он уходил, он говорил: Прощай! -
И выкипал на керосинку чай.
АНТИКАНОН
Мы жили от устава -- за стеной.
Устав к нам сколько ни стучи в квартиру,
А мы к нему в брандмауэр -- ни Боже мой,
Хоть плачь! А он -- фурычь иль агитируй!
Другим легко. Чуть кто-нибудь другой
Тук-тук... а стенка -- шасть -- и в ухо сбирру
Уж шепчет на стульце монастырка:
"А мне Жидков написал с потолка
За шиворот. Примите к йогу меру!"
-- А что, он иог? -- "Иог... мою мать" -- Ну, ну! -
И вот Жидкова за ушко и в шхеру.
Жидков -- ругатель. Чувствуя вину,
Стоит и пальчиком копает серу.
Словесная зуда неймет. Усну
Вот-вот. Натуга страшная. Да, право,
Жидков, он как-то не с руки устава.
Зато наказанного без вины
Пригладит Тетушка, утишит страсти -
Добренька, тихонька. Тетушкины
Малые малости все, комнатности -
И люблю уюты Тетушкины:
Гонят каменности и все напасти, -
И "тихий Господи", и блюдца глаз,
Откуда крошка-слезка пролилась.
Ведь вот Жидкова Ольга -- вся другая:
К нам не пройдет, не напоив калош,
Луча глаза в очки и все ругая
Ругательно: "Собрать, ядрена вошь,
По рваному, пойти нанять бугая,
Чтоб горсоветчика какого в дошш
Здесь утопил! Ох, ломота сустава!"
Но и она не пьет воды с устава.
Ох, мать честная, сколько ж горсовет
Чиков тут надоть утопить по лывам,
Чтобы в домах окрест не гаснул свет
И чтобы в лоб не прыгали углы вам!?
Нам с Тетушкой -- устава вовсе нет:
Нам в баню не ходить, тереть полы вам,
Затрещин не иметь -- нам молоко
Не пить! И без устава нам -- легко!
(Устав: учеба, кол в тетрадке, баня,
Грести с бидоном в лавку, подустав,
Иудушка, Фадеев, Дядя Ваня,
Тычки и нежности. Антиустав:
Сладкая Тетушка купает в ванне,
На завуча с училкой наплевав,
Смотаться в лес. А в Хомутовском -- липки, -
А. И. сооружает вальс на скрипке.)
А Тетушка? -- экономистом служб.
Это она разводит по району
Питомники из карликовых луж
И гололедицу -- в пандан сезону -
И школьников диавольски возбуж
Дает, чтоб пионер -- не по канону! -
Стал хоть в оазис тощих перемен
Законченный враг всяких гигиен -
Не Федор -- нет, но антисанитарий
Федька -- черт, Васька, Гришка и т. п. -
Орясина, весь в тине, кровь на харе -
Позорник, воплощенное ч. п., -
Ильи-пророка и звезды викарий -
Пьющий из луж ворюга -- и вообще -
Бродяга с трупом кошки и вороны...
-- Навоз "Аппассьоната"! -- Нет, законно...
(Я слушал их весьма горячий спор)
-- Нет, "Аппассионата" -- дрянь, из говен... -
-- Как можно сочинять такой позор!
-- На 23-й оплошал Бетховен.
(Я не спеша пересекаю двор,
Кричит А. И.: Антоша, будь любовен,
Как ты к "Аппассьоната"? -- Я? Никак! -
А. И. хохочет, скалит зубы Фрак.)
Но Тетушка им не чета. Мы что ли
Против канона? Нет, избави Бог!
Из дождевалки льем в желтофиоли,
Стучат... не всех пускаем на порог.
Как все, штаны просиживаем в школе.
Вот не как все: опустишь в кипяток
И. М. -- экономиста в сетке с палкой,
И выйдет тетя с лейкой -- дождевалкой!
Она -- огнеупорна, кислото
Упорна, плоть и кровь, антиударна!
Лишь сердце уязвимо. Только кто
Поймет? А обращаются -- бездарно.
И руки Тетушки -- как решето:
Там поцелуй и гвоздь идут попарно -
От маленьких сердечных катастроф
На кашках и желтофиолях -- кровь.
Вот вкратце Тетушкина "виа кручис":
Любила (нечто)... верила (в ничто)...
Кавалергарды... множество их, мучась,
Ей объяснялося в любви... как то:
Мне все равно -
Страдать иль счастьем
наслаждаться...
К страданьям я привык давно -
Мне все равно, мне все равно!
Она: Здесь каждый стих любовью дышит,
А сердце холодно, как лед!
Или: Человеческим стремлениям
В душе развиться не мешай...
С ними ты рожден природою,
Возлелей их, сохрани:
Братством, истиной, свободою -
Называются они...
Народные заступники, соскучась,
В Европу выехали. Но не то,
Однако, Тетушка. Живет оконно,
Цветочно, комнатно... возле канона.
Не то, чтобы Европа не по ней,
Чтобы она не по Европе... нет, но...
Кто бросил там идей, а кто -- детей,
А тетя безыдейна и бездетна.
Я стал на свет с родительских затей,
А Тетушку в себе согрела Этна -
Щуплая, махонькая с вьюшкой печь -
На ней неможно яблоко испечь.
Но Этнин пепел всюду, так легонек,
Так махонек -- не параграф, не гриф, -
Усеял рифмами лишь подоконник
С тоской и нежностью наперерыв.
Качается, -- как птаха, сев на донник, -
Писаньице и, перышки раскрыв, -
"Антоша, милый, ты у нас бываешь,
А кушать забываешь... " Ты жива ишь
Моя старушка! Только где вы, где?
Вы, нежная, вы, ягодка-малина,
В каком пруду иль на какой звезде?
Следы на черном бархате камина -
Не ваши ли? На ряске, на воде
Проточной, на стене, в блестке кувшина -
Следочки ваших туфелек -- мой бог -
Во всей России самых милых ног.
Идете вы, не смяв душистой кашки -
Ну и названьице -- как тихий шелк! -
Высокую прическу, край рубашки
Осыпал тонкий львиный порошок,
Славите Господа -- ну и замашки!
Но с вами мне бесцельно, хорошо -
Останьтесь, а? Ну, приходите сниться,
Расклеванная утренней синицей...
Уже четвертый час -
Господь, помилуй нас -
Аминь!
Сжимая теплый деревянный посох,
Весь в муравьиных тонких письменах,
Ищу взахлеб следочки ножек босых
В песках солонки, в синих пламенах
Цветка -- напоминанья, в кислых росах,
Тоскующих на козьих выменах,
В удодовых эстрадовых гобоях,
В разломе ситника, в златых обоях,
В цветистом ухарстве, в сквозной беде
Ищу мое, как ищут день вчерашний,
И в нежности -- о, в медвяной воде
Людских сношений! -- гордости незряшной,
В асбесте, шпате, янтаре, слюде -
Тетю мою слежу, в ткани пестряшной
Людского говора -- скифский платок,
Где тетя -- тоненький цветной уток!
Опрокинутый в мир, где ходят в главки,
Где радуются, любят лишь на зло,
Где наизнанку носят камилавки,
Где время из клепсидр водой стекло,
Где не дождется кончика булавки
Лжи пуленепробойное стекло -
В лжи, как в стекле, критические точки, -
Ищу сладчайших туфелек следочки.
И я ищу тетю мою в стихах,
В душистых тропах, в камерных созвучьях,
Поющих ветром в елочных верхах,
Желтым закатом в обнаженных сучьях,
Глядящих в нас, -- ищу тетю в строках
Прозрачной ясности, в печалях сучьих,
В волчьей тоске -- и пополам с тоской -
И в верности и теплоте людской.
Когда есть все -- мне не хватает тети.
Химеры канут: тетя -- враг химер.
Они ж не вынесут реальной плоти
Тетушкиных стихов. Она -- Гомер!
Овидий! Тасс! -- и вряд у них найдете
К стихам столь редкой ревности пример!
Химера -- существо совсем без веса.
Тетя -- величайшая поэтесса
Всех эр и рас. И снежных риз. И рос.
Вкусов и стилей. Без страха. Без лести.
Очес забрало водрузив на нос,
Сражает их стихом тихой прелести,
Жалом пчелы в гирлянде чайных роз.
Ушами прядают и, сжав челюсти,
Бегут! Где ступит голою пятой -
Там с незабудкой лютик золотой
Качаются. И венчиков радаром
Ведут к себе шмеля. А тетин дух
Уже витает в фартуке над паром:
С доски стреляет лука мелкий пух -
И шепчутся пельмени. Рифмы чарам
Подстать волшебство лучшей из стряпух.
Что Рудаки! Заканчивался чей там
Стих самым милым в этом мире бейтом:
Антоша, милый, ты у нас бываешь,
А кушать забываешь!?
Смотрит на календарь: недалеко
Первое -- праздник труда и зарплаты!
И Иппокрена снова бьет легко.
Редакторы, гурманы, психопаты,
Потеют над Тетушкиной строкой.
И вот эстеты недоумевато
Глазеют в свежий номер "Октября",
Где тетя -- одописец Октября!
Стихи в газетах "Правда", "Труд", "Известия",
"Московский комсомолец", например,
Мы с Тетушкой писали вместе. Я
Вгонял болванку в заданный размер,
Необходимый в жанре благочестия.
Тетя же выдавала полимер
Стиха, вроде волокон каучука,
Где отзывалась на событье чутко.
Мы это сами сделали и то,
Что нынче не секрет от тех, за стенкой...
То, что, читатель, встретишь у Барто
И, не боюсь сказать, у Евтушенко,
На свет смог в муках произвесть никто
Как Тетушка. Обугливалась гренка,
А мы корпели над строкой "Труда" -
Я -- в муках совести, она -- труда.
У многих нынче есть пристрастье к Рильке.
Я перевел для тети "Часослов" -
Так поступив не из участья к Рильке,
Но чтоб помочь ей уяснить со слов,
Как современно написать о кильке,
Чтоб "Комсомолка" приняла без слов.
А Тетушка, набравши в зубы шпильки,
Уж думала о Лорке, не о Рильке!
Рильке, Лорка и Кафка -- три кита
Тетушкиной программы. На затравку,
Где что-то сбрасывалось со щита, -
Бюрократия, например, там Кафку.
Рильке -- где обнажалась нищета
Рабочих Запада. А там, где травку
Воспеть и Первомай, и шум полей, -
Там Лоркин дольник был всего дельней.
Но тайной страстью тети был не Лорка,
Не Рильке и не Кафка. Некий стих,
Домашний как полынь, и как касторка
Комнатный. Привнесенный не из книг
(им даже возмутилась бы "Вечорка").
Но Тетушка им грезила, постиг -
Нуть тайну жуткой прелести не в силах
Племяннических строк. Простых и милых:
Это бывает, когда рояль выбрасывает
Судороги в припадке.
Это бывает, когда скрипач растрясывает
С башки волос остатки.
Когда начинают дамы,
Воспаряя в горние сферы,
Ронять с балконов номерки в партеры -
Тогда и бывает
вот это самое!!!!
И я ищу тетю мою в годах
Минувших, в быте, позабытом ныне.
В стране, куда не ездят в поездах.
В воспоминаньях, дневниках, где иней
Годов осеребрил чернильный прах
И где страницы желтые пустыней
Пахнут, где в вереске просохших строк
Гнездится Время. И студеный ток
Несет форель величиной с теленка.
Ах, на муравчатом на бережке
С лукошком босоногая девчонка -
Рыба в струе и ягодка в леске.
А птицы-то! Гористая сторонка.
В ней села дремлют на большой реке.
Поуживают рыбаки, не тужат,
Попы в баских церквах вечерни служат.
Жгут угли углежоги. На пожог
Везут руду крестьяне при заводе.
Кто в сундуках таит какой лишок,
А кто с утра не сыт, живет в заботе.
Кто просит, опершись на посошок,
И девочка до вечера в работе -
Ей чистить, мыть, косить, пасти, качать
И на тычки улыбкой отвечать.
Она удивительна, моя тетя.
Кротость и воля сочетались в ней
С быстрым умом. Она -- хоть в устном счете,
Хоть в грамоте -- поповен всех сильней.
И вот заезжий человек: Пойдете
Ли в семинарию? -- Нет, нет: нужней
Семье кормилица... -- Но вы, быть может,
Живую душу губите... Поможет
Земство -- стипендией... И вот она
Становится учителем. И едет
Служить в село Клевакино. Война
И голод. Марксом и Черновым бредит.
И революцией. Потом, жена
Чекиста, борется с разрухой и дет
Сады организует, сыпняком
Болеет, но жива -- худым пайком,
Идеями и будущим. К монголам
Направлена. По долам, по горам
И по монастырям, и мелким селам
Учат детей, расстреливают лам,
Сеют террор и знания. Уколом
Лечат люэтиков, а также драм
Политпросветкружки организуют,
Скрывая, что по родине тоскуют.
Индустриализацья, коллекти
Визацья, конституцья, революцья -
Вас выносить и воплотить! Снести
На раменах, чтобы была не куцья!
И, как огонь в ладонях, вас спасти,
Когда вокруг со скрежетом мятутся
Все силы мрака, сохранить очаг,
Держа революцьонный крепкий шаг!
Но как не вечно рушишь или строишь -
А делу и потехе время есть -
И вечным криком нервы лишь расстроишь,
Когда-нибудь стоящий должен сесть,
А коли сел, стал думать -- не герой уж -
Так революцья длится не Бог весть,
И то, что было трепетным и кровным,
Становится уставным и чиновным.
И революцья ревностно блюдет
Канон от нечиновных революций...
А Тетушка туда и не идет!
Ей дела нет до виз, благополлюций.
Она остаток жизни проведет
В благословенном поиске созвучий -
Чтобы прейти. Не так, как воск в свече, -
Но как вода в прозрачнейшем ключе.
БЕДНАЯ ТВАРЬ
Кто выдумал тебя? Кто источил?
Кто дал такую силу бедной твари?
Звучать томительнее страдивари
Кто твой хребет и ноги научил? -
Сказав так, из объятий исключил
Ее он и подумал: снова в паре! -
И вякнула она: А ты в ударе!
Смешно ты это, право, умочил! -
-- Да я тебя не кину! -- Уж не кинешь,
Покудова еще тебе дышу,
А коли кинешь, то куда и двинешь?
Я камышинку в позвонках ношу:
Ко мне уж языком, гортанью хлынешь, -
Исторгнешь душу -- или песню вынешь! -
Исторгнешь душу ей и песню вынешь
Бывало -- вот ведь что. Ведь какова?
Хотя -- ведь это что? Слова... слова...
В словах не тот эффект, а вот как вдвинешь!
Опять в глазах у ней простор и синь -
ишь! -
И в волосах засохшая трава,
В душе стоят озера, дерева, -
Короче говоря, не баба -- Синеж.
-- Давай-ка поспиваем, ревунок! -
Поет -- и голосок сбивает с ног:
В нем скрежеток, как если примус чинишь.
Зато гортань Жидкова -- что алмаз,
А Стешеньки -- сребро среди желяз, -
Так ей и обречен, куда ни кинешь.
Тому и обречен, куда ни кинешь,
Что, с ней скитаясь, века не избыть, -
Петь песни по дворам, тому и быть,
И сдохнуть с милой, с ней -- единый финиш.
Поди на родине, не на чужбине ж
Падешь. А ей равно -- запеть, завыть,
Цивилизованность в себе забыть,
Сермяжность бабью воскресить, все нынеш.
-- Ножи точить! -- мы тоже из точил,
Хотя не правим ни ножа, ни бритвы.
Берем не деньги -- слезы да коритвы,
И нам от кровельных жестяных крыл
Летит порой: Ах мать вашу едрит, вы!
И кто тебя лечил -- не долечил!
-- А кто тебя лечил -- не долечил!? -
И говорит с тоской: Пойдем, не надо!
Ин наша муза этим не отрада,
Заквакали, как жабы из бучил.
А мне и жалко этих дурачил! -
-- Жалей! -- я возражал. -- Какого ляда
Жалеть необразованное стадо... -
-- Им Господи сердца не умягчил, -
Она мне, -- вот и сердются напрасно.
Антоша, помни! Помни ежечасно,
Что нам Всесвятый дивный дар вручил,
Затем чтобы и в непогодь, как в ведро,
Мы наши голоса струили бодро... -
Тут в небесах вдруг некто заскворчил.
И только этот самый заскворчил, -
Она умолкла, вняв ему всем телом,
И голосом прелестным, оголтелым,
Вплела сребряшку в медь его скворчил.
Он аж от удивленья опочил,
Но тут же выдал трель красно и делом -
И вот их голоса взнеслись к пределам
Неясных, хоть немеркнущих свечил.
Короче говоря, вот те и блин -- ешь!
И рот разинув, как -- не зная сам,
Я отлил пулю вышним небесам
Такую, что и варежку разинешь,
Поскольку, видимо, я сам -- сусам.
Да, уж того, что суждено, не минешь!
И так как, коли суждено, не минешь,
То мне тотчас же, замарав лицо,
С небес пришло куриное яйцо,
И мне пришлось прерваться на средине ж,
Чтоб заорать наверх: Еще раз кинешь! -
И крикнула она, подняв лицо:
Как можете вы оскорблять лицо! -
И мне сказала: На, утрись, не в глине ж! -
И я, подумавши: Конечно -- нет! -
-- Пойдем к другому: этот двор отпет, -
Она сказала, -- иск ему не вчинишь
За твой замаранный высокий лоб... -
И поднял я с земли гранитный боб...
Раздался звон стекла... -- Еще раз кинешь!
Эй ты, Сольфеджио! Еще раз кинешь! -
-- И кину! -- Ну-ка кинь! Иди к окну,
Я те на шляпу на твою какну! -
-- Какнешь ты здорово! Кишками скинешь! -
-- Иди ко мне наверх, сейчас загинешь... -
-- Да я тя щас сквозь фортку протяну! -
-- А я те глаз на зад твой натяну! -
-- Соплями к подоконнику пристынешь! -
И, засмеявшись, молвила: Нет сил
Смотреть, как в свару втянутся мужчины,
Скажи, где ты язык свой отточил? -
-- И нет тут никакой первопричины! -
-- Да поняла уж! Нет такой кручины,
Чтоб так себя на всех ты ополчил! -
Чтоб так себя на всех я ополчил, -
Оно, конечно, не было резона:
Козу мне делали, ведь не бизона,
Никто меня не портил -- всяк учил.
Всяк нитку из меня себе сучил,
Плел коврики для всякого сезона -
Для кухни, для площадки, для газона...
Я зуб и юшку из себя точил.
Да, уж того, что было, уж не будет!
Ну где тот синевзорый мальчуган,
Который окружающим поган,
Уже затем, что в них чегой-то будит,
Когда их к делу нудит чистоган.
Однако ж разберемся -- кто нас судит...
Давай-ка разберемся, кто нас судит,
Кто он, нелицемерный судия?
Сам, верно, Моцарт иль Эредия? -
В Гослите Лозовецкий нас иудит,
На радио Мамедов словоблудит,
В журналах трусовая редия,
Семи пядей во лобе буде я,
Мне до упяту голову талмудит.
Ему про голову, а он про хвост,
Ему про лирику, а он про клику,
Вам зенки мажут мазью от корост
От мала до велику, поелику
Причислишься ко сраному их лику.
Нет, он не Моцарт -- попросту прохвост!
Да как же Моцарт! Как же не прохвост! -
Но Стешенька мне говорит: Заткнися!
Живем себе, от сильных не завися...
А с подморозки лучше идут в рост...
Опять же -- после масленицы пост
Всегда бывает, ты ж всегда постисся,
И потому ты злой, а ты не злися! -
Я рассмеялся: так ответ был прост.
Меж тем апрель. Он птичьи трели трудит,
И что ни лужица -- то синий сок,
Она ж, идя, возьмет, да и пропрудит.
И льется тихой синевы кусок
Ей вслед... И точно, кто ее осудит, -
Эредией он вовсе уж не будет.
Эредией, конечно же, не будет
Кто воспоет ее. Он станет Мей
Или Петрарка. Дамой без камей
Она проходит, где Оруд орудит.
Апрель и теплит ей лицо, и студит
Игрою светлорозовых теней.
Иду повинный и большой за ней,
Что Олоферна голова за Джудит.
Да кто ж ее такую изублюдит,
Упеленавши живу душу в троп?
Кто стешет Стешеньке из строчек гроб?
Не маслю я портретов, хватит, будет
Унылых расчленений, скучных проб.
Да и вообще -- куда же смотрят люди-т?
Что слушают? Куда же смотрят люди-т,
Когда она поет мои псалмы:
Ты мне соловушка середь зимы,
Ужели он меня изнесоблюдет?
Я им в лицо гляжу и взгляд их блудит:
Там та же ясность, та, что паче тьмы,
И дозревают в музыке умы,
И мысленно слюна банкноты слюдит.
Или вот этот: зрак его безост,
Такой, должно быть, на погосте гост...
Лишь Тетушка сойдет стопой легчайшей,
Промолвив тихо: Скипятила чай? Шей!
Лучом звезды на жесткий их помост...
Да я и не хватаю с неба звезд...
Когда я не хватаю с неба звезд,
Их Тетушка мне на подносе сносит...
-- Зачем Антошу публика не сносит? -
Промолвит, подворачивая тост.
-- Оно конечно, он не больно прост,
К тому же нынче он слегка гундосит.
И по каким дворам опять их носит? -
Лицо ее опрятно, без борозд,
Гладенько, чистенько, глаза -- как небо.
-- Он удивителен, мой шелохвост,
Все кубок норовит пролить, как Геба...
Ах, шелопут, не Стешеньку тебе ба:
Она в глубинах моря алконост,
Да из нее ведь песня бьет взахлест!
Да из нее и песня бьет взахлест,
И часто: Стеша, спой на сон грядущий!
Она и грянет: Ты, поток ревущий,
Зачем возносишь шепоток до звезд?
Там, в небесах, ужель взойду на мост?
Ах, хорошо мне с ним вдвоем средь кущей,
Но душит сердце этот мрак всесущий, -
Нет, видно, домом станет мне погост,
И стану я березкой у погоста... -
И рада Тетушка: все мило, просто,
Мотив слезами сердце источил.
-- Ах, Стешенька, уж нынче ты в ударе! -
Кто дал такую силу бедной твари
И кто тебя измыслил, источил...
ТУТ ВСЕ.
ИЛИ
совсем уже засыпая:
Кто выдумал тебя? Кто источил?
Ужели песней ты мне душу вынешь?
Тому и обречен, куда ни кинешь...
И кто тебя лечил -- не долечил?
Но не с небес ли голос заскворчил?
Да уж того, что суждено, не минешь.
Стал слышен звон стекла: Еще раз кинешь!
Чтоб так себя на всех я ополчил.
Опять же разберемся -- кто нас судит?
Нет, он не Моцарт, попросту -- прохвост.
Эредией он вовсе уж не будет.
Да и вообще -- куда же смотрят люди-т:
Ну, пусть я не хватаю с неба звезд -
Да из нее ведь песня бьет, взахлест!
ЧУМА
Чума на оба ваши дома!
ШЕКСПИР
Сезон был мертв, и то -- не странно ль это?
Палили мы и немцы по нему
Столь тщательно, что вот -- убили лето.
Билл на обоих призывал чуму,
Отец его оставил без ответа, -
Нам это безразлично -- почему:
В окопе хлопнуло и смрадец вышел.
Что говорил Шекспир -- отец не слышал.
В болоте мы утюжили хвощи,
Три танка вперлись в ил, туда, где грязно,
И выйти им слабо, сиди -- свищи!
Кому тащить -- Жидкову, дело ясно.
Отец же: Кто загнал, тот сам тащи! -
С ним спорить, сами знаете, напрасно.
К расстрелу, проблядь, сукин сын, стервец!
-- Стреляйте! -- мрачно говорит отец, -
А только кто загнал -- тот сам и вынет! -
-- А как? -- Обыкновенно, тросом, как! -
-- А как как пушку грязью подзаклинит? -
-- Дурак, тащить же танк не носом, как? -
Однако, чувствуя, что танк загинет,
Помедли -- и не вызволишь никак -
И все, что делается, сикся-накся, -
Отец вдруг разупрямился и впрягся.
И тут же был представлен ко звезде,
Как выколупавший из грязи И-Сы.
Но ротный не спускал ему нигде:
Увы, и на войне свои кулисы!
И вот уж точно было быть беде.
Не помню -- на Днепре иль возле Тиссы,
Когда немецкий нас накрыл огонь,
То ротный по отцу открыл огонь.
Отец, естественно, слегка опешил,
Но удивляться до смерти не стал;
Во-первых, враг из миномета вешал,
И в воздухе вовсю гудел металл, -
А во-вторых, сообразив, что не жил
Еще как следует и что питал
К нему презренье враг, а не начальник, -
Начальнику он раскрошил хлебальник.
И тут же подведен был под расстрел
Военно-полевым судом без следствия.
Отец в том истины не усмотрел.
Он думал: Ничего себе, последствия!
Я, говорит, тонул и я горел,
А вот теперь -- расстрел! Какое бедствие!
Подумайте! -- просил их тугодум.
Его сатрапам было не до дум.
Они его решили ухайдокать,
На гибель обрекая целый мир.
Тем самым, словно вши, пошли б под ноготь
Сороки, псы и розы, и Шекспир!
И, верно, все б мы доставали локоть
И первым -- батальонный командир.
Но, появившись вовремя, последний
Изрядно подшутил над их обедней.
И в ротные беднягу произвел
И выгнал всех, кто только вздумал вякать.
А ночью вдруг мертвец к отцу пришел:
Кость битая, расстроенная мякоть.
Отец совсем в уныние пришел,
И было от чего: стал дождик плакать,
И, слякотью дороги развезя,
Ухабами испещрилась стезя.
Но рота ходко шла, как будто глиссер,
И словно подозрительный эфир -
Над ней висел усмешек мелкий бисер,
Чудесный смех отца -- всех чувствий пир,
И что с того, что день в такой хляби сер, -
С ним шли и псы, и розы, и Шекспир!
И сзади, как все мертвые, не потный,
За ними бодро увивался ротный.
Заметьте -- тяжких мыслей никаких
Не знал и не терпел отец чем дальше, -
Ведь даже смерть -- как отзвучавший стих -
И уж конечно -- стих, лишенный фальши, -
Как поцелуй... пусть "ароматы их
Соткали им из..." как? -- не помню дальше!
Не помню... или стойте... вспомню щас...
Но лишь с Жидковым-старшим распрощась!
Где ты, душа, исполненная солнца?
Где воздух горечью и кровью смят, -
Ты не смогла исчезнуть, расколоться,
Но превратилась в воздух, в аромат.
Ты бродишь карпом в холоде колодца,
И ведра полные тебе гремят.
Пью за тебя -- пусть трезвым или пьяным
Я обрету твой дух на дне стаканном!
Исполненная жизни смерть -- не смерть, -
Глубь бархатная, шелковая высь ли, -
Пес рыщет, рыжий, длинный, словно жердь.
Отец веселый, погруженный в мысли.
Сияет облачная коловерть,
Сверкающие купы к нам нависли, -
И умный пес, бесшумный, точно тишь, -
В зубах приносит умершую мышь...
В ЭВАКУАЦИИ
Читатель, хорошо быть молодым!
И мчаться в ночь к огням далеких станций,
Забыв отечества приятный дым,
Отбыть для Индонезий либо Франций, -
Вообще испутешествоваться вдым.
Читатель, посещал ли ты инстанций? -
Там спуталась со сном и бредом явь:
Одежду и надежду там оставь!
Зато -- не лучше ли без происшествий
Губительных чувствительной душе
Стать пассажиром дальних путешествий,
Лишь чуть означенных в карандаше,
Не подвергаясь риску сумасшествий,
Носильщиков свирепому туше,
Загнившим нравам, воровским таможням, -
Без тесноты и в поезде порожнем. -
Без справок отправляться в никуда,
Взяв лишь словарь для справок и фломастер, -
И хоть у нас дороги никуда, -
Езжать в Саратов там или Ланкастер,
На Галапагос, Мартинику! Да!
Пока еще хоть так вполне по нас дер.
Покудова какой-нибудь журнал
Нас не прибрал и нас не окарнал.
Приятно съездить хоть в карман за словом,
А съездить по водам иль по мордам?
Слывешь тут доброхотом и злословом
И вечно на худом счету у дам,
И как ни прикрываешься Жидковым, -
Все те же речи: не хочу, не дам!
Попробуйте у Любы иль у Милы! -
И дамы и унылы мне, и милы.
Жидков, однако ж, вовсе не таков:
Он, ласками и розами задушен,
Бежал от роз и ласк для пустяков,
В глаза любимых дев смотрел бездушен,
Безмолвен, беспричинен, бестолков,
Невинностью и музыкой усушен,
Укушен музами, взбешен молвой,
К луне восплескивая низкий вой.
И все же мне пора вам дать наглядный
Его куррикулум: родился в год
Тридцать седьмой, кристальный, беспощадный,
В семье, лишенной льгот, но не забот,
Ребенок нежный, милый, ненаглядный, -
Исчадье он родительских суббот
И, словно агнец, незлобив и кроток, -
Отрада матери, отца и теток.
Так дожил он без цели, без трудов, -
Воспользуемся кирпичом Поэта, -
Без малого до четырех годов,
Когда ж четвертое настало лето, -
Его отец, прекрасен и бедов,
Бежал на фронт, отринутый на это
От канцелярских дел и чайных роз, -
И далее сам по себе он рос.
Мать из Москвы свезла его на Волгу,
На родину свою: в Саратов, в глушь,
Где писем от отца ждала подолгу,
Лечила детский насморк и коклюш,
Похоронив родителей по долгу -
Умерших с голоду прекрасных душ -
И дочь, окоченевшую в роддоме, -
Всецело отдалась заботам в доме.
Ее общительный, веселый нрав
Бил, словно ключ, по заднице Антона,
Хоть я, признаюсь, здесь не вовсе прав,
Снижая строгий штиль на четверть тона, -
Да кто ж таков Антон -- ведь он не граф,
Мы с ним не будем соблюдать бонтона, -
Итак, она его всегда драла,
Восстав с постели, встав из-за стола, -
Свирепо выговаривая сыну,
Сменяла воркотню на дивий рык, -
За то что в бане слабо тер ей спину,
За то что он малец, а не мужик,
Но бабы в мойке видят в нем мужчину,
От коего их норов не отвык, -
И вот пока душа ее томилась,
На парня шайками лилась немилость.
Он отвечал ей тем же до конца,
Хотя, конечно, с матерью не дрался, -
Он терпеливо поджидал отца,
Чтоб тот пришел с войны и разобрался.
Была в нем внешне легкая ленца,
С которой нерв упорства уживался,
И сладкие плоды он обещал,
Но ничего, признаться, не прощал!
Читатель! Что отшельник -- что ребенок!
Их ничего не стоит оскорбить, -
Так ключ глубокий прихотлив и звонок, -
А бросишь камешек -- уж не добыть!
Так коли хватит у тебя силенок -
Их не обидь: уж лучше их убить, -
Ни тот, ни этот подлость не отплатит, -
Так Ницше говорит, об этом хватит.
Но мать чудесно исправляла долг, -
Нисколько не стараясь отличиться,
Презрев мужской и злой, и льстивый толк,
Она была среди волков волчица,
К которой в кратком сне приходит волк,
И сладко ноет вслед того ключица, -
В ней, думаю, при мимике живой -
В душе стоял утробный, подлый вой.
Сотрудники отца все были в сборе -
Никто из них не побежал на фронт, -
И, верховодя мужественно в своре,
Делили меж себя пайковый фонд.
Но мать была с самой собой в сговоре:
Осматривая черный горизонт,
Она на цель всходила без оплошки
И уходила лишь с мешком картошки.
Зимой свозили книги на базар -
И там раскладывали на газете, -
От конских морд шел нестерпимый пар,
И томы в коже, в золоте, в глазете
К себе влекли и немцев и татар, -
И покупали их держать в клозете,
А бабы русские и мужики -
Катать в них колоба и пирожки.
К весне все образовывалось, вроде,
И, кое-как лопату заскоблив,
Мать начинала рыться в огороде,
А сын таскать ей воду на полив.
При восседавшем на скамьях народе,
Он был нетерпелив и тороплив,
И, чтоб таскал он лучше, не плошее,
Давала мать ему раза по шее.
Зимой и похоронка подошла -
Совсем простая серая бумажка.
Мать в канительных стонах изошла
И прямо рухнула на снег, бедняжка.
Ну а когда совсем в себя пришла,
В сердцах ругнулась: И дурак ты, Пашка!
-- Не надо, мам! -- Она опять: Дур-рак!
И сыну моему ты первый враг! -
Но слово враг ей показалось слабым,
А дураком он не был, этот враль, -
Рука не мужа, впрочем, а начштабом, -
Но как проверить -- этакая даль!
Она же вслух: Ты это как? По бабам?
Так мой тебе поднадоел сераль?
Не рано ли теперь тебе постыла? -
И тут же села за "письмо из тыла".
Любезный Пашинек! Такую мать!
Я стало быть прочла твою депешу -
Как мне ее тепереч понимать?
Ты полагал, что от нее опешу,
Плечами, может, буду пожимать?
Слезьми зальюсь и голову повешу?
Вот новость -- на фронтах загинул, вишь!
Ты, сластенька, меня слегка дивишь!
Во-первых, как могу тому я верить,
Чтобы тебя штыком прикончил фриц,
Когда при автомате ты теперь ить
И можешь их сшибать, не видя лиц -
Ай, ай, родной, не стыдно лицемерить
И нас менять на баб и на девиц,
Которые в окопах, чать, в избытке
И только зырют обобрать до нитки!
А мы-то думаем: отец в бою,
Куда его послал товарищ Сталин!
Тебе бы совесть поиметь свою, -
Небось, бежишь вперед: ведь ненормален,
Что ж -- волен, сыт, идешь по острию -
Уж как доволен ты и достохвален!
Он шутки шутит, слушайте его!
А мне в тылу, сиротке, каково!
Нет, Пашинек, уж быть тебе казненну -
Не фритцевой, а дамскою рукой.
Дойду по первопутку я до Дону,
А там и до Днепра подать рукой.
Тебе я шею-то намну казенну!
Блядям... косма пообдеру... какой!
Беги вперед, не простудися только.
Цалую. Вся твоя. До встречи. Ольга.
Я размышлял: уж здорова же мать
Иметь в руках меня, отца, скотину!
Папашу только матери держать!
Ведь в самом деле выйдет на путину,
Ее "катюшами" не испужать,
От ней в окопе не найти притину.
Она не "тигр", она не "фауст-патрон" -
По морде бьет, забывши про пардон!
Меня под утро пробуждает грохот.
-- А! Обротень! -- визжит она. -- Боюсь! -
И переливчатый отцовский хохот:
Чего ты, в самом деле-то! Не трусь! -
-- Скажи, а ты не призрак? Ты не сдох-от?
Коль мертв -- не отпирайся! -- Отопрусь! -
-- Мне дурно! Мне не по себе! Касторки! -
И жалобный обвал посудной горки.
Тут я не выдержал и вылез к ним,
В себе боясь, что мать его угробит,
Поскольку дух отца легко раним.
Стою и вижу, что сервант весь побит,
Отец же, хоть испуган -- невредим,
Лишь портупею сильный смех колдобит.
И мать, ах мать! Невинная душа!
На нем висит без слов и не дыша!
Ее он держит навесу умело,
Как будто вправду Божий дар какой,
Прекрасное все без покровов тело
За ягодицу прихватив рукой.
Она смеясь стыдливо, оголтело
Мне тычет в дверь лилейною рукой.
Пробормотав, что шум какой-то слышал,
Я засопел и мрачно в двери вышел.
296 ИВЕРЕНЬ ФРАНЧЕСКО ПЕТРАРКИ
Себя винила, ныне извиняю,
Всегда оправдан -- днесь ты виноват:
Зачем ушел в небытие, солдат,
От ласк моих и щей, и нагоняю?
Смерть нагоняет, я ли нагоняю?
Бежал ты от работ иль от ребят?
Что ж, лучше там, где надолбы долбят?
Иль я тоску сердешну нагоняю?
Да был бы ты любовнее с любой,
Которая тебе до гроба люба?
И кто она, разлучница, голуба?
Ты называл ее своей судьбой...
Я, может, плоскогруда, синегуба?
О нет, упоена, горжусь собой!
Да, я упоена, горжусь собой,
Затем что я существенно прекрасна,
И оставлять меня одну -- напрасно
Заради той, курносой и рябой.
А если непременно нужен бой,
То я уж, кажется, на то согласна,
Чтоб морду били бы тебе согласно
У Нилихи за заднею избой.
Чтоб ты лежал оглохший и немой,
Опухший ртом с ужасным словом "надо",
Чтоб мне примачивать тя сулемой.
Ведь ты един мне стоишь Сталинграда,
Ведь ты един и жаль мне, и услада,
И горечь ран, и плен почетный мой!
Ведь горечь ран и плен почетный мой
Без сладких слов и горьких мук бессмыслен,
И оттого ты мной на кошт зачислен,
И знают бабы все вокруг -- ты мой!
Но плен ты сделал для меня тюрьмой,
А был он просто горницей замыслен,
И срок твоих отсутствий стал бесчислен,
А щас совсем не явишься домой, -
В чем ныне горько я тебе пеняю,
Не дуясь, что осталась на бобах:
Я бабью глупость всю искореняю.
Сижу, как Зевс при громах, при гробах,
Когда уж все, что было в погребах,
Снесла и ни на что не променяю.
Снесла и ни на что не променяю
К тебе любовь мою и боль мою,
И хоть я от людей других таю,
Но от тебя я их не применяю.
Я, словно заяц по весне, линяю,
Что осенью вода, все лью и лью.
Почто ты пробудил печаль мою -
Ей весела, ей вдовий жир сгоняю.
В избе все неполадки устраняю
Иль за скотиной тощею хожу,
Чего-то все стенаю и тужу.
Завечерею или ободняю,
В том, что вечор тебя не нахожу,
Судьбам ревнивым горько я пеняю.
Судьбам ревнивым горько я пеняю:
Зачем изыздевалися сполна?
Хоть я теперь партейна и умна,
Все перед образом главу склоняю.
Я с Богом вечну тяжбу выясняю,
Хоть я ячейке духом предана,
Я чай зачать иль воскресить она
Слаба, а я ведь все о том, Бог с няю!
И стала я язычницей прямой,
И обращаюсь аж к Стрибожьим Внукам,
В которых тоже верю самоуком, -
Зачем уж не вернут тебя домой?
Зачем меня ведут ходить по мукам?
Зачем силок порвали ясный мой?
Зачем силок порвали ясный мой,
Сплетенный из твоих сокольих взоров,
Моих восторгов и моих укоров
И снега летом, и дождя зимой?
Но и над Летой, и над Колымой
Я отлечу зигзицей от дозоров
И буду кликать с елок и угоров:
Я жду тебя! Вернись! Ты мой! Ты мой!
Я выйду к речке девкою простой,
Рукав мой вдовий омочу в Каяле...
Зачем тебе срока не припаяли
В год тридцать пятый или же шестой?
Зачем меня безлюбьем окаяли?
Сломали острие стрелы златой?
Сломали острие стрелы златой
Мальчонка неразумного Эрота,
Что, как острога, жуткая острота -
Томила сердце сладкой немотой.
Теперь, кажись, подрылась под плитой
С умильной кротостью не бабы -- крота,
Чтоб ночью уволочь тебя в ворота -
Да я ведь знаю, что томлюсь тщетой!
Что страстию души не проясняю,
Что на судьбу ругаюсь и гневлюсь,
А смерть в ее правах не утесняю.
И только на любовь слегка дивлюсь:
Ее напитком уж не отравлюсь -
Ей гибель сладкую в вину вменяю.
Ей гибель сладкую в вину вменяю,
А жизни горькой иск вчиню ль тебе? -
Что ж, благодарна я моей судьбе,
Ее хвалами не обременяю
И все ж на лучшую не обменяю:
Подумай-ка, жить вечно при тебе
И сварничать, по нашей худобе,
Характер портить нашему слюняю.
Чтоб с горечью глядел ты, как легли
На лоб мой преждевременные складки,
А чернь волос взыграла в прядках в прятки,
Как стройный стан склоняется к земли,
Как блекнут очи сладостной солдатки...
Да я горда, затем что хоть влекли!
И я горда, затем что, хоть влекли
К себе меня мечты такого рода,
Себя я зачеркнула для народа,
Послав тебя на смерть на край земли.
Там пули милосердые нашли
Того, кто был мне тополем у брода,
Кто знал един лишь тайну приворота,
И захлебнули, что червя, в пыли.
Лежи и радуйся теперь: свобода!
Нет маяты для сердца и для нерв,
Ни окрика начальств, ни визга стерв.
Ты сомневался в благости исхода?
Восхитила б скорее та ж метода
К нему меня в лета его. Свобода...
К себе меня в лета его свобода
Влекла. Как часто, сидючи вдвоем,
Смотрели мы в кристальный водоем
Под этим самым топольком у брода.
Я не была задумчивей отрода.
Он пел, я спрашивала: Что поем?
Про то, как счастия ключи куем?
Про то, как вышли все мы из народа?
Мы вышли из народа, ну и что?
Какая же народу в том измена?
За что же нас хухряют-то, за что? -
-- А говоришь ты складно, что Камена...
Пойти на танцы в клуб иль шапито?
Все радости и жизни перемена! -
Все радости и жизни перемена
Меня манили все куда-то вдаль,
Мне дней моих безмужних было жаль,
И убегала я обыкновенно.
Прочь отходила я непреткновенно,
Накинув на плечи простую шаль.
И жаль мне эту молодую шаль -
Она с девичеством неразделенна.
А после нам гражданский акт зачли,
И я от счастья горько зарыдала,
И что вы, слезы, на меня нашли?
Ты, сердце, боль мою предугадало?
И счастья дни, как воды, утекли,
Вы, песни, им несчастье предпочли.
Вы, песни, им несчастье предпочли,
Всем этим дням с благоуханьем мяты,
Когда отавы трав стоят несмяты
И, словно море, волнятся вдали.
И отлетают в стайках журавли,
И прочь уходят стайками солдаты.
Ах, Пашенька, куда же ты, куда ты?
Ушел, и молодости дни ушли.
И вот ты нем и хладен, что колода,
Так, стало быть, тебя смогли сразить,
Застав в пыли и злобе средь болота,
Твое лицо страданьем исказить...
О Боже мой, не дай вообразить
Укусы пуль, агонию исхода!
-- Укусы пуль, агонию исхода
Не надо продлевать, -- сказала мне
Сорока, восседавшая на пне
Унылой рощи, рядом химзавода. -
Скажи, во-первых, что те за забота
Воображать кончину на войне,
Тем боле, он в тылу, на целине...
Ну что же ты молчишь? С тобой зевота! -
-- Так что же он не явится, живой!? -
-- Смешно! А если стережет конвой,
Да лес, да гнус, да топи по колено!
Да что в те суке, язве моровой
Такому человеку с головой -
Всегдашние лишь узы, узы плена!
-- Всегдашние одне лишь узы плена
И я от них терпела, -- говорю. -
Ведь Пашу, их, за это не корю,
Мне лишь бы возвернуть их непременно! -
-- Дурища же ты, мать, непрошибенна
И наглая, как танк, как посмотрю.
И где сам выкопал такую фрю,
Что и по-русски-то неизреченна!
Ступай-ка ты к Антошке малышу
И будь с ним ласковенька, поясняю,
О Пашеньке ж своем забудь, прошу! -
И я стою, и молча уясняю.
Себя все поносила -- возношу,
Себя винила, ныне -- извиняю!
Себя винила, ныне извиняю...
О нет, упоена, горжусь собой:
Ведь горечь ран и плен почетный мой
Снесла и ни на что не променяю.
Судьбам ревнивым горько я пеняю,
Зачем силок порвали ясный мой,
Сломали острие стрелы златой, -
Ей гибель сладкую в вину вменяю.
Горда собой затем, что хоть влекли
К себе меня в лета его: свобода,
И радости, и жизни перемена, -
Вы, песни, им несчастье предпочли,
Укусы стрел, агонию исхода
Всегдашнего, и узы -- узы плена.
ВОЗМЕЗДИЕ
Родить бы уж! Наскучило таскаться!
-- И осень ей немедля в ум вошла -
Как ты со мной могла не посчитаться,
Когда я на перрон тогда сошла?
Нашла момент и поводы считаться! -
И повернулась вдруг и прочь пошла,
Оставив в полночь сникнувшую духом
Меня с ребенком, рухлядью и брюхом!
Ведь знали -- еду к вам не на курорт,
Ведь вы войне обязаны визитом,
А не она б -- меня ни Бог, ни черт
Сюда бы ни с присестом, ни с транзитом!
Родители вы, точно, первый сорт!
Ну как пенять всем прочим паразитам? -
Они уж от издевок-то не прочь! -
Ведь он вам внук, а я -- родная дочь!
Что, не по нраву? -- отвернули морды...
Что ж, мама, ты не ешь: щи холодны!
Я понимаю вас -- со мной вы горды
И есть не будете, хоть голодны.
Но к хлебу что за ненависть! Вы -- лорды?
Работать вы, конечно, не годны,
Но вы годны чрез город припираться
И обжирая внука -- нажираться!
Да, ты права, я не была такой -
Да вы ведь и святого соблазните!
Отец с рукой, о Боже, стыд какой!
Как вы позор мне этот объясните -
При общей нашей трудности такой?
Мне слов моих не стыдно ль? Извините!
Но приговор ваш несколько суров:
Не знала, что стыдиться надо слов!
Живот вот! Опростаться бы скорее!
О, вы, конечно, правы: лишний рот!
А вы меня нисколько не добрее,
А даже несколько наоборот...
Но это грустно мне всего скорее:
Не тот, как говорится, оборот.
Но грусть мы не пришьем сегодня к делу,
Поэтому давайте ближе к делу!
Что пишет муж? Советует домой.
Он говорит, что немец может выжить,
А с заварившеюся кутерьмой
С ребенком будет очень трудно выжить.
Поэтому и ехать смысл прямой
И выжать все, чтобы конечно -- выжить.
Как вы? Ну что же мне ответить вам -
Уж как-нибудь потерпите вы, мам!
Вас на горбу моем тащить в дороге
Затея не из легких пустяков,
Да не пришлось бы уходить в потоке:
Шанс выжить в нем совсем уж пустяков.
Боюсь, что немец поджимает сроки,
Отъезд за днями более рисков.
Так вы уж на меня не обессудьте
И, если можно, то надежны будьте.
Опять за Волгой крекинги бомбят -
Ну, что ни ночь, то как с цепи сорвались!
Опять за Волгой крекинги бомбят,
А мы все извелись тут, измотались,
Все ночью долгой крекинги бомбят, -
Свернуть к вокзалу бы не догадались!
Что ж не едите? Сколько ж вас просить?
Я не пойду вас с ложкой обносить!
Ведь нам пора в дорогу собираться,
Мы повезем с собой одно брахло.
А вам, я, лучше, думаю, остаться -
Конечно же возьмем с собой брахло,
Чтоб было продавать и нам питаться,
Да не осталось и вещей -- брахло!
Взглянул бы муж: узлов-то у зазнобы,
Живот еще, да уж родить давно бы!
А ведь в дороге время подопрет!
Как раз среди бомбежек и содома.
Я все как будто знала наперед.
Ах, никуда не ездить, быть бы дома!
Но если немец нам лицо утрет,
То мы -- под силу легшая солома.
Нет, лучше в чистом поле меж печей,
Чем здесь полечь -- под градом кирпичей!
Нет, Господи, бежать, бежать отсюда!
Куда бежать? Там, говорят, совхоз.
Ведь нынче молоко такое чудо,
Что слышать не могу о нем без слез.
Ведь нам в совхозе было бы нехудо,
И что нам их ЦОСТРОМ и что завоз!
Там, как за каменною за стеною,
Я -- скотницей и мой малыш со мною.
Подумайте -- молочная река -
Ну что там в сказке -- в берегах кисельных!
Нет, мама, нет, работа нелегка -
Да я ведь не из барышень кисейных.
А радость-то там на помин легка -
Не в облацех -- в вещах минутосейных.
Сестра моя там Валя и к тому ж,
Узнав, где я, воротится и муж.
Грибов-то, ягод! Не увяжешь гужем -
В Касимове так было до войны -
Когда на выработке жили с мужем,
Бывало рыбы -- подолы полны,
Поужинаем, служим, да не тужим,
Икру набалтывали до весны, -
Да Павел ведь не мастер уживаться...
Нам в путь, а вам -- счастливо оставаться!
Все лишнее -- давно уже у вас,
Да одеяло, да подушек ворох...
За мной Курындин явится сейчас...
Проверим -- не забыли ли что в сборах,
Шесть мест, не меньше -- вот и весь мой сказ.
Что ж не идет Курындин? Не из скорых...
Да, вы тростите про велосипед -
Какое же добро велосипед?
Но я должна подумать о ребенке!
Конечно, где вам помнить прошлый март
И как у сына вспыхнули глазенки,
И счастливый ребяческий азарт,
С которым он вцепился в колесенки.
Он только удивлялся: Не стандарт? -
Слетит с седла, как рыбка, но не плачет,
Лишь спросит -- Не стандарт? -- и озадачит.
А как же он расстроился, когда
Узнал, что "нестандарта" с ним не будет,
Как он рыдал! Я думала тогда,
Его отчаянью конца не будет...
Я не могу быть так жестока, да,
Беру и этот -- что с меня убудет?
Подумайте -- семь бед -- один ответ,
Так что возьму седьмым велосипед.
Как рад он -- слушайте! Ведь колокольца
Звенят не так, как этот райский смех -
Не огольца, папаши-добровольца! -
Или органа самый чистый мех!
Ведь и когда вам смыливали кольца -
Так звонко не смеялись вы на грех, -
Тогда вы шли с отсидки по порошам,
А смех ваш был негорьким и хорошим.
Отец, я помню хохот ваш густой,
Когда вам били зубы со сноровкой.
Как вы смеялись, человек простой,
Уйдя со свекловичкой иль морковкой
И возвращаясь с сумкою пустой
Ко мне -- пустой девчонке и неловкой,
Но не порожней бедами, в один
Из месяцев задолго до родин.
Я вас любила! Да! Ну что ж молчите!
Безмолвия не надо на порог!
Ах, даже молча, молча -- вы кричите!
От ваших уст отъемлется парок...
Зачем вы слезы из меня точите!?
Я поняла уже! Какой урок!
Так невиновной долго мне виниться?
Как вы посмели вновь во сне явиться?
Какая пытка -- словно наяву -
И эти сборы в долгий путь без прока!
Ах, мама, мама, я вот так живу!
Так вы из-под земли, где стебли дрока -
Вот отчего вы шли не смяв траву -
Ах, как не жестко! Только так жестоко!
Как обогнули вы, взойдя на двор,
Кусты вам ненавистных помидор?
Ну вот опять тоска меня снедает,
Что вас она сгубила на корню -
Ведь помидора не надоедает -
Откушивай хоть десять раз на дню -
А мама между тем недоедает -
Подумать мне над этим, не возню
Затеиватъ с кустами! Сколько срама!
Не снитесь больше мне, отец и мама!
Подите прочь, не вешая голов!
Не попадайтесь больше, ради Бога!
По вашим лицам видно и без слов,
Что чувствуете вы себя неплохо.
Отец немножко лишь седоголов -
Бритоголова ты. Ступай без вздоха,
Без жалобы -- что пользы горевать -
И горечью нам сердце надрывать!
Ну что же ты не говоришь, что рада?
Ты, верно уж, не рада ни черта!
И крошечный кусочек рафинада
У внука не изъемлешь изо рта...
Уходишь так, не подымая взгляда?
Ну и родительница -- срамота!
Ну хоть в последний раз-то оглянитесь...
Подите вон и больше мне не снитесь!
А я проснусь и побегу стремглав
Послушать сына легкое дыханье,
Себя поверх неслышно распластав,
Вся содрогаясь в рыке издыханья...
И он, во сне ручонку опростав,
Вдруг переменит позу и дыханье,
Проснется, помолчит и горячо
Шепнет мне: Мама, мамочка, ты чо?
-- Ты не уйдешь ведь от меня? -- Смешная...
Мне некуда покамест уходить.
Вот если утро подойдет -- не знаю... -
-- Побудь со иной! -- Могу и погодить...
-- Я так несчастна! -- Правда. Я ведь знаю.
Так я могу на двор не выходить! -
-- Ну что ты! Нет, без воздуха, как можно?
Ступай, играй! Да бегай осторожно.
Смотри-ка что за утро занялось!
День обещает быть весьма погожим.
Побегай, а дыханье занялось -
Сядь на скамью и приглядись к прохожим -
Быть может, и увидишь... Занялось
Во мне опять все... А чуть позже сможем
Съесть миску помидор в один присест...
Вот тоже кушанье... не надоест...
АВВА МАРИЯ
"Я убит подо Ржевом..."
ИЗ ПИСЕМ ОТЦА
Иду и думаю -- на кой мне ляд
Отец мой ветреный, сей муж вальяжный,
Пускай глаза по нем еще болят...
В ярчайшей клумбе некий старец, влажный
От глины и песка, метнул мне взгляд
Младенчески доверчивый и важный.
Он тырк лопатой в землю, что-то бурк!
-- Жидков... -- а он мне мягко: Эренбург...
Средь скопища негодников есть малость
Порядочных людей, но то скоты...
(Должно быть, многим в тот момент икалось).
Что я? Я, Эренбург, ращу цветы... -
Взгляд искоса: и гордость и усталость,
Улыбка слабости и доброты,
И руки быстрые, как если клавиш
Касанье -- о, ты нежишь их и давишь, -
Комки, где брызжет соками навоз,
Где смотрит сотня глаз из-подо Ржева...
Он продолжал: За саженцами роз
Я шел -- мне их прислала королева.
С цепи тут не один был спущен пес.
Я что? Стою и жду, без страха, гнева
И этому подобного. А псы,
Остервенясь, уж рядом. -- Подлецы, -
Сказал я им, -- и злобные придурки,
Конечно, могут рвать до срамоты
Штаны на этом старом Эренбурге,
Но он не бросит взращивать цветы! -
Собаки сели, вылизали шкурки
И отошли мочиться на кусты.
Когда я занят делом, пресно ль, квасно, -
Псам делать нечего, им это ясно! -
Я улыбнулся, отошел и сел
В сторонке, Эренбургу не мешая.
Он все возился и жужжал и пел,
Песок с землей и с семенем мешая,
Он был как шмель, что в чашечке шипел,
Ну, он растил цветы, как бы решая
Задачи необъятной полноты.
Я не мешал: он взращивал цветы!
Лишь иногда проронит свой особый
Чуть хитрый взгляд: мол здесь еще ли ты?
И все эти друзья: гелиотропы,
И те меланхоличные листы,
Ну, как их, огородные укропы, -
Под пальцами его как бы персты
Живых детей над клумбами качались
И в светлой ласке рук его касались.
Бокалы маков, тоненьких гвоздик
Полетные пылающие пачки,
Из зева львиного пыльцы язык
И парусники лилий в легкой качке,
Многоповерхностный шумливый бриг
Высокой липы, чернозем на тачке,
Веранда в сорок два цветных огня,
Зрачки двух крупных птиц, навоз коня,
Колючки роз бельгийской королевы,
Осетр на цинковом холодном дне,
Псы, раки, злобные придурки, девы,
Я сам, воздевший руки как во сне,
Воздушные струи, холмы, посевы
И пожилой поэт, кричавший мне
Слова привета и насмешки вместе, -
Все мчалось в белый грозный блеск созвездий...
А дома непременно спросит мать:
Где ты шатался? -- и возьмет линейку.
Она отвыкла сына понимать -
Выстраивает, словно на линейку,
И с ней опять комедию ломать,
Чтоб не сломать о задницу линейку,
Чтоб в теле не зацвел гелиотроп -
И это, разумеется, не троп!
Ну как же троп? Тропаться мать не любит:
Оттроплет так, что хоть живой, а труп:
По первому, иль даже по нолю бит,
Лежишь, визжишь, почесывая круп.
Вот тут она тебя и приголубит,
Заметив, что ты с ней "немного груб",
Не хочешь петь (в тетрадке кол по пенью),
И что пришел конец ее терпенью.
Тут станет восклицать она "доколь",
На зверский русский перейдя с латыни,
Речь запестрит ее "не оттого ль",
Унизясь до "ниже" и до "отныне",
Взвиясь до "все-таки" (такая боль!)
"Днесь оступишеся своей гордыни!"
И станет жженье вовсе невтерпеж.
-- Сейчас споешь! -- Не стану! -- Ты споешь! -
-- Нет! -- Несмотря на боль и униженье?
Подумай, ты ведь сам себе не враг! -
И тело увеличивает жженье,
Под задом, точно, разведен очаг,
И в мысли входит головокруженье,
Как будто переходишь вброд овраг,
Бурлящий по весне кипливым током -
Оступишься и сгинешь ненароком!
А как снежна и холодна вода!
Как быстро ни идешь -- она обгонит!
И горло разверзается тогда
На некий крик, что так же тонет, тонет
В пространстве, где бежит одна вода -
Дрожит и "то не ветер ветку клонит",
И крик из непрожеванных острот
Внезапно покидает жаркий рот.
Он вьется над водой пока бескрылый,
Как по утрам туман, стесняя грудь -
Ах, если бы теперь собраться с силой -
Вдохнуть его в себя, но нет: отнюдь, -
Вон кто-то молит в тучах: Спой мне, милый!
Не осуждай меня! Не обессудь!
"Аве Мариа" спой мне! Повтори! -- Я? -
-- Ну, да! Прошу тебя! -- А-авва, Мария! -
-- Ну вот -- и дальше так, я -- боль твоя,
Я -- мама, я -- поток неистощимый,
Хочу, чтоб пел ты в вечности мне! -- Я?
-- Конечно, ты, а кто ж еще, родимый?
Ведь голос твой как вешняя струя,
Журчит и льется в вир неуследимый...
Ну, хочешь -- я огонь подгорячу?
-- Не надо! Я запеть уже хочу! -
-- Но ты... ты не поешь... не любишь маму! -
-- Лю... бля! -- Не модулируй! Пой: люблю!
Ведь побежденные не имут сраму,
И я удары от судьбы терплю -
Кабы линейкой только да по сраму, -
Так нет! Хоть не пою, отнюдь, -- скриплю, -
Ты спой и за меня на страх всем бедам,
Услады для моей, на смех соседам!
Ну! Ну же! Ну! -- А! О! -- Давай же! -- На!
А-авва Мария! В по-а!-лной благодати
Ликуйййй, благосло-а!-венная жена!
А-а! Мне бо-а!-льно! -- Пой -- не то беда те! -
-- Небесной злобою искажена,
Прости меня! Я устаю страдать, и,
Как твой искус мне велие велит, -
Уже не тело, а душа болит!
А! Я не вынесу, мне нет силенок
Для самой верхней ноты в камыше!
Взгляни: я твой замурзанный ребенок
С одною бедной песенкой в душе,
И пащенка несчастного постонок
Прими с улыбкой в горнем шалаше,
Когда здесь, на земли, слепое тело
Мучительною песнью излетело.
А! Пе-асня -- дух мой, и когда она
Рот, искаженный мукой, либо страстью -
Оставит, -- ты, бля-а!-женная жена,
Не отлучи ее святою властью -
Все тою властью, что люблю сдавна,
Зане вкушаю присно только всласть ю,
И если не свершил что, занемог, -
Смогу, быть может, позже -- зане мог!
И вот уж школьного репертуара:
Великий Ленин, ты заботлив был! -
А публика взирает с тротуара, -
То прибыл голосок, а то убыл,
И вот уж подрастает, как опара,
С мольбою: "Где ты шляпу раздобыл?" -
Текут, велеречивы и ручьивы,
Слова -- доколь? -- "Скажите, чьи вы, чьи вы?"
Какой психотомительный экстаз! -
Сраженный чудом шепчет обыватель,
А там, в окошке, крови полон таз,
И доброй кобры шип: А, издеватель!
Вползает в тело, словно метастаз, -
Еще запой, мелодий издаватель!
Попробуй вот до "си" мне доберись! -
-- И доберусь уж! Только не дерись!
Уж дойдено до "ля", уж "си" в проекте,
О Господи, спаси и пронеси!
Я, может быть, молиться буду век Те...
Какое ослепительное "си"!
Какое "си"! Молиться буду век Те!
Ну, как там? "Ты еси на небеси..."
Не помню... Ты, со мной единородый,
Додай еще! -- блаженнейшее "до" дай!
И додает -- и "до" дает -- да, да!
За что же, Боже, фора мне такая? -
По камушкам, по камушкам вода -
Куда бежишь? Куда журчишь, стекая?
И льются слезы из очей -- ну да!
Быть может, не вода -- струя токая?
А если даже не токай -- вода,
То это тоже, в общем, не беда!
Моя беда, мне ставшая виною -
Женою ставшая! Там, за чертой, -
Хор ангелов ее поет со мною
И милицейских хор с его тщетой,
Тюремный хор за крепкою стеною, -
И девы за, плющом перевитой,
Эдемского, сквозной решеткой, сада -
Поют ее со мной -- о том не надо!
Не надо, мама, мамочка! Когда
Разняли цепкой хваткой перевитых, -
Он был совсем бесчувственен. Ну да!
Улыбка на губах его побитых
Была еще беспомощно горда
От мук блаженства, в звуке неизбытых,
И кровью обесцвеченная бровь,
И возле рта запекшаяся кровь.
Он некрасив и жалок был в напрасной
Своей невыявленной красоте -
А мать была в беспамятстве прекрасной -
Как будто бы, теперь на высоте
Печальной славы женской и безгласной,
Она ему простила муки те,
Взирая кротко вниз из Икарии
На взор его, молящий к ней, к Марии.
МРАМОРНЫЙ МУЖ
Покойник был суровый лейтенант,
Статуя мягче, хоть и лабрадора.
Так здесь похоронили командора?
А жаль, что уж не носят аксельбант!
Жаль -- в мраморе не произвесть дискант,
Цветущий, словно ветка помидора!
В глазах при жизни не было задора,
Да и звезда как на корове бант.
И рядом женщина живая, странно!
Кого она целует столь нежна?
Так женщина еще ему желанна?
Отец стоял и думал: Вот те на!
А эта -- неужель его жена?
Я гибну -- кончено -- о дона Анна! -
-- Покойник был суровый лейтенант, -
Сказал отец, дообозрев Статую
И рядом с нею женщину святую,
Чей юбчатый и кружевной брабант
Его слегка повел на тот Грумант,
О коем говорить все не рискую,
Раз уж о нем и мыслю и тоскую, -
Покойник был суровый лейтенант!
Так думается. Впрочем, нету вздора
Пустяе, нежли запоздалый суд
Об умерших актерах Термидора:
Их слепки чушь известную несут,
Хоть душу в нас суровостью трясут, -
На то нет камня лутше лабрадора.
Заглянем, кто сей муж из лабрадора? -
Я отсоветовал бы вам, сеньор:
Наш путь теперь лежит на скотный двор:
Там, видите ль, посадка помидора, -
Вон там, вдоль дровяного коридора,
Где там и сям раскидан жалкий сор,
Мы попадаем вон на тот угор
К спасительной наклонности забора.
Там смело мы дождемся темноты.
-- Чтоб я, я, офицер, стал тенью вора!?
Кто старший в нашей банде -- я иль ты?
Так вот тебе приказ: Ступай, федора,
И разбери, где с ветвием слиты
И серп, и млат, прозванье Командора! -
-- Ну что за дело нам до Командора!
Вы голодны! Вам в мысли входит чушь!
Мы что же забирались в эту глушь
Чтоб здесь глядеть на вздор из лабрадора! -
-- Сейчас же прекрати дрожать, притвора!
Ступай! Не то -- дам в рыло! -- Уж иду ж!
За вашу душу лабрадорный муж
Не даст и ломаного луидора! -
-- Я что ж, по-твоему, капитулянт?
Я побегу при виде экспоната? -
-- Коль пропадем, Статуя виновата! -
-- Не мельтеши у гроба, пасквилянт!
Вот так стоять и я мечтал когда-то...
А жаль, что уж не носят аксельбант!
Вот, право, жаль: не носят аксельбант,
Сколь ни ищи -- не выищешь в уставе! -
Отец воскликнул, обратившись к паве,
Склонившейся к подножию акант.
Она же, обернувшись на дискант,
Ему сказала: Вы, конечно, в праве, -
Но где вдове помыслить об оправе! -
Отец отметил про себя: Шармант!
Вот мне б так зиждеться под бой курант,
И чтоб она под вечер приходила... -
-- И эту-то насилу учредила! -
Сказала женщина, одернув бант. -
А ваш дискант звенит не мене мило,
Жаль в мраморе не произвесть дискант!
Жаль: в мраморе не произвесть дискант! -
Отец же говорит: Я весь к услугам!
Ведь вы позволите быть вашим другом:
В дисканте я отнюдь не дилетант!
Я был бы ваш покорный адъютант,
Сюда бы мы езжали с вами цугом,
И вам в момент общения с супругом
Полезен был бы схожий с ним бель-кант! -
Она ж сурово: Не мелите вздора:
Прошу речами скорби не простить,
Не то расстанемся мы очень скоро... -
-- Не милостивы вы! -- Могу простить -
Чтобы ушам ваш голос возвратить,
Цветущий, точно ветка помидора! -
-- Цветущий, точно ветка помидора?
Вы побуждаете меня к речам!
И я начну их с похвалы плечам
И голубого с поволокой взора.
А ваши ноги в белизне подзора
Поистине приходят по ночам
В сны калужанам или москвичам,
Сводя с ума походкой без зазора! -
-- Однако вы... решительно смелы... -
-- Помилосердствуйте -- вы так милы,
Прелестная супруга Командора! -
-- Но в этом сердце холодок скалы! -
-- Вы говорите? Так-так, ну делы!
Да ну! В глазах у вас полно задора! -
-- Ах, оценить наличие задора
В глазах моих! -- Ну да! -- А вы мой лиф
Оставите в покое? -- Он счастлив!
Ужли ему вы верны, как Пандора?
Иль это все -- излишества декора? -
-- Но для измены должен быть мотив,
И не скажу я слова супротив,
Отдав вам это сердце без укора,
Без жалобы! -- Нет нужды! Он -- талант,
Я думаю, и нежности и боя,
Но вас держать так долго за живое -
Ужли он был при жизни столь педант,
Чтоб и посмертно вам не знать покоя!
Да и звезда -- как на корове бант! -
А что звезда -- как на корове бант,
Суровый приговор, увы, несчастный!
Взгляни полутше, кто объект прекрасный,
Прочти табличку, ей украшен рант!
Куда там! Романтичный, как Жорж Занд,
И женам в этом качестве опасный,
Отец ручьем пролился в речи страстной,
Истекшей как бы с Пинда или Анд.
Вот суть ее: он рад ей несказанно,
И просит он прелестную вдову
Ему тотчас назначить рандеву...
Глупец! Очнись! Попомни Дон Гуана!
Ведь все как в оно: статуя на рву
И рядом женщина живая. Странно!
-- И рядом женщина живая, странно! -
Вскричал отец. -- Как мир без вас мне пуст!
И не сорвать лобзанье с этих уст
И так уйти -- мне страшно несказанно! -
И он приник к губам, и дона Анна
Покорно отвечала. Жалкий хлюст!
Он видит, что дымок, как будто дуст,
Вдруг заструился с уст у Истукана.
Как бы по мрамору прошла волна,
Лицо героя тихо покривилось,
И вот Статуя молвила: Жена!
Кто это там с тобой, скажи на милость?
С кем ты так увлекательно простилась?
Кого взасос целуешь ты, нежна?
Кого это целуешь ты, нежна? -
Отец, смутившись, отвещал: Жидкова! -
Статуя ж вопросила вновь: Какого?
И я была Жидковым названа. -
Вдова же говорит: Моя вина!
Я, Пашенька, от скорби бестолкова,
Поцеловала невзначай другого,
Но в принципе ведь я тебе верна! -
-- Кой черт! -- сказал отец. -- Мне это странно!
Его тут вознесли до облаков,
Да он еще к тому же и Жидков,
Он Пашенька, извольте видеть! Ланно -
Ему и верность тут хранят -- каков!
Иль женщина еще тебе желанна?!
Так значит -- женщина тебе желанна?
А кто вдовица? Боже! Ольга! Ты!?
Меня целуешь у моей плиты? -
Она ему: Живой Жидков нежданно!
А кто же тот? -- кивнув на Истукана.
Но Истукан промолвил: Дура ты! -
-- Он доведет меня до дурноты! -
Воскликнула в испуге дона Анна. -
Зачем я двум мужчинам вручена:
Один и при звезде, и портупее,
Но идол он, что может быть глупее!
Второй небрит и бос: шпаной шпана!
Как разобраться в этой эпопее? -
Отец стоял и думал: Вот те на!
Отец стоял и думал: Вот те на!
Так это, значит, вышусь я над миром
Печальным достославным командиром,
Которому хвалы поет страна.
Тогда спросить -- какого же хрена
Я тер полы лентяйкой по сортирам?
Куда теперь бегу голодным, сирым? -
И к статуе: Ответь-ка, старина,
Преславная, прекрасная Статуя,
Как стал Тобою вор из Акатуя?
И велика ль Тебе теперь цена?-
Статуя же брюзжала, негодуя,
Что самозванцем сим поражена,
А эта -- неужель его жена?
А эта -- неужель его жена? -
-- Нет, -- говорит отец, -- твоя зазноба
Моею станет нынче, камень гроба,
А ты приди и стань к ней у окна.
Вообще, твоя претензия смешна
И удивительна пустая злоба.
Я думаю, что мы Жидковы оба,
Но пусть теперь с тобою спит страна!
Тут он захохотал весьма спонтанно
И смачно плюнул в мраморный кадык,
И прочь ушел изображать Тристана,
Хоть от Изольды в лагерях отвык.
А ночью тишину прорезал клик:
Я гибну-кончено-о дона Анна!
-- Я гибну-кончено-о дона Анна! -
-- Ты звал, и появился я, дружок!
Теперь ори покуда есть кишок! -
Отец же говорит: Пришел ты рано! -
--Покайся! -- Нет! Умру непокаянно. -
--Покайся! -- Нет! --Так нет!? -- Ни на вершок!
Пусти! Пусти мне руку, ты, горшок! -
Вот так Статуя в Ад свела пахана.
Так мать, совсем осунувшись с лица,
Лишилась и надгробья, и отца!
И шибко убивалася. И бонзы
Жидкова отлили уже из бронзы:
Таз на бровях, под задом Росинант:
Покойник был суровый лейтенант!
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Я напишу в Вашу честь хорал
Ну что мне написать в честь Вас?
Хорал?
А. П. ЖИДКОВ "Я НАПИШУ В ВАШУ ЧЕСТЬ ХОРАЛ"
Я НАПИШУ В ВАШУ ЧЕСТЬ ХОРАЛ
Ну что мне написать в честь Вас -- хорал?
Пусть кружится, пока Земля не станет.
Он Вашим комнатным животным станет -
У всех собаки, а у Вас -- хорал!
Да! В Вашу честь я сотворю хорал,
Попробуйте отговорить -- с Вас станет.
Тогда он за меня молить Вас станет,
За мертвого меня просить, хорал!
Вам посвятить хорал -- какой восторг!
Для Ваших глаз... ну это ли не счастье?
Не написать для Вас хорал -- несчастье.
Из сердца я б хорал для Вас исторг
По сторону по ту несчастья, счастья,
Излив в хорале светлый мой восторг.
Ну что мне написать в честь Вас -- хорал?
Скажите, ведь хорал бы Вас устроил?
Спросите, как бы я хорал построил,
Смелее -- "как вы пишете хорал?"
Или вообще: "Как пишется хорал?"
А впрочем, мой ответ бы Вас расстроил:
Я, как великий Бах, хоралы строил
На песенках: из песенки -- хорал.
"Да как тут песенка хоралом станет:
Ведь песенка лукава и нежна -
Пристойная хоралу глубина
Как в песенке бесхитростной проглянет?"
Ах, хмелем, хмелем голова полна -
Пусть кружится, пока Земля не станет!
Пусть кружится, пока Земля не станет,
И голова моя, и мой напев,
Пока, четвертую строку допев,
Все к первой сердце возвращаться станет.
И так всегда, покамест уж не станет
Мое слепое сердце, недопев,
Себя довыплакать недоуспев -
Как это только сердцу и пристанет.
И, как ладья, оно тогда пристанет
К другому берегу... другой мотив...
Там стынут души в сонной мути ив...
Да что ж я мучу Вас? Или креста нет
На мне? О чем бишь я? Но... мой мотив...
Он Вашим комнатным животным станет.
Он Вашим комнатным животным станет,
Как я мечтал. Он станет фокстерьер,
Чтоб лаем оглашать Ваш интерьер:
Пускай хозяинька с постели встанет.
А Вы сердиться: как он не устанет
Ласкаться к Вам совсем на мой манер...
Да, в самом деле -- я лишен манер,
Да у меня манер к Вам не спроста нет.
Кто от любви рассудок потерял -
Ужель с него Вы спросите отчета,
Когда и как он голову терял?
Или -- систему требовать отсчета
У чувств? Оставьте -- что Вам за забота! -
У всех -- собаки, а у Вас -- хорал!
У всех собаки, а у Вас -- хорал
На зависть звездам и собаководам.
Он ночью, как Христос, идет по водам,
Ногой за дно не зацепив -- хорал!
Иль вот еще Вам для чего хорал:
Положим, Вы поедете по водам -
Положьте антимолью по комодам:
Он распугает даже вшей -- хорал!
Пускай гудит заводами Урал,
Пусть непогодушка в лесах застонет,
Пусть даже "то не ветер ветку клонит",
Положим, разбушуется хурал, -
Сидите, слушайте, никто не гонит...
Ведь в Вашу честь он сотворен, хорал!
Да! В Вашу честь я сотворю хорал,
Поведав миру в восходящей гамме
О женщине, пришедшей в дом с цветами
К тому, чье все имение -- хорал.
Вот тут и грянул мне с небес хорал
Со всеми мыслимыми голосами
И подголосками, судите сами:
Улыбка на лице, в душе хорал.
Да как не грянет нам в ушах хорал,
Когда в берлогу солнце к нам заглянет
И Вифлеемовой звездою станет
Над крышею берлоги, как хорал!
Довольно слов! Сажусь писать хорал! -
Попробуйте отговорить -- с Вас станет!
Попробуйте отговорить -- с Вас станет,
Опять же я смотреть Вам стану в рот:
Заговорите: оторопь берет:
Так сладко речь струить -- на Вас поста нет!
И слух мой, как собака, с места встанет
И побежит за Вами: заберет,
И, Вас заслушавшись, открою рот,
Но отказать мне -- нет, Вас не достанет.
Сердечко Ваше попусту устанет
Твердить, что мой хорал -- не Ваш удел,
Что отрывать меня от важных дел
Вам это как-то даже не пристанет,
Что есть желаньям совести предел...
А что как даже Бах просить Вас станет?
Конечно, даже Бах просить Вас станет,
Прекрасный бог людей, великий Бах,
Усмешка недоверья на губах
У Вас тотчас являться перестанет,
Когда из гроба милый Бах восстанет
С чарующей улыбкой на губах.
Он Вам представится: "Я -- кантор Бах",
И тотчас за меня просить Вас станет.
Как будто вовсе и не умирал,
А только опустился лишь в колодец,
Как будто он не Бах, метропроходец.
Он тоже бы от скорби обмирал.
Уж он бы вывел к свету свой народец
За мертвого меня просить -- хорал!
За мертвого меня просить хорал
Вас будет. Лучше сразу разрешите,
Так и скажите: Так и быть -- пишите...
Хорал? Ну что вам разрешить -- хорал?
Пожалуйста! Валяйте свой хорал,
Но только, ради Бога, не спешите,
А то вы против формы погрешите -
Ведь не какой-нибудь канун -- хорал! -
И Вы свободны, можете в Мосторг
Пойти себе или к швее ступайте.
Ах, месяца конец? Вас ждет профорг?
Нет, я не против, шейте, покупайте,
Платите взносы. Только... только знайте:
Вам посвятить хорал -- какой восторг!
Вам посвятить хорал -- какой восторг!
Какой души светлопрестольный праздник! -
Как будто переполненный запасник
Внезапно тесноты свои расторг.
И свет дневной ворвался в хладный морг,
И скрыться побежал дракон-указник,
И Дева восклицает: "Праздник! Праздник!
Спешите же ко мне, Святой Георг!
Что ж не идете вы ко мне?" -- От счастья! -
"Да счастье ведь затем, что вам кричу,
Кричу ж затем, что скобка жмет запястье.
Слетайте же скорее по лучу!"
Да, я сейчас, пожалуй, и слечу -
Для Ваших глаз -- ну это ли не счастье?
Для Ваших глаз -- ну это ли не счастье? -
С лучом в драконье логово влететь,
Иль высоко в поднебесье запеть
Для Ваших глаз -- ну это ли не счастье?
Или еще -- ну это ли не счастье? -
Несправедливость жизни не стерпеть,
Хотя за это может ведь влететь -
Но лучше уж паденье, чем бесстрастье!
На пику ведь поднимут иль на смех,
Или прибьют железо под запястье,
Иль кровь обтает почерневший снег...
Но Вы... Вы удостоите ль участья?
Да, не воспеть Вас -- вовсе уж не смех,
Не написать для Вас хорал -- несчастье.
Не написать для Вас хорал -- несчастье,
Которое нас с жизнью раздружит,
И что с того, что мы как Вечный Жид -
Нам не размыкать по свету несчастья.
Не будет нам ни счастья, ни несчастья,
А просто нас поземка закружит,
И вьюга пеньем нас обворожит
И нас рассеет по тропам несчастья.
А после все едино -- что Нью-Йорк,
Что Лондон иль Париж -- дыра дырою -
(Слетайте по лучу, Святой Георг! )
И дружба на век с яминой сырою...
Нет, как бы ни хотелось скрыть -- не скрою:
Из сердца я б хорал для Вас исторг.
Из сердца я б хорал для Вас исторг,
Чтоб вызвать в Вашем сердце потрясенье,
Подумайте -- ведь все мое спасенье
Лишь в Вашем сердце, все иное -- морг.
Весь мир -- покойницкая. Вы -- восторг,
Наружу лаз, в чем все мое спасенье,
Короче, Вы -- из смерти воскресенье,
Избытие из тлена и восторг.
Вы -- нечто целое, чего лишь часть я,
И с Вами, с Вами в вечности земной
Я б наплевал на счастье и несчастье
Под говор соловья в тени ночной,
Склонясь -- я над травой, Вы -- надо мной, -
По сторону по ту несчастья, счастья.
По сторону по ту несчастья, счастья,
Вне договора, вне проклятых дней
Возможно ль нам прожить остаток дней? -
Должно быть, в этом было бы уж счастье.
Нам, верно б, позавидовали: счастье!
Но только бы до истеченья дней
Счет не вести мимотекущих дней,
Ведь мы бы понимали: это счастье!
Покуда нас не поглотил бы Орк
И смерть пришла бы в образе Графини
В засаленном шлафроке на ватине,
Спросив: Вы -- Германн? иль: Вы -- Шведенборг?
Ах, отпущаеши, Господи, ныне
Раба Твоего, светлый мой восторг!
Для Вас единой светлый мой восторг,
От света отблеск, я пролью в хорале,
Чтоб даже духи, вняв ему, взирали
На мало примечательный восторг.
Да чем бы так уж он хорош, восторг? -
Как будто блеянье овец в коррале:
Всей сладостной гармонии в хорале -
Зачем же духов и души восторг?
А, видимо, затем, что он, хорал -
Лишь горстка малая большого света,
Которую и смог вместить хорал.
А свет -- уж Вы, до света, после света!
От сотворенья до скончанья света!
Ну что мне написать в честь Вас? Хорал?
В ХЛЕБНОМ ПЕРЕУЛКЕ
У Тетушки каморка -- загляденье,
Пестреет ситцами что маков цвет.
У ней и сами маки в заведенье:
В фарфоровом кувшине их букет.
Там вышивки -- предмет ее раденья -
Собраньем скромным излучают свет.
Здесь вовсе без стесненья, словно в поле,
В горшках рассажены желтофиоли.
Буфет -- и в нем от Гарднера сервиз,
Амур, Психея, пастушки, пастушки,
Чуть дальше -- огненный ковер завис,
Под ним кровать: подзоры да подушки,
Потом окно и над окном карниз,
В окне цветов и трав, что на опушке,
А за опушкой двор, обычный двор
С обрывком неба словно бы впритвор.
Засим зеркальный шкаф вполоборота -
Приют молей, архивов, блуз и книг,
Засим дивана золотая рота -
Глаза закроешь и вплывет в сей миг
Рыдван огромный наподобье грота
С чудесным запахом сушеных фиг -
Диван прохладней теннисного корта,
Где все уютно так и так потерто.
Отец кушеток, прародитель соф
Со спинкой темной ласкового кедра!
Ты, верно, не был в жизни суесоф.
Со скрипом свету отворяя недра,
Распахивал рукам жилище сов
И сыпал обувью и сором щедро,
Но ты с любым побился б об заклад,
Что заключаешь в чреве лучший клад,
И ты бы выиграл, конечно, в споре!
Каких сокровищ не таил твой зев.
Беспомощно, как утка на Босфоре,
Там сверху кувыркалась дама треф.
Как на плацу, здесь находились в сборе
Кавалергарды, в службе посерев,
Кольт, фотоаппарат с пластиной сизой
И виды гор без бизы или с бизой.
Там дожидались компас и секстан,
Иль то, что мнилось в те года секстаном.
И я туда все лазал неустан
В каком-то вожделенье непрестанном,
Сгибая втрипогибели свой стан -
Не извлечешь меня и кабестаном -
Да никому до нас и дела нет,
Ведь дома Тетушки день целый нет!
А наверху, где шпильки и заколки,
Бог Шива, многолик и многорук,
Взирает скалясь на меня как волки,
Сливая спицы рук в блестящий круг,
И сундучок часов с диванной полки
Постукивает дятлом -- тук да тук -
Над чашей, где, досуг и назиданье,
Лежат бобы -- для таинства гаданья.
Засим -- на темной тумбе чемодан
Особого чудесного устройства,
Ему великий чистый голос дан
Немного металлического свойства.
Вам, как перед отплытием в Судан,
Уже снедает душу беспокойство.
Сладка тревога, но велик ли риск?
Снимите крышку и поставьте диск!
Игла запрыгала и зашипела.
Вас охватила сладостная дрожь,
Душа так отделяется от тела,
Так жаворонок покидает рожь -
А ведь еще пластинка не запела!
И вдруг! ... Ах, песня, песенка, не трожь
Нутра мне в этом теле жалком, утлом
Ни "Ночью светлой", ни "Туманным утром"!
Я плакать не хочу над чепухой,
Я над серьезным в жизни не заплачу,
Не тронусь и ничьей слезой глухой
(А если тронусь -- ничего не значу),
Но льется голос под иглой сухой -
И влагу глаз в напрасных муках трачу,
Не размягчая сердца ничьего,
Не изменяя в мире ничего!
Ах, песня, песенка, не надо боле
Мне сердце тихой грустью теребить -
С тобою я совсем не воин в поле,
Я погубить -- могу, но как любить -
Чтоб сердце раскрывать для тяжкой боли -
(Ее же только плачем и избыть) -
Но не избыть ни рая мне, ни ада!
Послушай, песня, песенка, не надо!
Пластиночка, спиралью борозда,
Свивайся под иглой и развивайся.
Вальдтейфеля "Полярная звезда"
Взойдет на смену Штраусовского вальса.
Потом Изольда выйдет изо льда,
Чтоб голос чистой мукой изливался -
Баюкая несчастную себя,
Чтобы в последний сон прейти, любя.
А нежные танго? Ни дня без Строка!
А польский хор? Или гавайский джаз?
А легкий суинг? А самба-кариока?
А приближающий свой смертный час
Каварадосси? Словом, нет порока
В том, чтоб вкушать контральто или бас,
Зане предвижу, что и ты, читатель,
Веселой черной музы почитатель.
И вот -- музыка зыблется пока -
Садись, читатель, у четвертой стенки,
На горбовидной крышке сундука,
Что точно умещается в простенке
Между углом и дверью кабачка,
Где с жарким чаем подаются гренки, -
И слушай музыку, гляди в окно,
Где голуби летят на толокно.
Недавно Тетушка пришла с работы
И фартук повязала у плиты.
У Тетушки улыбчивы заботы,
У Тетушки дневные маяты
Легки и упоительны, как соты,
У Тетушки возвышенны тщеты.
Читатель, посмотри, как услуженье
Как бы становится уже служенье!
Оставь окно и обернись на дверь:
Сейчас, сейчас взойдет она, вниманье!
Что смотришь на меня? Очами вперь
В дверной проем! Ты полон пониманья
Того, что здесь свершается теперь?
Какое в самом деле расстоянье
Меж чередой явлений дорогих
И тем, что ты увидишь у других!
Она вошла! Вскочил ты не напрасно,
К ладони ароматной наклонясь.
Теперь смотри, как вся она согласна,
Как улыбнулась вся, чуть наклонясь -
Не правда ли, я прав -- она прекрасна! -
Как, меж шкафами и столом виясь,
С живою плавностью она крутится,
Воркует и щебечет, словно птица!
Ее шестидесяти ей не дашь:
Глаза блестящие и молодые.
Ну где ты, Перуджино карандаш?
И волосы -- светлы, но не седые.
От жизненных кручений -- и следа ж...
Ну где вы, звери-лошади гнедые? -
Она бы выпорхнула на крыльцо...
Живое, доброе у ней лицо.
Речь ласковая сладостно-небрежна,
Движенья грациозные легки.
Звенит посуда вкрадчивая нежно,
И чашечек раскрытые цветки
Взирают томно, влажно, белоснежно,
Вбирая в зев цветные кипятки.
И вот кадильницы Прекрасной Даме
Курятся над прелестными перстами.
-- Не торопитесь, -- молвит, -- чай горяч!
Не ровен час -- и рот свой обожжете!
-- Ах, Тетушка, да разве ж гость не зряч -
Да и потом ведь Вы-то как-то пьете? -
Люблю дерзить ей, ей со мной хоть плачь!
Вот кстати случай вам, пожальтесь тете,
Начав, как о ничтожном пустяке,
Как я дерзить дерзаю в языке.
Мне погрозив, начните: "Ваш племянник..."
Она тотчас же: "Мой племянник, как?
Ах, вы, конечно, правы: он не пряник...
Да без отца растет ведь как-никак.
Вы говорите -- темен? Нет, смуглянек...
Конечно, все в стихах его не так,
В них все, я чаю, первобытный хаос...
Так он ведь -- не Надсон и не Ратгауз!
Возьмите все-таки и вы на вид,
Что нынче больно уж нища словесность,
И, стало быть, и так писать не стыд.
Где в языке приязливость, уместность?
Поэт -- бандитствующий индивид,
Или -- ничтожество, одна известность... "
Тут вы еще подкрутите фитиль:
"А стих! А форма! А язык! А стиль!"
О форме тетя скажет вам по форме,
Что "дело тут совсем не в языке,
А в том, что все нуждаются в прокорме.
И даже с типуном на языке
Теперь поют, и в милицейской форме
Теперь поют, и что на языке
У всех -- будь женщина или мужчина -
Стихотворение, как матерщина".
Очки наденет и возьмет тетрадь
Чтобы прочесть свои шестнадцать строчек.
Там все как в заповеди "не украдь",
На месте знаки запятых и точек.
Там слов организованная рать
Пленяет сердце в вас без проволочек.
Вы брякнете, повержены, тихи:
"Изрядные, изрядные стихи!
Как? По заказу? Иль по вдохновенью?"
И молвит вам смутясь: "Какой заказ!
Верней сказать вам -- для отдохновенью.
А вдохновенье -- что мне за указ!
Так ждать его мне нет обыкновенью.
Как за перо возьмусь -- тотчас экстаз.
А отложу перо -- и нет экстазу.
А чтоб иначе -- не было ни разу.
Однако, вы зачем-то ведь пришли?"
-- Да нет, я на минуту, так... по делу...
-- Так что же вы? Едва ведь не ушли!
Уж я вас заболтала до пределу...
Так в чем же дело? -- Да... видите ли...
(Но бегают глаза у вас по телу,
И вы готовы провалиться в пол
На полный рост или хотя бы -- впол).
КОЩУНСТВЕННЫЙ НЕДОРОСЛЬ
Не Тетушкой сложился ритуал:
Кто б ни пришел хоть по какому делу,
Знай смотрит на мою хариту ал,
Глаза в смущенье шастают по телу -
Кто им дурных советов надавал? -
Пока она не спросит: "Вы -- по делу?"
И слышит неуверенный ответ:
"Да! Тыщу раз... или... вернее, нет!"
"Ну, дело иль не дело -- видьте сами!" -
И вот в ступицу поступает сок
Слюнных желез в толченье с словесами.
Иной раз тенорок, а то -- басок
Нас тешит подлинными чудесами,
Где правды только что на волосок -
В речах и в позах -- никакого толка,
Зато апломбу -- зашибись и только!
И Тетушка их слушает, дивясь
Тому, как нескладнехонько выходит,
Как, мыслями тошнехонько давясь,
Из положенья плохонько выходит
Суровый гость. Она: "Постойте, князь!"
(Иль: "Погоди, товарищ! ") -- ведь выходит,
Над вашей лжой задуматься когда,
То мой племянник... " -- Тысячу раз да!
Вернее -- нет... иль сами посудите...
Давайте по порядочку: ваш брат
Павел Михайлыч, стойте... погодите...
Не прерывайте... я уж сам не рад,
Что рот открыл... А впрочем... последите.
Каким им выведен отец! Пират!
И вертопрах! И нигилист! Ведь странно,
Что в воине нет мужества ни грана.
А где же страсть к отчизне? Где любовь
К миропорядку, лучшему в подлунной?
Ведь ежели вчитаться -- стынет кровь!
Ведь хуже ж балалайки однострунной:
Трень-брень! -- ведь это же не в глаз, а в бровь!
Скажите, братец ваш... золоторунный...
Не мог быть... нет, он не искариот?
Он... наш был человек? Был патриот? -
-- Что, что?! -- воскликнет тетушка Ирина. -
Должно быть, я ослышалась! Ах, нет!
Мой братец был отменный молодчина,
Герой, каких досель не видел свет,
При том при всем отчаянный мужчина,
Любивший родину, сомненья нет!
Так при оценке дорогого братца
Вам на меня всех лучше опираться.
Узнав о нападении на нас,
Пробормотал он: "Дня здесь не останусь.
На сборный пункт я побреду тотчас.
Там, если надо, ночевать останусь.
Ах, Ольга, вот уж радость-то для нас:
Ведь так, пожалуй, я с тобой расстанусь.
Мне станет смерть желанная жена,
А бронь и на понюх мне не нужна.
Вот и прекрасненько! И повоюем!
С кем? С Гитлером? Чудесненько, ей-ей!
Мир -- хижинам! Война -- дворцам! Ату им!
Чужого не желай! Свое -- жалей!
Вотрем землицу эту нам, а ту -- им.
Мир на земле, а в волосах елей!" -
Сказавши так, он отошел в пункт сбора,
Добавив, что теперь придет не скоро.
-- Но не хотите ль вы сказать, что брат
Ваш жаждал гибели всерьез и скорой?
-- Нет, просто за отчизну он был рад
Отдать ту жизнь, несчастлив был в которой.
Оно конечно -- Ольга -- сущий клад.
К тому ж, он очень увлекался Флорой,
Ну и -- Помоной... -- Имена двух дам?
-- Нет: по полям скучал и по садам. -
-- Он подлинный был друг своей отчизне! -
Вскричал на это, как безумный, гость.
-- И, зная истинную цену жизни,
Он воспитал в себе святую злость.
А в наше время размазни и слизни
Ее, как шляпу, вешают на гвоздь,
Смотря в глаза! Да им и дело в шляпе!
И сын такое написал о папе!
Тут Тетушка, подняв горе глаза,
Промолвила: "Увы, мой бледный юнош!
Кем не однажды пролита слеза!
Позвольте, я затем и строй пою наш,
Чтоб в том ему не смыслить ни аза!
Ну что вы гладите по острию нож!
Быть может, чаю вам еще налить? "
Но грустно гость в ответ: "Душа болить
Сносить кощунственную точку зренья
На всех нас, как на юмора предмет..."
-- Ах, что вы, это ведь не из презренья!
В том есть немало времени примет...
-- Да ваш племянник и вне подозренья.
Вот только б не наделал больших бед...
-- Каких же бед? Не поняла немного...
О чем вы? Поясните, ради Бога!
-- Вы понимаете, есть некий стиль
Быть в наше время "гомо социалис",
Все остальное ерунда и гиль.
Так вот. Как бы они не отказались
Принять на веру этот странный "штиль",
Не заключив о нем, что "аморалис".
-- Но он отнюдь не враг, не диссидент...
-- Но стих его содержит... прецедент.
-- Усвоенный им "штиль" не больно ловок, -
Прервала гостя Тетушка сейчас, -
Но не содержит никаких уловок,
Направленных на разоренье масс...
-- Но в нем такая пропасть подтасовок!
Взревел уж гость. -- Я вам повем зараз:
Где он берет столь женщин озверелых
И пишет! Где он только усмотрел их!
Не может мать столь зверьей бабой быть!
-- Мать никогда другою не бывала!
-- Не может женщина волчицей выть!
-- На памяти моей она вывала!
-- Не станет сына мать до крови бить!
-- Представьте все-таки: она бивала!
-- Так что ж она -- крутее кипятка?
-- Отнюдь! Она прекрасна и кротка!
-- Как может быть она небесный ангел
При жутком обращении с детьми!?
-- Да мой племянничек-то бес, не ангел, -
Сказала Тетушка, -- вот черт возьми!
Не Пушкин, сукин сын Дантес, не ангел,
А кое-что похуже, в толк возьми,
Товарищ! (если с князем: "Вот в чем дело,
Князь! Что вы смотрите остервенело?").
В душе он, видите ль, аристократ,
А внешне скромен и благовоспитан, -
Да нам-то что с того? Покойный брат
Следил, чтобы, премудростью напитан,
Не стал он, Бога ради, как Сократ
И приобрел чтоб пролетарский вид он.
Но вы представьте: этот эрудит
Не метит в враны! В соколы глядит!
Какой-то Датский принц, какой-то Гамлет,
Носящийся с отравленным отцом,
Которого сковал не по годам лед,
И в собеседованьях с мертвецом
Он черпает подпору... Сколько вам лет?
Вам за шестьсят? Двенадцать и с концом!
В двенадцать лет кто не бывал принц Датский?
Бесспорно, взрослый вид, но ум -- дурацкий!
Вы приведете веский аргумент,
Что в этом возрасте или чуть позже
Дивизией командовал Дик Сэнд
И кораблем Гайдар -- но те ли дрожжи?
И наши дети пьют уже абсент!
Чем беспомощней -- тем для нас дороже!
И выклик наш: "Ах, вырастешь когда ж?!!" -
Поверьте, просто выспренная блажь!
Блаженны, кто детей за ручку водят
До самой старости последних сих,
От них же искусительство отводят,
Их думать приучив от сих до сих, -
А чуть ребенок взросл -- его уж содят! -
Ну нет, избави Бог несчастий сих!
Пока есть дяди из кремня и стали -
Не надо, чтобы дети вырастали!
-- Но вы в ошибке! -- восклицает гость, -
Ведь метод проб, ошибок и попыток -
Он щуп и знамя! Палица и трость!
Вы правы, что избави Бог от пыток!
Но в остальном всем -- как собаке кость
Весьма полезен трудностей избыток!
Так тяжкий млат дробит стеклохрусталь,
Зато кует, как говорится, сталь! -
-- Ах, ничегошеньки-то не кует он!
Но огрубляет норов молодой, -
Сказала Тетушка, -- вам через год он!
К лицу ль, скажите, деве молодой
Боксировать с мужчиной? Ведь убьет он!
Что до Антоши, то большой бедой
Была нам смерть отца в войне кровавой
И материнский суд, куда как правый!
Отец наш умер на войне, а мать
Сошла с ума от пытки неустройством.
Вольны вы выдумки не принимать
И гибель на войне считать геройством, -
Ну да, вы в полном праве полагать,
Что вы с героем состоите свойством,
Заботами лишь коего страна
Россия и Европа спасена.
Да, это он в армейском полушубке
Прошел Европу из конца в конец,
Спас вас и вашу дочь от душегубки,
И вы вот живы, ну а он -- мертвец.
Так вы шепните бабе-однолюбке,
Что ради вас осиротел юнец,
А муж, чтоб вам пожить, пошел кладбищем.
Что? Нет! Прибьет и косточек не сыщем.
Давайте лучше пробу отложим
Времян до лучших -- что вам за забота?
Давайте-ка мы скорби убежим,
Что хуже всякой пытки... Вам зевота,
Ваше сиятельство? А мы дружим
С несчастьем нашим крепко: дом, работа.
Так песню нам поставите в вину ль? -
А в перспективе что же -- круглый нуль?
Мы просим вас, оставьте нам возможность
Вкушать, пока вкушается еще,
Ребенка ненамеренную сложность
Во взрослости, где с выдумкой тоще.
Она вернее, чем благонадежность
Того, кто лицемерит вам нище,
По службе, сколь возможно, продвигаясь...
Попробуйте понять нас, не пугаясь.
В ХОМУТОВСКОМ ТУПИКЕ
Мы жили в Хомутовском тупике:
Я, мама, наш А.И. и тетя Валя.
Висели занавески из пике,
Их колебанья ветра отдували.
В саду приятным голосом Трике
Пел наш А.И. И страсти бушевали,
И мать срывалась, отказав сплеча:
"Гнала бы ты в три шеи скрипача!"
А.И. -- скрипач! Но если б только это!
Он -- кларнетист, саксофонист, жилец!
Он -- выдумщик столь милого куплета,
Что веселее, чем весь Ежи Лец.
Ему весь двор наш смотрит в рот за это.
Еще он -- рыцарь, донжуан, подлец!
Его мы любим: я и тетя Валя.
А мама -- нет. И Тетушка едва ли.
Что за беда! Поет его кларнет,
Рыдает саксофон, смеется скрипка
И льется голос, вкусный, как ранет,
И у прохожих на устах улыбка,
А от ребят отбою вовсе нет.
И только мать вздыхает: "Ах, ошибка,
Что ты его призрела у себя.
Он как-нибудь уж подведет тебя!"
Мы ждем, а наш А.И. нас не подводит.
Утрами заливается щеглом,
В кино на собственные деньги водит,
Он в полдень пропадает за углом,
Пришед с работы, сказки он заводит,
Он машет языком что помелом,
Чтоб все к досаде вящей тети Вали
От смеха животы понадорвали.
У нас и днюет, и ночует двор,
Золотозвездый и золотошарый.
Заходит в гости Вячеслав Григор,
Один или с супружескою парой,
Затеять чрез окошко разговор
С моею тетей, женщиной не старой.
Она же у окна стоит как раз
И начиняет вишней медный таз.
Она высокороста, узкокостна,
Подчеркнуто, мучительно умна,
Лицо печально и великопостно.
-- Да что же вы стоите у окна,
Зайдите в дом -- ведь это же несносно! -
Воскликнет, деланно возмущена.
И слышит их ответ почти что хором:
"У нас билеты в "Колизей"!"(иль "Форум").
И все стоят, пока оград ажур
Не растворится в летней ночи робкой,
Покамест не затеплим абажур
Над мраморной клеенкой с книжной стопкой,
И радио ежевечерний жур
Не подарит "Фиалкой" иль "Холопкой"...
-- Зайдите же в светлицу со двора!
-- Нет, нет, увольте, нам совсем пора!
О вечер! -- Время музыки и чтений.
"Айвенго", "Тома Сойера", Дюма,
Когда струятся в дом цветки растений
И даже трепетная ночи тьма
Полна для сердца милых привидений.
И вскрикнешь вдруг -- как бы сойдешь с ума,
Но только лишь от бури происшествий!
Вот сладостнейшее из сумасшествий!
Не спать, но постепенно усыплять
Рассудок, удаляясь от тревоги,
Вечерней сказкой скуку дня заклять,
Чтоб радостным и сильным быть, как боги,
Воображенья сторожей растлять,
Чтоб стать свободным, как оно, в итоге,
Чтоб пальцами блаженства нас настиг
Таинственной удачи высший миг.
Не удивительно ль, что сопряженье
Нейтральных звуков, дремлющих в строке,
Такое пиршество воображенья?
Ну не с богами ли накоротке
Становимся мы в медленном круженье
На знаками протравленном листке?
Каким очарованьем воплотится
Как бы очам и человек и птица!
И наяву услышишь гам лесной,
И запах трав над полом растечется,
И сложишь голову в ковыль степной,
Где Игорь с половчанами сечется,
Или воскреснешь с братией лесной,
О коей в мыслях сам король печется,
Иль в душном мире каменных громад
Услышишь вдруг вербены аромат.
А по Москве, читающей романы,
Презрев суровый паспортный прижим,
То пробредут раблезские гурманы,
То Вечный Жид, умом не постижим,
Протащится в одесские лиманы, -
И лунный свет, обманно недвижим,
Сомкнется занавесками из шелка
От соловьиного густого щелка.
А эти травы королевы Маб,
Торчащие в любом дворе московском!
Какой гордец душою к вам не слаб! -
Не обязательно лишь в Хомутовском -
Возьмите на Пречистенке хотя б,
Остоженке, или в Спасопесковском,
Где просто борщевик или лопух
Вас вдруг рассыплет в прах! Развеет в пух!
Читатель! Берегись очарованья,
В ночи струимого борщевиком!
Зане, какого бы ты ни был званья,
На продпайке ни состоял каком,
Будь с высшим или без образованья,
Будь производства передовиком
Иль задником для выдвиженцев в люди, -
Ты -- мертв, ты замер, словно гриб на блюде.
Не шампиньон какой, нет -- дождевик,
Простейший гриб в крапивном огороде,
Что шепчешь ты? "Проклятый борщевик,
Ну погоди, змеиное отродье,
Ужо тебе!" Ах, стоит ли язык
На них и тратить, Ваше Благородье?
Нет, так не совладать с борщевичком -
Вы как-нибудь уж так -- бочком, бочком -
К спасительной для вас реке асфальта,
Где воя сыплет искрами трамвай.
Ах, сталь сердец! Ах, груди из базальта!
Ну вот вы на панели -- не зевай -
Пусть позади огней кошачьих смальта,
А все же лучше -- рта не разевай,
Не то -- не ровен час -- погоня будет.
Бежим, пока Оруд еще орудит.
Но вот на город сходит тишина
И в переулках гасит абажуры,
Где, словно грезы кружевниц без сна,
Стоят решеток легкие ажуры,
И льется возле и сквозь них луна.
Не слышатся нигде кошачьи шуры,
И между садом и стеной просвет
Собой заполнил тихий лунный свет.
И старый шарлатан Морфей со свитой
Воров, очковтирателей и фей
В глаза вам сыплет пылью ядовитой,
Пока, дворов московских корифей,
Петух, туманом утренним повитый,
Всю сволочь не прогонит, как Орфей,
Слух услаждавший и ворам, и шлюхам,
В гуманной древней Греции, по слухам.
Увы, читатель, утра час далек,
И петька спит, и сны вам сердце давят.
Меж явью и умом провал пролег,
И тройкой совести кошмары правят.
И хорошо, коль вы во сне -- белек,
Которого всю ночь собаки травят,
А если вас в такой втравили сон -
Что нам по вас бы плакать в унисон?!
А.И. во сне всю ночь стоит со скрипкой -
Прекрасен, наг и розами увит,
Скрипач на ней пиликает с улыбкой,
Губами и душою чуть кривит.
Вкруг женщин хоровод струится зыбкой,
Музыкой бабам кроткий нрав привит.
Они его из дали обожают.
Отходит прочь: глазами провожают.
Внезапно появляется Антон,
Он портит всю обедню гастролеру.
Фальшивя, скрипка повышает тон,
И женщины, отпав внезапно флеру,
Жильца дерут, забывши про бонтон.
Особенно одна -- ну точно впору,
Как будто церковке иконостас, -
Ее ладошке скрипача мордас.
Он в ужасе кричит им: Кто вы? Кто вы? -
Они ж, не оставляя ремесла,
Ему шутя ответствуют: Мы -- вдовы!
-- А сколько вас? -- Они ж: Нам несть числа!
-- Меня вы раздерете! -- Мы готовы!
Но вот его сажают на осла,
Покамест он по швам все не распорот,
Чтоб увезти с собой в безмужний город.
Меж тем у тетки в дивном сне банкет,
И с аппетитом юного питона,
Со страхом вспоминая этикет,
С надеждой -- хоть избегнет моветона, -
Она вдруг видит: овощной брикет
Внезапно оформляется в Антона,
И доблестная ложка с полпути
Должна пустою в рот большой уйти.
И снятся матери такие грезы,
Как будто вовсе не сошла с ума,
Как будто не ее все эти слезы,
Души смущенье, празелень ума,
Да как еще она чужда сей прозы,
Нет, как же, как же, ведь она сама
По сути внутренней и строю линий
Принадлежит к породе дев Эринний.
К Антону, наконец, пришел отец,
И мальчик, вовсе уж не удивленный,
Ему навстречу: Ты пришел, отец?
И тот снимает кожух пропыленный
И говорит: Ну вот, войне конец,
Жизнь будет и другой, и окрыленной,
Но впрочем, прежде чем взойти утру,
Придется долго послужить добру.
А к Тетушке пришел ее Максимов,
Любимый муж, замученный тогда,
Когда икрою полон был Касимов,
Еще в те баснословные года, -
Красивый воин капитан Максимов,
Пропавший в чистом поле без следа,
Когда племянник был большая кроха, -
Без слез, без имени, руки и вздоха.
ИЗ ХОМУТОВСКОГО -- В ХЛЕБНЫЙ
Читатель, нам пора -- простись живей
С твоим домкратом или Демокритом,
А если ты сидишь за партой -- свей.
Годишься и таким, как есть -- небритым.
Давай, надвинув шляпу до бровей,
Москвой лететь, как Дон Гуан Мадритом -
В обход ментов и статуй, или -- пусть:
Я никого в Мадрите не боюсь.
В год анно Домини пятидесятый
Бродил ли ты, читатель, по Москве,
Лобзал ли пыльные колени статуй?
Мял ли траву? Валялся ль на траве?
Был ли влюблен как Дон Гуан завзятый
В ее рубины в темной синеве,
В ее холмы, в ее дворцы и парки,
В холодную звезду электросварки?
Тогда бежим Покровкой на Арбат
Москвой, любимой "пламенно и нежно",
Пока еще ты крыльями горбат,
Пока удача просто неизбежна,
Пока еще ты холост и чубат,
Пока любить безмолвно, безнадежно
Еще роскошествуешь ты, пока
Твою судьбу ты держишь за бока.
Но что как ты, о горькое мечтанье! -
Богатый ранним собственным умом,
К тому прошел Магниткой испытанье,
Cидел по лагерям в тридцать седьмом,
А в сорок первом в страхе без шатанья
Стоял на смерть за химкинским бугром,
Что как тебе окопы Сталинграда
Являются во сне как пекло ада.
И Курск, Варшаву или Кенигсберг
Ты созерцаешь ныне без кристалла?!
И ты идешь во вторник и четверг
В кабак чтобы надраться там устало -
О, что тогда? Весь этот фейерверк
Пускать перед тобой мне не пристало.
Как раскрывать тебе глаза на"культ"? -
Хвати всех этих олухов инсульт!
Все это лишь попытка оболванить,
Бахвальство, набивание цены.
А нас оно могло б, пожалуй, ранить.
Читатель, плюнь! Все это крикуны -
Им только б в мавзолеях хулиганить
Да поднимать в журналах буруны!
Они безызвестны и бестелесны
Их имена безвестные известны.
Взглянул -- и прочь: они не стоят слов!
Одна, одна Москва обедни стоит!
Она душиста, как болиголов,
Она компактна, словно астероид.
В ней ниткою жемчужною мостов
Ватага экипажей воздух роет,
И от волненья звуков целый день
Поет в бульварах окон дребедень.
На окнах же -- герань и гриб японский,
Под проводами носятся стрижи,
Их траектории, как волос конский,
Завязывают в узел этажи
Москвы тверской, июньской, барбизонской.
Что может быть чудеснее, скажи,
Чем адский хор автомобильных альтов
И сполохи бульваров и асфальтов?
А шорох шин? А говор городской,
К которому нимало не привыкнешь,
Чтоб вслед не вспоминать об нем с тоской?
Душой к акценту милому все никнешь,
Все сердцем льнешь к Покровке и Тверской,
И хоть во сне, а вякнешь или зыкнешь
Лесным, чащобным гомоном Москвы -
Не "а", не "о" -- сплошные "и" да "ы".
Иль, скажем, вот еще: темней, чем боры,
Гораздо глубже, нежли небеса,
Вы приковали мысль мою, соборы,
Одетые в досчатые леса!
Вас, правда, нет нигде -- одни заборы,
Однако, есть прямые чудеса:
Вы, даже взорванные, ясно зримы,
Неистребляемы, неопалимы!
И, лишь идя Покровкой, слышишь ты
Под жуткий звук Онегинского вальса
Приятный глас из яркой высоты:
-- Противный Стратилат, ты что -- зазнался?
-- Да нет, я только что из Воркуты!
-- А, понимаю, значит ты сознался!
-- Частично! -- возражает Стратилат.
Со мной и не крепчали: вывез блат!
-- Послушай, ай да блат у Стратилата,
Ведь он сидел по пятьдесят восьмой! -
И вздох: Вот у кого ума палата!
А мой вот все не явится домой! -
И хохот мчится из окон крылато,
Веселый, бесшабашный и прямой,
Парит над государственной торговлей
И выше, выше, аж под самой кровлей.
А снимешь трубку на Чистых прудах
И наберешь мизинцем милый Хлебный,
Тотчас услышишь: Тетушка в трудах,
Иль где-то в очереди за целебной
"Ессентуки-12". В проводах
Послышится короткий и волшебный
Гудок отбоя, и чуть выше тон,
Сребристый голосок: Але, Антон? -
И вот ты пойман с трубкой возле уха,
Отсохнет горло, отпотеет нос,
И голос -- против воли сипло, глухо
"Позвать Максимову" попросит в нос.
Звенит сребро: "Максимову? Так сухо?
Антон, но что с тобой -- ты сам принес
Ей имя Тетушки, и в коммунальной
Ее зовем так все -- вот ненормальный!"
Да, в самом деле, до чего ж я туп,
Доходит до меня, как до жирафа,
Друзья, я на себя имею зуб,
Какого не имеет тетя Рафа
И тетя Валя. Глуп, как дамский пуп,
Достоин остракизма, больше -- штрафа,
И буркнув: "Извини!" (Каюк! Каюк!)
Со злобой трубку вешаю на крюк.
И, перейдя за людный перекресток,
Под парикмахерскою на углу,
Смотрю я на себя -- тупой подросток
Почти прилип к витринному стеклу.
Рот, в самом деле, некрасив и жесток,
Глаза колюче прорезают мглу,
Их взгляд пытлив и хмур, тревожен, скучен
И вежливым манерам не обучен.
Нет, ни одна пройти по Поварской
Не смеет так девица или дама,
Чтоб на нее я не взирал с тоской,
Не пялился сердито и упрямо,
Не щурил глаз в манере шутовской.
Иная растревожится: "Где мама?"
А я ей кисло уж бубню в ответ
"Чего пристали? Может, мамы -- нет?"
На Герцена ж вобще не без курьезов.
Уж остановится, уж не пройдет.
Их пол настолько бирюзов и розов,
Что просто неприятно, просто рвет.
Уставится -- я Павлик ей Морозов?
Бедром играя, ближе подойдет,
И спросит голос легкий с нежной силой:
"Но что за взгляд?! Ты что так смотришь, милый?"
Как будто есть мне дело до того,
Как взгляд мой смотрится и как он понят,
Приятно ль ей испытывать его.
А тут еще кого-нибудь хоронят,
И, огласив восторгом торжество,
Трамваи, выстроясь в цепочку, звонят,
А за оградой, где Нарком Сиб-Руд,
"На крыльях ветра" узницы поют.
Тут стану кукситься: Вы что хотите?
-- О просто, чтобы мог ты уяснить,
Что так не смотрят! -- Смотрят? Как? Пустите! -
Гнусавлю я. -- Вам только б обвинить,
Проштрафить, замести... Не вы ж растите! -
Читатель, тут пора бы пояснить,
Что я имел пристрастие к кунштюкам
И мой испуг был просто свинским трюком.
Ну что вы! Я отмачивал подчас
Гораздо, будет, поважнее корки
И с большим шиком, уверяю вас! -
Достойные хоть лагерной галерки.
Садится, скажем, на скамью пред вас
Лазурно-розовое, сборки, сборки, -
Где я пред тем крутился, словно бес,
И сядет в юбке, а ведь встанет -- без!
Бестактная, бессмысленная шалость!
Какой-нибудь сомнительный "бэ-эф"!
А вспомнил, так теперь и сердце сжалось!
Однако с риском вызвать худший гнев,
Продолжу: подходил. "Какая жалость!
Вот и порвали юбку, как-то сев".
Она, растерзанным прижавшись к лавке,
Смеялась: "Пустяки! Что, нет булавки? "
Булавку находил и ей ссужал,
И на метро давал копеек сорок,
И, сидя рядом с ней, соображал,
Как ей идти и вдоль каких задворок,
И всякие порывы выражал,
Прекрасные без всяких оговорок,
И поворачивалась вдруг спиной:
"Зачем шутить вам было надо мной?"
Так нынче кто не шутит? Очень мало
Находится способных не шутить,
Чтоб смехотворчество не донимало,
Вот, скажем, взять и номер накрутить
На телефоне и, смутяся мало,
Из зависти на друга напустить
Всех крестных мух и уксусную губку.
И после весело повесить трубку!
Вот душу возвышающая месть!
Иль, скажем, щелкнуть по башке ребенка,
Которому лет восемь или шесть -
Ни за что, ни про что! Чтоб только звонко!
Чтоб мог побольше реву произвесть!
Но я, признаться, не шутил столь тонко -
Отнюдь не потому, что был я мал -
Но только юбки, трубок не снимал!
Иль вот дивертисмент, опять для диска -
Услышав в трубке "Лейтенант Петров!",
Себя рекомендовывать: "Редиска!"
И слышать терпеливое:"Петров!",
И вновь: "Редиска! " -- Высота изыска!
Наверчен номер. Пять иль шесть гудков.
Снимают. Пауза. "Ну ты, Топталин!"
Но слышим вдруг: "У аппарата Сталин".
МОИ УВЕСЕЛЕНИЯ
В ту пору в Хлебном с "Амбасад Бельжик"
Соседствовала серая монада,
Прошловековый каменный антик
С фонарными заграньями фасада
В венецианских стеклах "лямужик",
За коими всегда росла рассада
И, выгородив от послов жилье,
Трепалось ветром женское белье.
В том замке, и старинном, и не тесном,
Жил Ганнушкин, известный психиатр,
В квартиру путь пребудет неизвестным,
Не то повалите, как на театр,
Глядеть ее в рыдване многоместном.
В том доме, сообщает Мальфилатр,
На этот счет весьма определенный -
"Жила девица. И была -- влюбленной".
Конкретно: предложу, собрав весь дух,
Нырнуть под мраморной доской у входа,
Минуя непременно двух старух,
Сидящих тут же поперек прохода.
Бьюсь об заклад: у вас захватит дух,
Сколь горяча бы ни была погода,
В парадном ждет могильный лед гостей.
Он вас тотчас прохватит до костей.
Не следует, однако, огорчаться:
Ангина, пневмония -- ерунда,
А ревматизму некогда начаться.
Вы только поспешите вверх, туда,
Где вам как раз успехом увенчаться.
Стучитесь в дверь. Пустили вас! Ну да!
Спокойнее, читатель, без проклятий!
Вот списочек жильцов с числом нажатий.
Старуха Чайкина -- за ней идет
Жена и дочь чапаевца Варвара,
Потом веселый старый идиот,
Недавно переехавший с бульвара.
Потом Кольцова, Стешенька, ну вот!
И тетя Саня... И какая чара!
Дрожь сладостная шейных позвонков!
Фамилья Тетушкина! Шесть звонков...
Не торопись, не торопись, читатель,
Соваться фомкой в дверь, не ровен час -
Сломается твой двереоткрыватель,
Другой не вдруг отыщется, не щас!
Замок хрустит и портится. Создатель!
Вот, кажется, мы, наконец, у нас!
Замри, мгновение! Сколь мрак кромешен!
Сколь остр сундук! Сколь потолок завешен!
На помощь нам, конечно, брызжет день
Из незашторенных замочных скважин.
Теперь легко составить бюллетень,
Кем угол населен и чем засажен.
Приникни к скважинке, когда не лень, -
Не сломишься, не думай! Больно важен!
Хотя б вот к этой. Стешенька тебе
Вдруг явится, как в стереотрубе.
Она пленительна, читатель, милый!
Смотри же вдосталь! До икоты! Всласть!
Не напирай на дверь с такою силой:
Отломится -- ты можешь внутрь упасть!
Что ты сопишь так громко! Стань могилой,
В которой серная клокочет страсть!
Вот грех с тобой! Идем к другой жиличке -
Старухе Чайкиной, алкоголичке!
Не хочешь? Хочешь к скважине присесть,
Где старичок мастит аэросани?
А где Варвара сучит в прялке шерсть?
Не жаждешь и вторженья к тете Сане,
Где мерят грацию рублей на шесть?
Ты заколдован! Вот мне наказанье!
Я бьюсь с тобою полчаса уже.
Так не глядят на даму в неглиже!
Что ты бормочешь: "Рот! Как он очерчен!
Как полны очи жидкого огня!
Какими локон кольцами наверчен!
Как вниз бежит, лопатку затеня!"
Смотри, коль так любезностью наперчен!
Засыплешься, уж не тяни меня!
Пусть уж тебя об лоб бутылка хватит,
А мне своих забот куда как хватит!
Читатель, ведь не ты, а я в четверг,
Слетая по перилам с кочерыжкой,
Каргу слепую с лестницы поверг
Со всей ее базарной мелочишкой,
Да так, что молоко взметнуло вверх.
Старуху сдунуло, как будто вспышкой,
И понесло, и хрястнуло об пол.
Я поднимать ее. "Постой, сокол!" -
Да хвать клешнею рачьей мне за полу,
Да живо как! Я только вскрикнул: "Ах!"
Она бодрехонько как прянет с полу,
Глаза разверзлись -- желтый блеск в глазах...
-- Вам, бабушка, куда? Мне нужно в школу!
У мамы -- печень! -- сам в слезах, в слезах!
Да вижу: пропасть! глаз-то как светится!
Я вырвался и мигом вниз катиться!
Ужасная старуха мчит за мной.
Ишь как в ней распрямилась поясница!
Ишь в зверьих зенках блеск какой шальной!
Я шпарю, как от коршуна синица,
И слышу дюжий топот за спиной -
В поту проснешься, ежели приснится -
Ей-богу, спинку прошибет поток!
Бегу и чую сзади топоток!
Метнулась ястребом, дверь заступила,
Раскинув руки, двинулась вся встречь!
Да чтоб те, стерве, в задницу вступило!
Я ну дрожать, да не об этом речь -
Я, выпучась, знай пячуся в стропила...
Здесь я хочу, читатель, остеречь -
Коль и тебе так выйдет мышеловка -
То знай, чтобы спастись, тут есть уловка:
Бросайся ведьме под ноги! Ничком!
Чтоб за тобой ей было не в угонку!
Я так и сделал. Порскнула сверчком
И подбородком вышибла филенку.
Раскрыла рот, и челюсть с ветерком
Со стуком грянула за мной вдогонку,
Ступеньками запрыгав по пятам...
Да разве хоть на миг останусь там!
Где был я, там меня уже не будет.
Глаза смежив, вы скажете: Он здесь!
Но как иной не точно все же судит,
Простор пред вами пуст -- я вышел весь,
Лишь легкое стремленье воздух будит,
Я таю как коллоидная взвесь -
Сгустился, кажется, почти прозначен -
Увы! -- пред вами горизонт прозрачен.
Как мог являться я, чтоб исчезать,
И падать с неба, где меня не ждали,
Как мог к себе всю дворню привязать,
Чтоб матери из-за меня страдали
И мне грозили уши оборвать,
И мне посулами надоедали,
И так их шум мне душу бередил,
Что я им по-мальчишески вредил.
Зачем, скажите, вы меня травили?
Зачем преследовали, с глаз гоня?
Собаку вашу сами отравили,
А маме наклепали на меня,
И были рады, а меня так били...
Мою сопатку всю искровеня...
Зачем чуть что не так -- меня искали,
Зачем друзей ко мне не выпускали?
Зачем им говорили, что я вор,
Что я шпана, -- я что ли обокрал вас?
Зато, бывало, чуть явлюсь во двор,
Какой холодный отороп всех брал вас,
Как вы меня не видели в упор -
Да знайте, я не меньше презирал вас,
Слыхали б у себя на канапе,
Как я пускал на бе вас и на пе!
Как вас крестили собственные дети
За скаредность, за трусость, за разбой!
Вы ощущали колкости ли эти
Своею половиною любой?
Вам этого не смыть при туалете!
А как сожитель ваш кидался в бой,
Рассвирепен, задерган иль раззужен!
Уж бросится... Нет, не ему я сужен.
-- Я, -- говорю, -- чахоточный. Вот тронь
Меня! Задень! Исхаркаюсь. Исчахну.
Иссохну. Изблююсь. Взойдет огонь
На щечки и покойничком запахну.
Иссякну кровушкою. Рассупонь
На мне рубашечку, не бось, не трахну,
Щас вздрогну, щас чихну, оденусь в струп,
И понесешь ты охладелый труп.
Не стану с вами я силенок мерить.
Вы скопом лезете, а я один.
Я ростом мал, а ты -- такая жередь.
Ты -- кто ты есть, а я простолюдин... -
Бью первым и не стану лицемерить.
До синих ссадин, до кровавых льдин.
Дерусь по-черному, дерусь кромешно.
Пусть терпит гад. И сам терплю, конечно.
Какая гадость эта жизнь в борьбе!
Родители -- какое это зелье!
Ни выходных, ни праздников тебе.
Сопатку разобьешь -- и все веселье!
В других дворах играют на трубе,
В твоем -- ни похорон, ни новоселья!
Когда тебе особенно тошно,
Вокруг тебя все давятся -- смешно!
Но есть ли трепетней увеселенья,
Чем выдумка, чем фразовая вязь
Для радости народонаселенья,
Когда, на общей кухне вдруг явясь,
Ты повергаешь в муку изумленья,
Смешишь и смешиваешь, не давясь,
И слушают, дивясь твоим рассказам,
Покамест не зайдет уж ум за разум.
Тут Тетушка воскликнет: Ну и ну! -
И фартуком опять себя повяжет,
Чтоб ярче подрумяниться блину,
Старуха Чайкина уйдет и ляжет.
Варвара сядет за свою струну
И что-нибудь тотчас спрядет иль свяжет.
Конструктор важно покряхтит в сенях
И по квартире носится в санях.
А тетя Саня -- местная Солоха -
Уйдет, примерит грацию и вновь
Является меж нас, чертополоха
Цветком украсивши соболью бровь.
А Стешенька... Со Стешенькою плохо!
Читатель, милый -- брось ты всю любовь!
Не пропихнешь ты шилом ключ железный.
Сойди-ка прочь со скважинки, любезный!
СЕМЕЙНЫЙ СОВЕТ
Москва, Москва! Люблю тебя, как свой,
Как русский, как жилец полуподвала!
Скажи, кому хмельной напиток свой
От уст к устам, смеясь, ты не давала?
Кого не выдавала головой?
Кого ты каторге не предавала?
С кого за сор грошовых перемен
Не требовала жизни всей взамен?
Кого не мучила, не облыгала?
Кому с водой не предлагала яд?
Кого налогами не облагала?
Пред кем не предносила ты плеяд
Сомнительных, бесовского кагала?
Москва, все идолы твои таят
Обманный тлен, туманную движимость.
Они суть призраки. Одна кажимость.
Все вьется, льется, мельтешит, живет,
Все строится, все ластится, мостится.
На четырех ногах бежит живот.
Собачатся ответчик и истица.
Все марево и морок, и кивот,
Пред коим старушенция мостится:
Мосты и храмы... И высотный дом
Заявлен нагло городским прудом.
А деньги! Чуть мелькнул -- и нет червонца!
Еще с зелененькой и так, и сяк!
Все тает от полуденного солнца,
И где ты ищешь дверь -- как раз косяк.
В бокалах вмиг проглядывает донце,
И верности не много от присяг.
И чтоб понять вдруг на каком ты свете,
Ты должен утро посвятить газете.
Ах, все не так, как в добрый старый век! -
Вздохнете вы. Вы не вполне неправы.
Все так же вольно дышит человек -
Но ветр не вьет знамен минувшей славы.
Где времена, когда один Генсек
Бывало стоил эры и державы,
Когда одним лишь манием руки
Влиялось на прилавки и кроки!
А прочие изящные искусства!
Где Поль Сезанну! Где Ле-Корбюзье!
Ему, ему несли наплывы чувства
Пером, резцом, в граните, в бирюзе.
Ему, а не Кармен, красневшей густо,
Рыдали арии свои Хозе.
И он внимал всегда полноты сердца
С достоинством отца и самодержца.
И надо ж было выпасть, чтоб Жидков
Испортил эту чудную гармонью, -
Даря по телефону дураков,
Завел с Верховным ту же антимонью!
Он, правда, мигом выпал с облаков,
Нахмурился и нос навел гармонью,
Но было поздно: прозвучал приказ,
Назначивший уж место, день и час.
В глазах его тотчас же помутилось,
Над переносицей сошлись дома,
Поплыл в окно бульвар, как "Наутилус",
Он только чудом не сошел с ума,
Чело холодным потом осветилось,
В ушах стояли громные грома,
И он не помнил, как из дальних далей
Вдруг очутился перед теткой Валей.
-- Мерзавец! -- тихо молвила она. -
Сам расхлебаешь это, провокатор!
Я говорила -- я была умна, -
Что по ребенку плачет психиатор.
В такое время! Рубль кило пшена!
Да нас с тобой поместят в изолятор! -
Тут, лаконичный, словно Ежи Лец,
А.И. сказал, что он тут не жилец.
Но Фрак уговорил его остаться,
Сказав, что есть фальшивый документ,
С которым обыска не опасаться.
А.И. налег щекой на инструмент
И... Но вернемся к мукам святотатца,
В которого всего один момент
Вперяла Ольга жуткие зеницы,
Подстать ночному небу без зарницы.
И вот уж снова в Хлебном он, а как -
И сам не ведает. В квартиру впущен,
Стоит в прихожей бедняком -- бедняк,
Как будто в прорубь с берега опущен,
Мотает только слюни на кулак,
Хлеб пальцами крошит -- а он насущен.
Ждут Тетушку, но Тетушка в бегах:
Играет в вист иль ставит на бегах.
Уж он в Кривоарбатском тете Рафе
Кричит, изображая петуха.
Однако до нее -- как до жирафе -
Печально все же, что она глуха.
Но не глупа, брильянты держит в шкафе.
Какая, впрочем, лезет чепуха!
Бежать! Куда? Где тихая камора?
Везде переполох, везде Гоморра.
Уж он в Хамовниках, незнамо как,
Вблизи присноблаженного Николы
Со свечкой, купленной на четвертак...
И тут, совсем возьмися ниотколи,
Явись ему, читатель, ты, чудак
С изустным ароматом полироли -
И, допросив с пристрастьем о бегах,
Ну путаться в Антоновых ногах!
-- Куда же ты? -- На Хлебный! -- По пути нам! -
Читатель, посмотри, как он смущен!
-- А что на Хлебном? -- Тетушка! -- Идти нам! -
Решаешь, алкоголем, наущен,
Но прежде чем в прихожую войти нам,
В дверь ломишься и долго, поглощен,
Рассматриваешь виды в круглой щели...
Антон меж тем давно бродил без цели
В Замоскворечье. Заболев тоской,
Как птица, правда, вольный, словно птица,-
В волненье духа стал он над рекой,
Печально объявляя утопиться.
Кладет одежду и плывет Москвой,
Но не располагает торопиться
С уходом в завидное никуда
Холодная, блестящая вода.
Он вновь, дрожа, является на берег
В расплывчатую сферу фонаря,
Штаны напяливает без истерик,
Себя за нерешительность презря
И лязгая зубами, как холерик,
И Хлебный набирает. И не зря -
Там Тетушка, и родственнички, чтоб им! -
На шабаш собрались бесовским скопом.
Вошел и видит -- на него в упор
Воткнулись немигачие гляделки,
Что душ тут -- целый Пятницкого хор,
Ну точно -- ведьминские посиделки -
Во-первых, с Хомутовского весь двор,
Вся, во-вторых, квартира -- не безделки!
И только дверь еще открыл он -- вдруг
Из ассамблеи прянул трубный звук.
-- Явился, -- говорят, -- не запылился! -
Он растерялся. Он застыл в дверях.
Зачем не утонул, не застрелился?
Зачем не выпал в окна в фонарях?
Не взрезал вен, отравой не налился?
Избавился бы вмиг от передряг.
Теперь вот стой пред них среди собора,
Как вошь на стеклышке микроприбора.
И он стоит, бесчувствен, охлажден,
Безропотен, безнравствен, безнадежен.
И вдруг далекий голос слышит он,
Что восхищает, и глубок, и нежен, -
Тот звук был Стешенькою воскрылен.
И замер он, послушен, пусть мятежен,
Горней мелодии. О чистый тон!
"Сначала будет выслушан Антон!"
-- Пусть говорит! -- Кто знал, что этот нумер... -
Он начал и осекся. -- ... я не знал! -
Родился звук в груди его и умер,
Как зуммера прерывистый сигнал,
А впрочем, что там -- телефонный зуммер!
-- Да знаешь ты, что в том весь криминал,-
Сказал А.И. -- Звонками беспокоить! -
А Фрак добавил: "Криминал! И то ить!"
-- Да ты хоть узвонись! -- сказал А.И.
С физиономией бордово строгой. -
Остервени все прочие слои,
Но знаешь, брат, Кремля, тово, не трогай!
Не то все эти шуточки твои
Тебя такою повлекут дорогой,
Что... -- он махнул в отчаяньи рукой, -
Что... -- и опять махнул он ей в другой.
А Фрак добавил: "Да уж повлекли уж!"
И санный мастер молвил: "Привлекут!"
А Тетушка сказала: "Привлекли уж!
Устроили ну форменный ну суд -
Уж прям на дыбу уж поволокли уж -
Такую околесицу несут -
Всей этой вашей сессией иль радой,
Что прям за косяки держись -- не падай!"
Солоха вынула чертополох
С предлинной цветоножкой из-за уха
И молвила: "Пустой переполох!
И на старуху может быть проруха.
Я лично вижу для себя предлог
Чтоб кой-кому о нем шепнуть на ухо,
И утром завтра без обиняков
О нем с трибуны скажет Маленков.
Все мигом приутихли от такого
И высыпали в общий коридор.
Звоним туда, но нету Маленкова.
Солоху вовсе разобрал задор.
Она, промолвив: "Дело пустяково!", -
Давай звонить -- да все как на подбор:
"Лаврентий? Берия? Хрущев? Никита?"
Однако же кругом все волокита.
Тот болен, тот и вовсе не в духах,
У Кагановича на шее внуки,
У Эренбурга нет стопы в стихах,
У Молотова родовые муки.
Она звонить в союзы впопыхах.
Фадеев огорчился: "Это штуки...
Я, Санечка, советовал бы вам..."
И что советовать не знает сам.
Солоха трубку в стену: "Трусят черти!"
-- Как, трусят? -- Да и как не быть грешку!
Верховным все напуганы до смерти,
Оно понятно: рыльце-то в пушку...-
Но тут пошли такие круговерти,
Так сильно заломило всем башку,
Что даже кончилась глава. Ну, кстати ль?
Переходи уж и к другой, читатель!
ПРОДОЛЖЕНИЕ ПРЕДЫДУЩЕЙ
В те незапамятные времена
Воздвигшийся в начале государства,
Над пропастью привставший в стремена -
Был человек ужасного коварства,
Чей ум был светел, а душа темна,
Обрекшая столь многих на мытарства,
Что и поныне говорят об нем:
Гори мол негасимым он огнем.
Однако ж, хоть всегда такое мненье,
По смерти гениального вождя,
Бродило средь народного мышленья,
Тоску на дух и ужас наводя,
В том власти не встречалось умаленья -
Напротив -- все границы перейдя
И как бы заново восстав из пепла,
Его величье и росло, и крепло.
В начале мало слышали о нем,
Но постепенно все его узнали.
Он ереси вытаптывал конем,
Он несогласных предавал печали,
И коль встречал он возраженье в ком,
То только горемыку и встречали -
Тот исчезал во мраке без следа,
Никто не ведает того -- куда.
Ходили, впрочем, по станицам слухи,
Подобные станицам лебедей,
Что есть места, затеряны и глухи,
Где мучат несогласных с ним людей.
С живых сдирают кожу, режут ухи
И спать велят на ложе из гвоздей.
Но слухи те не подтверждались дале,
Поскольку кто их сеял -- пропадали.
Был вправе ль, нет, кто слух распространял -
Того не заручусь и не сыначу.
Но чудо: что бы тот ни предпринял,
Во всем имел он верх, во всем удачу.
Крестьянство ли гуртом в артель сгонял,
Промышленную ли решал задачу -
Крушил ли храмы, строил ли дома -
Фортуна шла во всем ему сама.
Земель ли он решал приобретенье,
Тотчас в соседних государствах с ним
Народные вскипали треволненья,
И уж роптали: "Под него волим!"
А ворогов его хитросплетенья
Вмиг исчезали, словно легкий дым
Иль очерк мелом после влажной губки.
Нет, именно не мел, а дым от трубки.
И чудо как держава поднялась!
Как закипела дивная работа!
Заря образованья занялась,
С чела рабочего сошла забота.
Круши и строй! Рабочая вся власть!
Все для себя! Довольно для кого-то!
Но он умел меж строчек дать понять:
Зарвешься -- будешь на себя пенять.
Для авангарда наступали чистки,
Не часто и не редко, а раз в год.
Так баба, закупив в ряду редиски,
С ножом идет на овощи в поход
И в мусоропровод сует очистки,
И вся парша у ней идет в отход.
Хоть, подвернувшись в лапище багровой,
Нож часто схватывает край здоровый.
Опять не скажем -- нужно ль было, ль нет -
Но таковые времена настали,
Что пролетарий вдруг стал сыт, одет,
Министры же, напротив, трепетали
И до ночи оставить кабинет
На произвол теть Дусь и не мечтали.
А впрочем, коли в трепете министр,
Так оттого он только здрав и быстр.
Чтоб им доставить пуще огорченье,
Творя разумный, впрочем, произвол,
Не очень полагаясь на Ученье,
Отец опричнину себе завел
И ну князьям придумывать мученье,
И ну, как вшей, у них искать крамол,
Иного только лишь на смех поднимет,
Того повесит, а иного снимет.
Зато порядку было хоть куда -
Почти никто не крал и не крамолил,
В витринах стыли разные блюда,
И сам отец икрою хлебосолил.
Но чуть ему шлея под хвост -- беда!
И написать, и вслух сказать изволил
Такого, что хоть свет в Москве гаси
И мощи из подвалов выноси!
Возьмет и на науку ополчится
Ни за что, ни про что -- а просто так,
И так в своем гоненье отличится,
Что в школах сеет уж не свет, а мрак.
Врачей поизведет. К кому лечиться
Идти? Зато полно печатных благ,
А к Троице и на Преображенье -
Два раза в год всем ценам пониженье.
А с демографьей -- просто рандеву!
Чего-нибудь да уж набеззаконит:
То в Казахстан поселит татарву,
То немчуру вдруг на Урал загонит.
Евреям кинуть повелит Москву
И на Амуре их селиться склонит.
То пишущим заявит: Не дыши!
То "не пиши!" А се "перепиши!"
И переписывают! Где же деться?
Раз ты партеен -- то как раз должен!
Зато -- какое голубое детство!
Какой румянец золотой у жен!
Где на парады эти наглядеться!
Сколь ими созерцатель поражен!
Храм Покрова, поповой моськи старше,
А низом -- тьфу ты, пропасть, -- марши, марши!
Но ежели уж мысль сю продляну,
Могу ли скрыть я от тебя, читатель,
Про мощную народную войну,
Которой был он вождь и зачинатель.
И то сказать вам толком -- в старину
К нам лез столь оголтелый неприятель,
С такою сволочью из разных мест,
Что и не веруешь, а сложишь крест.
Румыны, венгры, итальянцы, немцы,
Испанцы, наше падло, япоши,
Без племени, без роду иноземцы,
Монархи, дуче, фюреры, паши -
И поначалу задали нам бемцы,
Помучили от полноты души.
Пока веков не прекратится замять,
Того народная не вытрет память.
Взревела ревом русская земля,
Не помнившая со времен Батыя
Подобной крестной муки. От Кремля
В ночь уходили воинства святые
И встали вкруг Москвы, костры каля.
Там пали сильные и молодые,
Подрубленные пулями в снегу,
Но стен Москвы не выдали врагу.
И отметая гордости греховной,
За крепостные отойдя зубцы,
К народу русскому воззвал Верховный:
"Вы, братья, сестры, матери, отцы! "
Закляв их связью не духовной, кровной -
Он говорил им: Дети! Вы бойцы
За землю, на которой дрались деды!
Хотите ли вы рабства иль победы?
И криком закричал честной народ:
Победы! Захлебнется враг проклятый!
За нашу землю! За тебя! Вперед!
Будь нашим знаменем! Веди, вожатый! -
И должен здесь заметить наперед,
Он веры той не осрамил крылатой -
И веру ту, где б наш ни пропадал,
Наоборот -- с избытком оправдал.
С собой, как с прочими, суровых правил,
Как все -- недосыпал, недоедал.
Фон Паулюса за Якова не сплавил,
Как Фриц ему поносный предлагал,
И сына зверским мукам предоставил,
Чтоб против нас не вышел генерал,
Плененный в Сталинграде. Военкомом
И деятелем после был весомым.
Хотя холопьев все еще сажал
И не терпел к проектам возраженья, -
Но как при имени его дрожал
Любой, кто был не нашего мышленья!
Уж танки в городе воображал
И достигал такого накаленья,
Что белый китель, трубка и усы
Вздымали мигом надо лбом власы.
Ах, белый китель! Просто дивный китель!
А трубка всклень "герцеговины флор"? -
Но Тетушка сказала: "Не хотите ль
Вы прекратить молоть подобный вздор -
Он самый натуральный обольститель -
В нем гения не видно и в упор.
-- Ну, коль не гений, так вперед, бесславьте!
-- Ах, милый Фрак, отстаньте и оставьте!
Ваш протеже -- упырь. -- Ах, так? Упырь?
Тут на совете мненья разделились:
Кто говорил -- "упырь", а кто -- "пупырь",
И атмосферы крайне накалились.
Грозили пренья разростися вширь,
А языки их просто с ног валились.
А Ольга, сев с Антоном в уголок,
В салфетку собирала узелок.
Вот во что вылился вопрос Антонов:
Успели и Антона отмести!
Меж тем, на Ржевском генерал Антонов
Совсем уж собирался спать идти.
Тут звякнул телефон. Он снял. "Антонов"
-- Послушай, батюшко! -- и ну кряхти! -
Уж утряси, мы б за тебя говели...
Уговори ты этого... Чертвели!.. -
Антонов тут же сел на телефон -
А был двенадцатый уж час как о ночь -
И, услыхав известный миру фон,
-- Иосиф, -- говорит, -- Виссарионыч!
Вас беспокоит старый солдафон,
Готовый к вам бежать на зов без онуч!
Позвольте обратиться! -- и тотчас
Ему был обратиться дан приказ.
Чрез пять минут звонит он тете Рафе
Чтоб ей о выполненье доложить -
Однако до нее -- как до жирафе:
Звонком и не пытайся услужить.
Она глуха. У ней брильянты в шкафе.
Ее уж спать успели положить -
И до Чертвели ей ни -- вдуга -- швили,
Ей даже свет в квартире потушили.
ДЯДЕНЬКА ВЕРХОВНЫЙ
На Спасской бьет три четверти часа,
Луна сменилась дымкой непогожей.
На Спасской бьет три четверти часа,
Торопится домой, в тепло, прохожий.
На Спасской бьет три четверти часа:
Отбой, на погребальный звон похожий!
Щемящий сердце русских эмигрант
Пронзительный, спектральный звук курант!
На тротуаре тень от катафалка -
Минуй, минуй, читатель, эту тень!
На тротуаре тень от катафалка -
Чернильная, как смерть, -- скорей бы день!
На тротуаре тень от катафалка -
Минуй, читатель, дьявольскую тень!
Хоть то, что именую катафалком,
Служебная машина в свете жалком.
Антон выходит с узелком в просвет -
Как бледен он, в каком тоскливом теле!
Садится в адовый кабриолет,
Бесшумно завелись и полетели.
Вот минули бульвар и парапет
И Троицкую башню провертели.
Остановили, вышли из дверец
И входят в отуманенный дворец.
Повсюду сон. Царицыны покои.
Недвижим воздух. Лунный пятачок
Мерцает в спаленке. Но что такое?
Чей там забытый блещет башмачок?
Но мимо! Мимо! Под окном левкои,
Ужли затвора сухонький стучок?
Нет. Показалось. Показался свет, и
Как жар горят на стенах самоцветы.
Смарагды, яхонты и бирюза.
Их блеск невыносим и нереален.
Он, словно дым, ест и слепит глаза.
И вдруг огромный кабинет, завален
Лишь книгами, в нем больше ни аза.
Стол -- площадью, и за столом тем Сталин.
Туманные портреты со стены
Глядят угрюмы, либо смятены.
О, как жестокие воззрились очи
На мальчика! Как жжет их странный взгляд!
На Спасской башне грянуло полночи.
Теперь, должно быть, все в постелях спят.
А ты сиди с узлом и, что есть мочи,
Сноси его пронзающий до пят,
Его нервирующий и саднящий,
Ух, цепенящий взор! Ух, леденящий!
Проходит вечность каторгой души,
И вдруг, как громом, полыхнули своды:
"Что там в салфетке у тебя? Кныши?"
Он отвечал не сразу: "Бутерброды" -
И слышит как бы эхом: "Хороши?"
Нет, там ни то, ни это: там разводы
Лучка в селедочке. С картошкой вслеп
Положен черный бородинский хлеб.
-- А что картофель -- маслицем приправлен? -
Спросил Верховный, пальцы заводя,
И бок селедки, меж ногтями сдавлен,
Исчез в усах народного вождя.
Антон промямлил: "Да уж не отравлен!"
И, на столе в бумагах наследя,
Взглянул на китель в робости духовной.
-- Ешь! Насыщайся! -- говорил Верховный.
-- Я, брат, тут отощал и подустал.
Что, думаешь, из стали, хоть и Сталин!
Некачественный, брат, дают металл,
И пятилетний план почти провален.
Я возразил ему: "А я читал..."
Но увидав, что рот его оскален
В усмешке, счел за благо промолчать.
Он благоволил дальше замечать.
-- Я положеньем дел, брат, не доволен... -
И, выплюнув селедочный хребет,
Смотрел верхи кремлевских колоколен
И восходящий облачный Тибет.
И было видно, как он стар и болен,
Как у него, быть может, диабет,
А может быть -- давленье и подагра,
И как по нем истосковалась Гагра.
-- Пять лет такой работы и каюк! -
Антон пробормотал; "Да кто ж неволит?"
Но тот не слышал, вопросивши вдруг:
Народ ко мне по-прежнему мирволит?
Ах, нет: то не любовь, один испуг!
Едва умру, из гениев уволит.
Теперь и плещут, и кричат виват,
А что как завтра выйду виноват?
Один, один кругом -- кровав и страшен,
Зловещим чудным светом осиян,
Уйду в небытие от этих башен,
Чтобы являться -- Петр и Иоанн!
-- Антон смотрел, пугливо ошарашен, -
Я против Грозного имел изъян:
Умело потрудился я, но мало
Моих бояр я перевел на сало!
И жаль Серго мне! Вот кого мне жаль!
Единодержцев сокрушала жалость,
И нежностью, как ржой, изъелась сталь,
В рот дуло положить -- какая шалость,
Какая невеселая печаль!
А сколько трусостью их удержалось!
Смотри-ка: что ни льстец, то прохиндей.
Как думаешь, застрелится Фаддей?
Небось, застрелится! И жаль Фаддея!
Он много поизвел своей родни -
Да все о животе своем радея -
Как на Руси водилось искони.
Россия, невенчанного злодея
В своих молитвах светлых помяни -
Кровавого Иоську-инородца!
Уж попотел для твоего народца! -
Антон взглянул и очи опустил
Чтобы, смеясь, не поднимать их боле:
Верховный, разумеется, шутил,
Как репортер Синявский на футболе.
А может быть, и вправду ощутил
Под печенью позыв саднящей боли -
Как школьник, вытащив плохой билет -
Поди-ка вспомни через столько лет!
Однако помнится, что было утро
Весьма прекрасней прочих над Москвой.
На тротуары сыпанула пудра,
Но съелась вдруг тотчас же синевой.
С портретов Сталин улыбался мудро,
А по Кремлю расхаживал живой.
Не собираясь выходить с повинной,
Окуривал усы "герцеговиной".
Уже трамваев воскурен трезвон,
Уже и город дворниками полит
Обильно, но из рук, конечно, вон -
Сноп брызг уйти от бровки нас неволит
В не то амфитеатр, не то амвон,
Где Тито, либо Франко глаз мозолит,
А может, Мендель -- жрец антинаук -
Под суперлупой ползает, как жук.
И точно, помнится, в то время Тито
Иначе не бывал изображен,
Как только у корыта Уолл-стрита,
Лицом до безобразья искажен,
У Аденауэра ж лицо не брито,
Он вечно лихоманкой поражен.
Но нашего правительства все члены
Зато столь мужественно просветленны!
Сколь милый, сколь непьющий вид у них!
Сколь воротник у них всегда опрятен!
Бородки клинышками у одних,
Усы у прочих всех без квасных пятен.
Нет, сознаюсь, чем зрелищ всех других,
Властей мне предержащих вид приятен.
А глас властей! Но, муза, помолчи!
Не смей напрашиваться на харчи!
А статуи! Ваял их, верно, Фидий!
Какой величественный рост всегда!
А позы, жесты! Не моги! Изыди!
Я хоть напыжусь, подбочусь -- куда!
Мне никогда не быть в столь славном виде:
Как ни тянусь, ни топорщусь -- беда!
А на карнизах -- волгари! Иртышцы!
Какие торсы! Ягодицы! Мышцы!
А стройки! Строится и то, и се
Быстрей, чем я пишу стихотворенье.
Нет ничего построенного, все
Возводится, как в первый день творенья!
Сюда бы Маяковского! Басе!
Слетаются, как мухи на варенье, -
Весь день мотаются туда-сюда:
Какая быстрая у нас езда!
Сколь инженеры на площадках важны!
Подумаешь: Рокфеллер! Вандербильт!
А зданья до чего ж многоэтажны!
А где таких отыщется Брунгильд
В кассиршах? А у них сколь очи влажны!
Ах, жалко, что совсем я не Ротшильд!
Хоть три рубля иной раз и со мною
На выпивку -- увы тебе, мясное!
Уж так и сяк -- селедочка с лучком!
Сказал и вспомнил чесучевый китель.
Читатель, милый, здесь бочком, бочком!
Сей тип -- обыкновенный возмутитель
Покоя твоего. Власы торчком?
Да он давно усопши! Он обитель
Себе нашел под елью вековой.
Небось, не покачает головой,
Не отойдет, попыхивая трубкой,
Не станет в мир иной переселять.
Спокойство обрети! Беги за шубкой,
Которая пошла хвостом вилять
Между народом -- с беленькою зубкой
И прочая -- канальством удивлять.
В разрез с обыкновеньем деревенщин,
Ты знаешь: нет изделья лучше женщин.
Все царства мира и вся слава их -
Ничто в сравненьи с оргиями плоти,
Да каб для одного! Для обоих!
Из коих оба временно в комплоте...
Ты рвешься к власти... Вобрази на миг
Кошмар допросов... мошкару в болоте!
Ну, предположим, ты успел, ты стал!
В тебе все сердце, а ведь не металл!
Скажи, ты мог бы видеть вдовьи слезы
Без содроганья? Отправлять в расход?
И в страшные российские морозы
Благословлять казачество в поход
С трибуны Мавзолея? Грезы! Грезы!
От грез, читатель, нам один расход.
Негрезлив будь! Будь весел и кристален!
Не выйдет... не пытайся быть как Сталин.
ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНАЯ
Читатель, милый, очень любишь книг?
Ну, тех, что собираешь по подписке
В своей квартире по месту прописки,
Покоя не даря себе на миг?
Тех, к коим, чуть увидел, уж приник,
Которые, не подвергая чистке,
Ты выстроил для совести очистки
В шкафу, что, как столь многие, безлик.
Ну, в том, на коем выставлены вазы?
Еще шепча: Все суета сует! -
Ты громоздишь на песнопенья сказы,
Которые пора снести в клозет...
Похвал в сем сердце не ищи -- их нет,
Страшусь тебя, бегу я, как заразы.
Какой в свой дом не тащишь ты заразы?
Я не имею здесь в виду их суть,
Хоть и она, благонадежен будь,
Являет редко перлы и алмазы.
Но повести, романы и рассказы
Меж пухлых строк своих скрывают жуть
Унылой болести какой-нибудь,
Какой томятся все еще Евразы.
Поверь -- печатный том есть род турбазы
Для молей, тараканов и клопов,
Животных, любящих сухие пазы
В твореньях корифеев и столпов.
Так если ты не моден, не хипов,
Не блазнись на Марго и Рюи-Блазы.
К чертям твои Марго и Рюи-Блазы!
Возьмем Аксенова -- какой в нем прок?
Хоть он в чужом отечестве -- пророк,
Подумаешь -- глоток карбоксилазы!
Нам эмигранты вовсе не указы:
Нам кажется, в них скрытый есть порок
Смотреть с тоской на кинутый порог,
На Питеры, Одессы и Кавказы.
На под Ельцом растасканный сенник,
На неколхозную копенку в поле,
На киселем залитый крупеник.
На выходцев России свежих боле...
Я не люблю "певцов народной боли",
Мне дорог лишь молчанья золотник
Полцарства за молчанья золотник!
Но Роберта молчанье стоит больше -
Уж царства целого размером Польши.
Да он не помолчит -- ведь он шутник!
К стопам Евгения бы я приник,
Чтоб он сидел над строчкой можно дольше...
А чудные стихи другой гастрольши?
Да ведь она души моей двойник!
Сей голос из Элизия изник,
И, в злейший час мой за него ратуя,
Люблю, друзья, его за красоту я!
Какая ложь, что стих у ней поник!
Его ахматовскому предпочту я.
Да что ж я вскрыл души моей гнойник?
Открою до конца души тайник,
Поведав, что люблю мою Татьяну
Любовью чистой, братней без изъяну -
Нежней, чем Антигону Полиник.
Какой прекрасный девственный родник
Ее поэзия! Пока не стану
Землей унылой, восхищаться стану.
Да где прочесть? Она не пишет книг...
Хоть книгами в Москве полны лабазы,
Но редко вижу книг моих друзей,
Иду в библиотеку, как в музей.
А те, кто напечатались лишь разы
Десятком строчек? Сколь их ни глазей -
Не выищешь, хоть закрывай музей!
Подамся в хрипуны и скалолазы.
В опальные поэты. Так верней
Найти аудиторью -- а без ней
Тоска и склочность лезет во все лазы.
Еще немного и скажу: Заразы!
А ну набрать меня да пожирней!
Уж бисерком попотчуем свиней,
Привыкших хряпать только хризопразы.
И разревусь, как не ревут белазы,
Но лишь одни белуги. Тяжело
Быть ясным, как оконное стекло,
За коим все огни овощебазы
Иль детский сад... дороги замело,
И скверным инеем покрылись вязы...
Когда везде сплошные неувязы -
В писательском и личном бытии...
Но самои нелегкости мои
Подчас дарят мне чистые экстазы,
И вспоминаю Тетушкины зразы,
Иль Царского певучие струи,
Иль давние Воронежа строи,
Или Жидкова-старшего проказы.
Во мне кипит и плещет как родник,
Куда-то вдруг уходят боль и морок.
Как светел я тогда без оговорок!
Творя эпохи двойственный дневник,
Я лишь дитя, которому под сорок
И тесен мне фуфайки воротник!
Как вора, я держу за воротник
Эпоху целую. Мне нет предела.
А равным образом мне нету дела,
Какою ворожбою я проник
В ее алмазный каторжный рудник,
В горячий гиблый кряж водораздела.
Ведь труд проходчика и рудодела
Со слов отца я знаю, не из книг.
Как сын отца, как выходец с Урала,
Я жесткости встречаю кайляком,
Трудом без судорог и без аврала.
Эпоху не размелешь языком.
И молвит мне гранитным языком:
Не надо в честь мою писать хорала!
Не надо в честь твою писать хорала?
Тогда, быть может, гимны? Я бы смог...
Как раз для гимнов эта мгла и смог...
А на мотив хоть Старого капрала!
Или венок сонетов магистрала
Столь вычурного, что спасай нас Бог!
Или эклогу закатать в сапог,
Да так, чтоб самого слеза пробрала!
Чтоб счел меня своим Санкт-Петерборх,
Чтоб был в Москве я проклят всенародно.
Соборно! Всенощно! Садогородно!
Чтоб ЦДЛ из недр меня исторг.
Да чтоб: "Ступай ты, брат, куда угодно!"
Мне молвил со щита Святой Георг.
Нет, я ему скажу: Святый Георг!
Москвы светлопрестольной покровитель!
Санкт-Петерборха брат и отравитель!
Чем гнать меня, веди уж сразу в морг.
А то еще есть Лондон и Нью-Йорк -
Загубленных талантов всех обитель, -
Так сразу не обидь, душегубитель,
А посылай в что далее -- Нью-Йорк.
Пускай я там над золотом исчахну,
Спаду с лица, с души от всех каторг,
Из коих горшая -- кликуш восторг.
Там, умерев, сенсацией запахну,
С единственным прозваньем на губах, ну
Чьим, если не твоим, Святой Георг?
С чьим, если не твоим, Святый Георг,
Чудесным именем, Москвы зиждитель,
Рассыплюсь в прах охальник и вредитель...
Да если б только я уста расторг
Мои поганые, сколь глаз расторг
На нас тотчас бы пораженный зритель!
Какой восторг, о мой благотворитель,
Ты внял бы вдруг -- изюм, а не восторг!
Хурма в себя столь сока не вобрала,
Сколь этих уст хвала, а и хула
Моя тебе столь радостно светла -
Как ток, в долину льющийся с Урала...
Нет, право, даже и моя хула
Курится наподобие хорала!
"Не надо мне ни Славься, ни хорала!"
Ах так! Изволите пренебрегать
Гортанью, что отнюдь не станет лгать,
Как бы цепная свора ни орала.
На цепь не дам перековать орала.
Не жрете и не стану предлагать.
Как странно, что изволят полагать
Себя превыше хора и хорала!
Ужли презревший истинный восторг,
Он над хоралом? Он хорала ниже:
Ему ведь не доступен и восторг,
Смотрите -- и глаза он держит ниже...
Ужели не его -- чьего-то ниже
Сужденья мой некупленный восторг?
Но Тетушка мне говорит: Восторг,
Когда он истин, -- сам себе награда.
Квартальной премии ему не надо,
Поскольку есть не просит он, восторг.
Вот аппетит племянника -- восторг,
Едва он воротится с променада,
"Существенного, Тетушка, бы надо!" -
Мясные блюда у нее -- восторг!
Ведь кухня Тетушкина -- род хорала,
Где отбивная тенором блажит,
Ей вторит глас борща, бас-генерала.
Сама стоит, да вдруг как побежит!
Да это у других всегда бежит.
Ни разу у нее не подгорало!
И стоит, стоит Тетушка хорала,
Я думаю, поболе, чем эпох
Идущий козам на потраву мох,
Чем все, кого когда-нибудь прибрала
Земля -- от стоика до аморала,
От всех, кто ловко бить умел под вздох,
До всех, кто, получив туда, подох -
От маршала до самого капрала.
От тигра, полосатого, как тик,
Грозы четвероногого бекона,
До жалкой истины на дне флакона.
...Равно же и тебя, Архистратиг,
Пронзающий крылатого дракона.
...Что почерпнешь и не читая книг!
Читатель, милый, очень любишь книг?
Какой в свой дом не тащишь ты заразы!
Не блазнись на Марго и Рюи-Блазы,
Мне дорог лишь молчанья золотник.
Да что ж я вскрыл души моей тайник...
Подамся в хрипуны и скалолазы,
Когда везде сплошные неувязы
И тесен мне фуфайки воротник.
Не надо в честь мою писать хорала...
Нет, я ему скажу: Святый Георг!
Спаду с лица, с души от всех каторг...
Не надо мне ни Славься, ни хорала...
На деньги я не продаю восторг
И на цепь не перекую орала.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Канон
К. -- церковное либо светское многоголосие.
-- Из словаря.
Голос первый. ИЗБОЛЕВШАЯ МОЯ ДУША
* * *
27 марта 1940
Любимая, бесценная Ирина,
Единственная радость и мечта!
Вот из какого ныне карантина
Пишу тебе! Унылые места!
Колючая обвилась серпантина
Вкруг жизненного моего креста.
Я погибал. Ты строчками участья
Меня спасла. Благодарю за счастье!
Вот мой весь путь: семь месяцев назад
Меня, внезапу, на работе взяли
И, предъявив мне на арест мандат,
Карманы безотложно обыскали.
Затем свезли в Лефортов каземат,
Где еженощно на допрос мотали
И обвинили с осени самой
В измене по статье 58-ой.
Сознаться в ней же очень помогли мне,
И я ослаб, сломился, на беду.
Я, правда, брал, как ты запомнишь, Зимний,
Но то в сравнение не приведу.
И я протестовал, но понял: им не
До шуток вовсе. "Поимей в виду, -
Сказали мне, -- уж мы тебя осудим,
Мы тут с тобой валандаться не будем!"
И тут же для острастки стали бить,
И так зашли побои и глумленье,
Что я не вынес этого, как быть,
И подписал свое сам обвиненье.
А им того бы только и добыть.
"У нас, -- сказали, -- нет другого мненья,
Как то, что ты изменник. Так-то брат!"
Тут я сказал, что я не виноват
И на суде им поломаю перья.
"Попробуй, -- говорят, -- а мы тебя,
Чтоб ты пытал побольше к нам доверья,
Покамест вновь помелем в отрубя".
И как смололи! Только ведь теперь я
На свежем воздухе пришел в себя.
Изменнику мне выходила вышка,
А отрекусь -- забьют и тоже крышка.
Вот так семь месяцев я жил и ждал,
Что каждый час меня поставят к стенке,
Но суд меня внезапу оправдал:
Измена-то не вынесла оценки.
Тут я впервые в жизни зарыдал
И рухнул о земь -- подвели коленки.
Ко мне теперь применена статья
193-17-а.
Теперь я получаюсь не предатель,
А как бы это попросту сказать,
Недоноситель что ль, иль наплеватель,
Не смогший контру в узел завязать,
Халатный относитель, обыватель -
Обидно, право, а кому сказать!
Кому пожаловаться! И что толка!
Ну вот. Твой незадачливый Николка.
* * *
Пришли мне сальца в виде хоть корейки
Или другой какой свиной клочок,
Да кубики из мяса иль курейки,
Халвы да сахарцу, лук, чесночок.
Да не видала ль где ты телогрейки
И старых (не в Никольском ли?) брючок.
Пока что без калош все ходят всюду,
Но коль пришлешь их -- возражать не буду.
Необходимы: полотенец -- два,
Носков -- четыре пары, две -- портянок.
Без одеял я не прозяб едва:
Такая холодина спозаранок.
Да, кожанка. Тем боле, рукава
Ты вделала, покамест со двора ног
Еще не вынес я, а где такой
Набрюшник, вязанный твоей рукой?
Все это высылай мне понемножку,
А сразу вышли мне два-три платка,
Эмалированную кружку, ложку
Из липы, а на ней прорежь слегка
Мои инициалы, ниток трошку,
Иголок да белья. Ну все пока.
С едой, прошу, поторопись теперь ты.
Забыл: пришли бумагу и конверьты.
* * *
9 ноября 1940
Привет моей единственной любимой
Иринушке! С великим днем тебя!
Как прошлый год, в тоске невыразимой
Все без тебя -- встречаю праздник я,
Бесправый, надругаемый, гонимый,
Эксплуатируемый, что любя,
Того и вовсе лицезреть лишенный,
Как желдорлага подлый заключенный.
Родная, как ни странно, есть и тут
Живущие за счет горба чужого,
Обрекшие других на жалкий труд
Без отдыха, без должного съестного,
Заради показателей сосут
Из человека соки -- право слово -
И не скрывают низменный свой нрав,
Хотя никто таких им не дал прав.
Моя колонна ставила рекорды
По кубатуре насыпи в путях,
И люди были достиженьем горды,
К тому же, нам вручили красный стях.
Представь, что делают свиные морды:
Всех лично награждают при гостях,
А мне -- организатору движенья -
Дают червонец -- в виде одолженья.
За что ж, родная, мне такой плевок?
Что на собраньях я не лью елея,
Что не бегу на зов, не чуя ног,
Что правду режу, глаз их не жалея,
Что не сгибаюсь ниже их сапог,
Что равен человеку, а не тле я,
Что для одной лишь Родины тружусь,
Хотя, возможно, жизни тем лишусь.
Прости, Иринушка, что я отвлекся
От нежных жалоб твоего письма,
Моими помпадурами увлекся -
Да и несправедливостей здесь тьма.
А между тем -- и у тебя итог со
Служебным окружением -- эх-ма!
Как не поставить острого вопроса,
Чтоб там к тебе не относились косо!
Любимая, за правду постои!
Ты не должна, не можешь так сдаваться,
Ведь в этом деле все права твои.
Не хочешь от начальства добиваться -
К общественности обращайся и
Порядка требуй, да ведь может статься,
Что ты раскроешь им глаза и вдруг
Поймут! Поймут, что здесь творят вокруг.
Жаль, что за все здоровье наше платит.
Тебя прошу: себя побереги,
А то тебя так не на долго хватит.
Спокойством матери не небреги,
А мужу, что себя в неволе тратит,
Твой голос и поддержка дороги.
Любимая, ты здесь дала мне слово,
Но я прошу тебя об этом снова.
Останься человечною хоть ты
Со мной, загубленным в младые годы.
Дай разбирать мне ясные черты
Родных мне слов в их редкие приходы.
Когда б ты ведала, что за мечты
От них в душе родятся, как легко да
Улыбчиво душе от строк твоих,
Я по десятку раз читаю их.
И часто мне приходит облегченье,
Когда в строках подробен твой отчет,
И чувствую сердечное влеченье
Туда, где жизь нескованно течет.
А иногда такое мне мученье -
Чуть вспомню дни прожитые невсчет,
Особенно предлагерные годы,
Когда тебе я дал одни невзгоды.
Я, знаешь, все же рад, моя любовь,
Что столько мук изнес в неволе клятой,
Что до сих пор терплю позор и боль.
Все это мне должно служить расплатой
За пытку, выносимую тобой
В теченье лет от мужа и от ката.
А вот ведь и мучитель твой, и он -
Унижен, обесправлен, оскорблен.
Как медленно тянутся годы
Бессилья, зависти и слез,
Сознанья смутного свободы,
Ночей без сна и сна без грез.
Да вот беда, что не с кем здесь делиться
Моей тоской -- у всех своя печаль.
Попробуешь кому-нибудь излиться -
А он и сам уж хмур, его уж жаль,
И сам слезами норовит залиться.
Одна утеха тут -- уходишь в даль,
В леса, и бродишь там вдали от прозы.
Да нынче в лес ведь не уйдешь -- морозы.
Натерпишься -- к ребятам и пойдешь,
И с ними и затянешь, да такую,
Что по лопаткам пробегает дрожь,
А голосом и ною, и ликую.
Они: "Начальник, здорово поешь!"
И невдомек ребятам, что тоскую,
Что плакать хочется, что наизусть
В знакомой песне выложу всю грусть.
Опять и о себе -- о чем бы кроме?-
Сдал двести километров полотна.
Все было в точку. Первым по приеме,
Еще и ветка в строй не введена,
Прошел правительственный поезд Коми.
Теперь огрехи завершим и на -
Как это говорилось в старых одах -
Заслуженный наш еженощный отдых.
Нас шестьдесят. Мы сорудили дом.
Он деревянный. Он обмазан глиной.
Мне выделена комнатенка в нем.
В ней что-нибудь семь метров с половиной.
Живем мы в ней с десятником вдвоем,
Хоть не таким, как я, но все ж детиной.
Немного тесновато, но ишшо
Живем мы даже дюже хорошо.
Разденешься пред тем, как спать ложиться -
Какой в одежде был бы отдых, но
Не каждый день приходится умыться:
Наруже нынче больно холодно.
Но в комнате светло, и протопится,
Так даже мухи тычутся в окно.
И мотылек откуда-то явился
Да уж от ласк моих ноги лишился.
Теперь вот вьюга за окном метет
И масляная пыхает коптилка,
А я пишу и думаю, что ждет
Меня в Коряжме милая посылка.
И время как-то медленно течет,
И думаю, как исцелую пылко
Тряпицу каждую вещей моих,
Касавшуюся пальчиков твоих.
И станет сладко так и тяжело мне
От запаха сиреневых чернил,
От аккуратно сложенного, помня,
Какую боль когда-то причинил.
Ужели даже каторжным трудом не
Загладить то, что так в тебе убил
Когда-то кат, а ныне горемыка:
Взывающий к тебе -- твой бедный Ника.
* * *
Сегодня новость рассказали мне.
Вот смех-то жуткий, просто па-дэ-катэр! -
Что Емельянов-то тогда, в тюрьме,
Был подсаднаа утка, провокатор.
Узнай, душа, не по его ль вине
Был взят на подозренье Улан Батор.
Открытым текстом не пиши сюда.
Я тут неподцензурен, а ты -- да.
* * *
21 ноября 1940
Коряжма от меня как ни близка
И как мои стремления ни пылки, -
Не видно ни волов и ни возка,
И нет следов желательной посылки.
Отсюда видь заботу о З/К.
Не знаю также, долго ль быть мне в ссылке
И скоро ли отмоюсь от клевет
И... получу ль от Берия ответ.
* * *
30 января 1941
Здоров. Подавленное настроенье.
Ибо все выхода не нахожу
Я из создавшегося положенья.
И оттого трудом себя гружу,
Чтоб как-нибудь уйти от размышленья.
Лишь за одною почтою слежу.
Жду от тебя я писем, как бывало.
А вскрою -- утешительного мало.
* * *
16 февраля 1941
Сегодня получил ответ от Берья
И от Президиума Верхсуда.
В обоих письмах нет ко мне доверья.
И говорят -- мол правильно сюда
Ты сослан, поделом тобе, Лукерья.
На днях я снова напишу туда,
Да вот добьюсь ли пересмотра дела?
Жду перемен. Все гнусно до предела.
* * *
12 апреля 1941
Моя единственная, дорогая
Иринушка! Какая ерунда.
Я письма шлю, тебя не достигая.
А что пишу их редко -- не беда.
Работа у меня теперь другая,
Я зону инспектирую труда, -
Брожу на воздухе, что неизменно
Мне по душе и для здоровья ценно.
На Север наконец пришла весна,
Мы крепко чувствуем ее дыханье.
В Коряжме объявилася она
Сегодня в полночь в Северном сияньи,
Да так, что рот раскрыл я сполусна -
Свеченье, шастанье и полыханье.
Вообрази прожекторов пятьсот,
Их свет торопко по небу бредет -
Все на Восток, а то -- назад с побыва.
А то в каком-то месте вспыхнет свет -
И так и ждешь неслыханного взрыва,
Но только тишина и весь ответ.
Одно безмолвие велеречиво,
Ему, пожалуй, и названья нет,
Я ничего не знаю в этом роде -
И все при мягкой, в общем-то, погоде.
И вот стоишь в снегу, и целый час
Тебя фонтан небесный услаждает,
Как сумасшедший по небу мечась,
Он вдруг к Звезде Полярной воспрядает,
Вдруг застывает, в вышине лучась,
И вдруг уходит, то есть пропадает,
Как будто ты вообразил себе.
И мысль ко мне приходит о тебе -
Как будто из небесных ты явлений.
Иду в барак, ложусь в постель и сплю -
Но нет тебя средь прочих сновидений,
Которых я с досадою терплю,
Покамест утро не придет для бдений
И печку берестой не оживлю,
И, всей великой Родине на благо,
Не встанет населенье желдорлага.
Затем я ухожу чинить набег -
Следить, чтоб зэки воровали в меру,
И заключенный тоже человек,
И с вольного он перенял манеру
Что плохо -- утянуть и спрятать в снег,
Чтобы, перепродав, проесть, к примеру.
Меня тотчас манят к себе в жилье
Завхозы, там, и прочее жулье -
Кормить ворованным и утаенным.
Но я, Иринушка моя, стыжусь.
Когда не я -- то кто же здесь закон им?
И вот за стол я с ними не сажусь.
Я, хоть наголодался всласть по зонам,
Здесь общим столованьем обхожусь.
А жил бы я и здесь по-человечьи,
Когда б смотрел вполглаза штучки где чьи.
У них и водочка припасена,
А раз сморгни -- дойдет и до жаркого.
Да мне она вот так-то не нужна,
И молочком собьюсь -- ну что ж такого!
Но, милая, какая здесь весна!
Как тянет воздушком с края родного!
Весенним солнушком одним с тобой
Дышу -- моей мечтою голубой.
Когда бы ты могла теперь поверить,
Как с каждым днем мне здесь все тяжелей
Свободные снеги шагами мерять,
Как холодней -- чем в воздухе теплей,
Как исстрадался, извелся я -- смереть!
Как боль, нещадная из всех болей, -
Отсутствие тебя, твое безвестье -
Меня томит, как страшное предвестье.
Могу ль, Иринушка, забыть сейчас
Я праздник наш -- Парижскую коммуну!
День достопримечательный для нас.
Ах, все я потоптал, подобно гунну,
Напасти сколько для тебя напас!
Кому повем теперь мою тоску, ну,
А были ведь и радости! Как быть,
Но только их нельзя никак забыть!
Путь, нами пройденный, воспоминая,
Я резко осудил себя особ,
Иринушка моя, моя святая,
За пошлую размену на особ,
За ложь раба привычки Николая -
Когда б не каторжное колесо б,
Как смыл бы я теперь с себя все пятна -
И горестно то мне и непонятно!
Теперь поверь, что нет меня честней, -
Но как проклятье прошлого искупишь,
А здесь я изведусь всего верней,
Теперь и в Партию назад не вступишь -
Смотри, ведь провинился и пред ней,
А в чем -- не ведаешь, лишь очи тупишь
С сознательной, нелегкой простотой
Перед тобой -- оболганной мечтой.
Так, исключен из жизни, исковеркан,
И не Максимов, а ходячий труп,
Событьями, что бритвою, исчеркан,
Весь обесцененный, что рваный руп, -
Взирай теперь небесный фейерверк, он,
Хоть и красив, -- не стянет рану в струп.
Не правда ли -- не в свете светопада ль
Ты человек, а в остальном ты падаль.
Тяжел я духом, Ира, как больной,
На мне все лихорадкой истомилось.
Скажи -- ведь это правда -- ты со мной?
За что, за что же мне такая милость!
Ведь ты не канешь, точно сон хмельной?
Зачем тогда мне жизни сей унылость?
Как жить? -- все недоверье по пятам.
Так хоть одна ты веришь мне, а там...
К чему и жить! Так жизи мне не будет.
Жизь без доверья мне не по нутру.
Ну ладно -- пометался я -- и будет,
Нахохотался -- слезы вон утру,
А коли вытрусь весь -- так что убудет?
Ночь истекла, и нет препон утру,
За им же встанет вскоре день обычный,
И затружусь. Твой Ника горемычный.
* * *
1/4 мая 1941, Виледь
Благодарю тебя за теплоту -
Ты лгать не станешь и тебе не надо.
Проходит капля горечи во рту
От строк твоих внимательного взгляда.
Я их не раз, раз десять перечту.
С исчадьем слез совсем не будет слада -
Но это не с печали, не с тоски,
А оттого, что мы так далеки!
Благодарю за обещанье денег -
Не присылай мне, люба, ничего:
Я тут довольно-таки награжденек
И из зарплаты трачу не всего,
Курить курю (слегка), но не пьяненек,
Хотя вокруг генштаба моего
Кипит до позаранка с позаранка
И штурм, и дранк -- а проще: сблев и пьянка.
За литр ее, нелегкой, продает
З/К свои бушлат и телогрею,
А коль их не имеет -- украдет,
Охотится за ним или за нею
Неделю или год, но уведет.
Я с этим сбродом дела не имею...
Как пролетарский Вождь учил -- пойдем
Своим путем, а пьянствовать пождем.
Живу надеждою, тружусь исправно,
А как вещей не сеют тут -- не жнут,
С сохранностью их туго и подавно:
Все понемногу пропадает тут.
Хоть окруженье даже благонравно
И вовсе не у каждого крадут,
Но есть в моих вещах и недостача -
А делося куда -- мне не задача.
В сохранности имею ж гардероб:
Полупальто -- в нем драп, а не фанера,
Ушанка с мехом -- козырем на лоб,
Телогрея -- морозы ей химера,
Да брюки ватные -- в чем лезть в сугроб,
Сапог -- 44-го размера -
Две пары -- от НКВД презент -
Так те из кожи, прочие -- брезент.
Фуражка -- шерсть, а галифе -- две пары,
Которы старенькие -- те с тюрьмы,
А черные весьма еще не стары.
Две простыни, матрац -- в виду зимы,
Им пользуюсь, кладу его на нары;
Резинподушка с наволочкамы,
Две пары трикотажбелья да пара
Теплобелья -- в нем горячо до пара.
Две нижние рубахи и одна
Из черного кавказского сатина,
Носков две пары, стертых до редна,
Фуфайка, три платка и... все. Как винно -
Проблема на сегодня решена.
Вот только рази за носки обинно
И полотенец нет, носкам подстать, -
И то я думаю уж, как достать.
Любимая, извелся, исстрадался
По светочам моим -- глазам твоим,
А ледоход еще не начинался,
А я ведь здесь одной мечтой живим,
Чтоб отпуск твой скорей образовался,
Чтоб с Юга летним солнушком гоним,
Как в день Коммуны, с необъятной силой
Передо мной возник твой образ милый.
Я рад за рост сознанья твоего,
За то, что отвечаешь за работу,
Уж таково-ста наше существо,
Что на работе гоним прочь зевоту.
Как жаль, что всюду пьянь да воровство
И что не ценют ни мозгов, ни поту.
Так ты работою не небреги,
А все-таки... себя побереги!
До нас печальная дошла тут новость,
Что будто труженикам и войскам
На Площадь Красную Его Кремлевость
Определил входить по пропускам.
Чем вызвана подобная суровость?
Боязнь или бессилие? Пусть к нам
Все санкции применены домашно,
Но что в Москве все то же -- это страшно.
О том -- поаккуратней -- извести.
Еще тут краем уха я прослышал,
Что наш братишка -- он у нас в чести -
К границам СССР в Балтморе вышел.
А коли так -- иного нет пути,
Чтоб западный тут фронт для нас не вышел.
С письмом тебе, я тут без всяких фронд
И заявление пишу -- на фронт.
* * *
20 мая 1941
Иринушка моя, родная лада,
Небесный луч, нет, солнышко само!
Приехал я в Коряжму для доклада,
И воспитатель мне вручил письмо.
Иринушка -- и мне, и мне отрада
Воспоминать холодных зорь письмо
В том Санатории при белой ночи -
Да только вспомню -- выплачу все очи.
Блеск ночи белой (и твои черты,
Любимая, над мрамором блестящим)
Я вспоминаю более, чем ты, -
Поскольку здесь, в разладе с настоящим,
Одним прошедшим мысли заняты,
Здесь счастие в однех мечтах обрящем,
А нынешнего нет у нас -- пером
Не описать, но покатить шаром!
Кругом и изумительно, и пусто,
Куда ни бросишь огорченный взгляд,
Повсюду за людей краснеешь густо -
Переродились на глазах в мозглят.
Да и чему я, собственно, дивлюс-то -
Мне этот лагерь будет сам-девят,
Да и работ в таком рабочем аде
Я перепробовал немало стадий.
Я знаю обстановку, быт, людей,
Кто -- как, за что -- подвергнут заключенью,
И знаешь что? -- не разменяв идей,
Пришел теперь к какому заключенью,
К какому руслу, так сказать, идей?
Чего кладу в основу злоключенью?
Зачем концов нигде мы не найдем?
Нет... мы уж личной встречи обождем.
Тяжел мне белый пламень ночи белой,
Иринушка, небес полунакал.
Смогу ли позабыть душою целой
То, чем ты был и чем сейчас ты стал.
Нет, только кто, от страха помертвелый,
Сам знает то, что здесь ты испытал,
Кто вынес шкурою, а не из штудий
Всю гнусность воспитательных орудий,
Кто клял ночами белый пламень ламп
По анфиладам выкрашенных комнат,
Кто корчился в виду позорных блямб,
Те, разумеется, все это помнят, -
Тому и зрелища невинных самб
В песочницах -- всю душу изоскомнят -
Но дальше этого я не пойду,
Имея перлюстраторов в виду.
Все перевытолкут, перетолкуют,
Все клеветою клейкой облекут,
Пусть лучше на безрыбице кукуют
Я с думкою моей останусь тут.
Но пусть кликушствуют и морокуют
Мой большевизм они не угнетут.
Я ссыком ссу в бесовские их рожи.
Мне Родина моя всего дороже.
А ты? Чиста ты, Ира, и честна
Чтоб сделать мне какую-нибудь гадость.
Вся жизнь у нас вдвоем проведена,
Тебе, конечно, не было бы в сладость
Меня покинуть посередь гумна -
Теперешним мучителям на радость.
И то, любовь, ты сознаешь вполне,
Каким бы это боком вышло мне.
Да и твоя-то собственная мама
Тебе твоей измены не простит.
Вы -- честные и слишком, и упрямо.
Забудете -- самих замучит стыд.
Вы не допустите такого срама,
Чтоб вами оказался я забыт.
Не так ли? Правда? Как хочу припасть я
К твоим ногам -- благодарить за счастье!
Меня расформировывают вновь
И гонят дальше -- на поселок Межог,
Приказано идти -- и вся любовь.
Но я теперь крылат и не из пеших,
И мне седую согревает кровь
В кармане самой тонкой из одежек -
Начальств суровых благосклонный жест -
Добро на летний твой ко мне приезд.
Приятно мне и то, что ты в Райплане
Так ценишься и на большом счету -
Да это и понятно мне в том плане,
Что ты в работе любишь остроту.
Так твой успех, любовь к тебе заране
Я предсказать смогу и не сочту
За дело оптимальные прогнозы...
Но, лада... извини за каплю прозы.
Прошу: ты мне побереги себя.
Легко гореть, легко все соки выжать
Из сердца -- для людей вокруг тебя,
Да очень трудно в этом круге выжить.
Телесными недугами скорбя,
Увы, жить тоже надобно, абы... жить.
Не для того, чтоб многих греть других,
Но просто жить -- для самых дорогих.
И как бы высоко тебя ни нес дух,
Как славою ты ни воскрылена -
Попомнив о душе и теле, роздых
Ты временем давать себе должна.
Подумай и о тех, кому, как воздух,
Нужна ты и судьбой обречена,
На них в своем бесчувствии взгляни-ка...
Твоя старушка мать... твой жалкий Ника.
* * *
конец мая 1941
Любимая Иринушка, пишу
Тебе ответ с известным опозданьем,
За это извиненья приношу.
Нас занимали расформированьем,
Теперь я в Межоге себя ношу,
Все прочие отправились с заданьем
На Север, торопясь как на пожар, -
В Абес, да в Абдерму (Маточкин Шар) -
Бороться в тундре с Вечной Мерзлотою
И дале колею свою тянуть -
Да как же им с душевной добротою?
Как бы им вовсе ног не протянуть.
Поборются с подпочвенностью тою,
И отойдет, и станут в ней тонуть,
Мы, слава богу, знаем из работы,
Как вечны эти Вечные Мерзлоты.
Меня же переводят в Урдаму,
Где твой слуга работал и иначе...
Давно готов к приезду твоему.
Сойдешь ты в Виледи -- там... как на даче.
Начальник станции -- мой друг, к нему
Ты подойдешь при первой незадаче
И спросишь обо мне его, и он
Устроит все, как надо. Он учен.
Да, "мерзлота" мне тут поддала жару,
Я выдержал довольно жесткий бой.
Будь я теперь близ Маточкина Шару,
Не быть бы и свиданию с тобой.
Тянул бы колею теперь под тару,
Но, к счастию, у них тут вышел сбой -
На человеке делая насечку,
Машина иногда дает осечку.
Работы много, боле же всего
Жуликоватых мелочных злодеев,
Творящих на бесправье воровство,
Бегущих жрать, ни капли не посеяв.
Как скромный человек, их баловство
Мне отвратительно, всех этих беев,
Но жаловаться хватит -- и тебе
Есть, видно, повод попенять судьбе.
Нашли о старости такие думки
В головушку прекрасную твою,
Что все вокруг в восторге межеумки,
Настолько с ними стала ты в струю
И нюнишь, точно, после первой рюмки.
Не узнаю Иринушку мою:
Ты, вроде, люба, не из той породы
Чтобы вступать в бальзаковские годы.
Подумай, как могла ты написать
Подобное -- "я жутко постарела"?
Как будто нам не вместе угасать,
Как будто нас нужда не вместе грела
И есть черед любимых нам бросать
При легком признаке у ней прострела,
Как будто молодеем день от дня.
Иринушка, тревожишь ты меня.
Там хуже: "мне явилось сожаленье
О молодых моих годах...", затем:
"Вся жизнь прошла, как быстрое мгновенье,
А я ее не видела совсем,
А прошлому не будет возвращенья".
Иринка! Милая! Могу ль быть нем,
Когда подходишь ты так низко, гадко -
К огромной теме личного порядка!
Подумай -- ты советский человек
И Партии ты преданный работник -
Так нам ли думать о прошедшем ввек!
Ты будущего и кузнец, и плотник -
Так что искать нам прошлогодний снег!
Гляди, какой вокруг кипит субботник!
Какая творческая мысль везде!
Оставь ты эти вилы на воде.
Всех пакостниц, всех Раф гони ты в шею!
Ее за глупость можно бы простить,
Когда б не гадили они Идею,
Пытаясь сокровенное простить.
От грязи их и похоти зверею
И не могу я, честный, допустить
Чтоб чистая, нетронутая Ира
Запачкалась у этого сортира.
Итак, письмо мое в конверт кладу
С еще одним тебе напоминаньем,
Что адрес мой тебе известен, жду
Тебя, как бога, с сердца замираньем,
Как светлую небесную звезду,
Как руку нежную с уврачеваньем
Всех, всех моих болезней. Ну и с тем
Целую крепко-крепко. Ваш Н.М.
* * *
17 сентября 1941
Большой-большой привет тебе, Ирина!
Я жив, здоров, болею лишь о вас.
Тяжелая для Родины година,
Но надо все перенести скрепясь,
Поскольку Родина для нас едина,
Ведь коммунизма родина у нас -
И надо пережить все потрясенья
И сделать все для Родины спасенья.
Я, за собратьями следя, живу
Одной надеждой -- вас на миг увидеть,
К твоим рукам на час склонить главу
И попросить простить, в чем смог обидеть,
Но только чтобы было наяву,
А сны я научился ненавидеть -
Бегут без парусов и якорей.
Ваш. Вечно с вами. Отвечай скорей.
* * *
10 февраля 1942
От вас нет ничего девятый месяц,
Весь измотался, исстрадал душой,
Особенно угрозу если взвесить
Нависшую над нашею Москвой.
Что с вами? Живы ли? Уж писем десять
Писал и посылал, но никакой
Ответ мне не приходит. Неужели
Вас больше нет. Что делать в самом деле?
Здесь все постыло молвить без прикрас,
А говоря фигурой -- без исходу.
Живу надеждою увидеть вас
И видами на скорую свободу,
Прошусь на фронт и даже взят в запас.
Домой поотпускали тьму народу
И в армию набрали целый краб,
Но я пока страдаю, божий раб.
* * *
14 апреля 1942
Привет, мои любимые, что с вами?
Трещит моя седая голова
От общих бед -- не выразишь словами,
Больное сердце сносит их едва,
А на духу два слова жерновами -
Что делать? И при том хотя бы два -
Два слова в целый год от вас! Тем боле
Другие -- письма получают с воли.
Меня, должно быть, в армию берут, -
Всяк месяц говорят мне: "Вы" пойдете.
Боюсь, однако, что в глаза мне врут,
И очень нервничаю на работе,
Со всеми уж переругался тут,
Бываю и неправ, зане в заботе,
Которая так давит мне на мозг,
Что я фантазией разделан в лоск.
Вообрази, я получаю письма,
Отправленные пару лет назад,
Которых, лада, оба заждались мы -
А сколько их, незнамо где, гостят,
Коварно сторожа, чтоб отреклись мы
От нас самих -- вот тут и навестят,
Чтоб разболтать, как праздный соглядатай,
Нам новость свежую за старой датой.
Вы, письма, вы без весел челноки,
Заблудшие во времени посланцы -
Зачем у вас борта так высоки,
Что не боятся ветра ваши шканцы?
Плывете по течению реки
В воде, которой не знакомы глянцы,
Подверженные всем капризам бурь.
И все-таки эфир у вас -- лазурь.
И я надоедаю всем -- вы живы!
И вижу в строчках столько свежих черт,
Пока, явясь во сне: Все письма лживы, -
Не скажешь мне. -- А ну, смотри конверт!
Проснусь -- мне тошно от моей поживы.
Нет, право, мой почтарь немилосерд.
Ему я, как какому-нибудь лорду,
Заутра разобью о шпалы морду.
Ау! Ау! Откликнись! Отзовись!
Ты где, мое единственное счастье?
Лучом иль беленьким снежком явись,
Иль ласточкой вломись в окно, ты -- ластье.
И ласточки летят в окно: свись-свись,
Но нет средь них тебя, и мне напастье -
Тебя нет ни у птиц, ни у зверей.
Мечта моя! Ау! Пиши скорей.
* * *
9 мая 1942, Урдама
На улице -- зима, в душе -- цикады!
С того апреля первое письмо,
Отправленное три тому декады,
Пришло, и у меня из уст само
Собою исторгаются рулады,
Хоть желдорлаг на окнах -- как бельмо,
Или бонмо в зубах продажной крали.
Я счастлив! Что так долго не писали?
Зачем каширский штемпель на письме?
В Москве не возят почту на телеге?
Ближайший ящик только в Костроме?
Все странно, как фиалка в хрупком снеге,
И радостно, и горько на уме.
Родная, мы великие стратеги.
Мы верим в честность мужа, но хотим,
Чтоб нас ошибкой не смешали с ним.
Голуба, брось, к чему теперь суеты!
Что значит "есть бесцветные поры,
Когда не пишется"? Самонаветы.
Или вот это -- "новости стары,
А новые похожи на клеветы -
Боюсь, что ты рассердишься" -- муры!
Известья не легки, но в чем вопрос-то:
Твое молчанье тяжелей раз во сто.
Вот что тебя прошу я от души -
Что б там, в Москве, с тобой ни приключилось,
Ты мне тотчас все это опиши,
Пиши, когда погода не смягчилась,
Пиши, когда дела не хороши,
Пиши, когда ничто и не случилось,
Пиши, когда и радость, и беда.
Пиши равно. Я писем жду всегда.
* * *
4 ноября 1942, Архангельск
Родная, Ирочка! Ругаться буду -
Ну что тебе надумалось болеть!
Где это отыскала ты простуду?
Спасибо маме -- есть кому жалеть
И суетиться, успевая всюду,
Хоть ей, недужной, где со всем поспеть!
На днях я получил твою посылку,
Благодарю, роднуля, за присылку!
Но лишнего ты мне не посылай -
Пришли мне варежки, часы и бритвы.
Бельем моим себя не утруждай:
Имею для молитвы и для битвы.
А нож (монгольский) выложь и подай.
Меняются условья нашей житвы.
А чтоб тебе следить весь ход вещей -
Пришли бумагу и карандашей.
* * *
11 ноября 1942
Привет родным! Я к Бую подъезжаю.
Москва так близко, но не захватить!
Другого случая себе желаю,
А этот повод надо упустить.
Что в планах у начальства -- я не знаю.
Хочу проситься в школу -- повторить
То, что когда-то так далось легко мне,
А ныне, отупевший, плохо помню.
А к слову -- чувствую, что у меня
В родном мне доме неблагополучно,
В чем боле убеждаюсь день от дня.
И я прошусь на фронт собственноручно,
Мою нелегкую судьбу кляня -
Чтоб сгинуть, как то с чувствами созвучно.
И это -- вовсе не дурацкий понт.
Нет, мне один конец. На фронт. На фронт.
* * *
17 ноября 1942, Архангельск
Иринушка -- весь испереживался,
Душой и телом всячески изныл,
Покамест до Архангельска добрался
И в кадрах тут любезно принят был.
Со мной одним начкадров совещался
И мне военучебу предложил.
Благ пожелал мне. Росчерком единым
Я более не числюсь гражданином,
Но, как стройкомандир РККА,
Теперь я в зимнее обмундирован.
Шинелька подкачала -- коротка,
И сапогами я не очарован:
Уж больно голенища широка.
Но кошт хорош -- научно обоснован.
А более всего мне по нутру
Порядок. Словом, это все к добру.
Вообще я встал обеими ногами
На обретенном жизненном пути.
Бог с ней, шинелишкой, и с сапогами!
Важнее то, что буду я в чести
По всей гражданственно-народной гамме,
Чтоб вновь сквозь испытания нести
Всю преданность и Партии, и Классу.
Шинель же не того мне дали классу.
По смыслу курсов, стану я комбат,
Но знания мои теперь убоги:
Отстал, забыл, и не зубаст -- щербат:
Что выбили, что потерял в остроге.
Теперь и от занятий стал горбат,
Небоги мы, да ведь горшки не боги,
Слыхал я, лепят. Я ж архиерей
Отсюда выйду. Отвечай скорей.
* * *
24 ноября 1942
Любимая, вам посылаю справку,
Что я в/служащий, а ты -- жена,
Чтоб в военторге занесли вас в графку
И отоваривали всем сполна.
Но тут и все покамест на затравку,
А будет ли другое -- ни рожна
Пока не вижу я и столько ж знаю.
Как я живу? Да сносно поживаю.
А настроенье? Настроенье -- в бой.
Поехать бы на фронт прямой наводкой
Воздать им, честь по чести, за разбой.
Сегодня нас порадовали сводкой
И дух у нас подняли боевой
Для подготовки вдумчивой и четкой.
Но -- трудно. Чтоб концы в учебе свесть -
Не сплю ночей. Но результаты есть.
Иринушка! К тебе большая просьба,
Когда ты сможешь и тебе не лень,
Равно когда-то под рукой нашлось бы -
Пришли мне бритву, лезвия, кремень
Для зажигалки, кисточку -- не брось бы
Я прежнюю -- была б и по сей день -
Простых карандашей, бумагу, мыла
Того, что в тубах, -- кажется, там было...
Резинку, компас, перочинный нож,
Линейку командира, кофе в зернах -
А полевую сумку, как найдешь, -
Сухариков -- два килограмма, черных,
Немного табачку -- тут молодежь
Иной раз курит табачков отборных -
Так буду рад за них, ну, там, кисет...
Ваш Ника. С нетерпеньем жду ответ.
* * *
11 декабря 1942, Архангельск
Любимая, прости меня! Прости,
Что на письмо не вдруг я отвечаю:
Мы на ногах находимся с пяти,
А в десять я в постель упасть не чаю,
Нет время лишнего, как ни крути,
А между тем так по тебе скучаю,
Так вспоминаю посреди забот
20-й год и 21-й год!
Как спали на Рождественском бульваре
В нетопленой гостинице вдвоем,
Не смея и мечтать о самоваре,
Вставали, собирались на прием
И в городе, иззябшись, как две твари,
Вдруг где-нибудь к буржуйке припадем,
Но, трудностей не наблюдая вовсе,
Мы были молоды, теперь не то все.
Когда ты это только хочешь знать,
Я сплю не раздеваясь по неделям.
В носках, в двух брюках я ложусь в кровать,
Которую с другим курсантом делим
Чтоб только с холодрыги не страдать,
А на себя три одеяла стелим
И две шинелишки одна к одной,
А утром обтираемся водой,
Что было мне полезно и отрадно
Когда-то в молодости, а сейчас
Я думаю, что будь оно не ладно.
Как быть -- твой продовольственный наказ
Едва ли выполню: живем мы гладно,
До школы было с пищей -- самый раз,
Теперь не то. А прежде было рай мне.
Тебя целую. Ника. Отвечай мне.
* * *
1 января 1943, Архангельск
Любимая! Была сегодня трасса
Кросс десять тысяч, каковой пробег
Твой благоверный сдал -- и не без класса -
За час тринадцать мин. и десять сек.
Врач говорит, что может быть удасса
Мне встать на дополнительный паек,
Что было б для меня совсем неплохо,
Поскольку чувствую себя я плохо.
С учебой все неплохо обстоит -
Пугает тактика и огневая,
Хотя отлично по второй стоит,
По первой же на хор. я успеваю,
И за другими дело не стоит
Предметами, но я переживаю,
Безумствуя, цветок мой полевой,
За непосылку сумки полевой,
На кою я надеялся и крепко,
Мне, правда, сумку выдали уже,
Но эта не хороша и не крепка,
Но коли той-то нет, сойдет уже,
Я рад, коль та обменена, как кепка,
На сыр и соль, но ежели ниже,
То есть, когда подарена кому-то,
То попадет кому-то по чему-то.
* * *
23 февраля 1943, Архангельск,
Ну, слава тебе, Господи, хоть я
От недоеда несколько не крепок
И нервами пошатан от житья
Вхолодную среди лесков и степок -
Я командир, ведь вот что за статья!
Теперь являюся точный слепок
Суворова и, хоть аттестован
Был на майора, вышел капитан.
А на плечах погона зеленеют
Со звездами и, как крыла, поют,
Что хоть погона вида не имеют -
Пока что нам защитные дают, -
Но и не заменить их не посмеют,
Так что и золотые не уйдут
От нас ни шить, ни кант и ни иголочь -
Все благородно, а не то что сволочь.
* * *
1 марта 1943, Архангельск
Любимая! Пришла моя пора
Отбыть для избиения фашистов,
К чему готовимся уже с утра.
Конечно, буду стоек и неистов
Во имя не абстрактного добра,
Не из усердия иных службистов,
Не чтоб начальство рвеньем ублажить,
Но чтоб хоть напоследок нам пожить.
* * *
23 июня 1943, Ленинград
Тебя увидеть -- не о прочем бьюс,
А там и смерть мою уже приближу.
Я только беспокоюс и боюс,
Что пред нее тебя я не увижу,
И мучаюс и маюс и томлюс,
Хоть духа своего и не унижу
Перед опасностью -- но перед кем
Всплакну? Кому печаль мою повем?
А ты одна мне слух и утешенье.
Вот изболевшая моя душа
К тебе и ластится, как подношенье,
Тебя своею скукою страша.
Сегодня вновь на город нападенье
И рвутся артснаряды, сокруша
Дома, и из проломов безучастных
Я помогаю выносить несчастных.
Голос второй. ХОРОШЕЕ РАСПОЛОЖЕНЬЕ ДУХА МЕНЯ НЕ ПОКИДАЕТ НИКОГДА
* * *
17 октября 1941
Ирина! Вероятно, на Восток
Уйдем сегодня. До свиданья. Павел.
* * *
19 октября 1941
В Москве опустит этот мой листок
Один приятель наш отменных правил.
Уходим, мама, срок наш тут истек,
И часть уже ушли, а я вот правил
Покамест вам с Ириною шесть строк.
Ваш сын и брат уходит на Восток.
* * *
24 октября 1941
Уходим. Ликвидировалась почта.
Потопаем, должно быть, на Яик.
Не отвечаю ни за что, ни про что.
Имею брюки и пиджак, и шлык.
Все было холодно. Теперь не то что.
Привет родным.
* * *
26 октября 1941
Поехал напрямик
На Ярославль. Пути и дальше долги.
Куда -- не знаю, но бежать -- по Волге.
* * *
28 октября 1941
Ирина! Позади Данилов, Буй,
А еду через Галич. Нацарапал.
* * *
1 ноября 1941
Проехали Котельнич. Дале дуй
На Киров (Вятку) -- дале на Сарапул.
В теплушке чалю буржуем-буржуй,
С таким комфортом до сих пор не драпал
Ваш сын. Бегу: фашистов бить спешу.
С дороги писем Ольге не пишу.
* * *
4 ноября 1941
Простите, что пишу вам без помарок
И так пространно, что уснешь читать,
И шлю конверты вовсе не без марок,
Которые тут пустячок достать -
Их на вокзалах подают в подарок,
Да выйдешь -- поезда не наверстать.
Вот в чем беда! Но то не интересно,
А интересно, что в теплушке тесно.
* * *
10 ноября 1941, Верещагино
Забыл сказать, что не имею вшей,
А денег выслать Леле не имею
Возможности.
* * *
17 ноября 1941
После желдорпутей
Прошел 125 км с моею
Всей аммуницией, и тьму вестей
Вы от меня имели в хвост и в шею.
Пишите: город Мензелинск, П/Я
29-й. Обнимаю. Я.
* * *
20 ноября 1941
Снабженье сдохло, но не в этом счастье,
И провались оно в тартарары -
Оно не стоит нашего участья,
Пробуду месяц, т. е. до поры
Пока не выпустят. П/Я-уч/часть. Я.
* * *
23 ноября 1941
А город невелик: одни дворы,
Кишащие вкруг киноцеркви роем.
Туда нас водят через город строем.
Но перепис у нас нестроевой,
И это делают зато нестройно.
600 км прошел я строевой,
И, надобно сказать, везде достойно
Нас привечал народ нестроевой.
По всей Татарии бесперебойно -
Должно быть, это век теперь таков -
Встречаю я туристов-земляков.
* * *
13 декабря 1941
Учеба сладилась, как и снабженье,
Которое готов глотать живьем.
Мы прочего народонаселенья
Значительно прятнее живем.
* * *
17 декабря 1941
Из ранее прошедших обученье
Никто не выехал: все при своем.
Проводят время в светских растобарах
Иль, сидя по двое, бьют вшей на нарах.
Но я пока все не имею вшей,
Хоть им прожарка -- мертвому припарка.
Имею смену бельевых вещей,
У прочих же у многих только парка,
И, расставаясь с парою своей,
Мне говорят, что будто бы не жарко.
* * *
20 декабря 1941
Когда из прежних мест я побежал,
То вот что я услышал и узнал:
С кирками на платформу вышли тети
И, дружески кивая нам с путей,
Кричали: Защитим вас, не умрете! -
Так любят до сих пор у нас детей.
Но есть и ворчуны: Вы все снуете -
В мешок бы всех да в воду вас, чертей! -
Так поливал сердясь -- как из брандспойта -
Нас некий дед на станции какой-то.
* * *
3 января 1942
В наряде был под самый Новый год,
Стоял на улице, холодный мясом,
В начале все ходил я у ворот,
А после бегать стал я с переплясом,
Перемежая барыней фокстрот,
Партнер же обморозился тем часом.
Позднее оба мы при свете звезд
Кобылу мертвую везли за хвост.
Она (кобыла) угодила в пролубь
И вскоре богу душу отдала,
И, кроткая, по снегу, что твой голубь,
За нашими тенями вслед ползла,
Укатывая наст в льдяную жолубь,
И так она на бойню и пришла,
Etcetera. Я вставил эту прозу
Здесь более для смеха и курьезу.
* * *
15 января 1942
По месяцу оказии я жду,
Вчера вдруг получаю телеграмму,
Отправленную Лелей в том году -
Строка жестокую являет драму.
Все зол, как прежде, жду, что вот пойду
На фронт задать фашистам тарараму.
Не исправим я. Утром на снегу
Пишу своей......... "смерть врагу!"
Прости, мне что-то стало непонятно:
Пшено-мазня-рублей за килограмм.
Вам что, продукты выдают бесплатно?
* * *
6 февраля 1942
Позадержался я с ответом вам,
Поскольку лампа надо мной стоватна,
Но свету нет и в ней по вечерам.
Так, о моральном облике ревнуя,
Едва стемнеет -- предавался сну я.
* * *
12 февраля 1942
Нам лампу завели и керосин,
Энтузиасты занялись зубрежкой,
А я и мой приятель тут один -
Едва лишь вечер -- заняты картошкой,
Ну то есть: чистим, варим и едим
Ее на нарах под вонючей плошкой,
Доскабливаем котелки до дна,
Хваля: Ну стерва, до чего ж вкусна!
Храним ее под нарами, ну где де?
Ее, голубу, брать запрещено
Во избежанье греческих трагедий.
Мы дисциплину разделяем, но
Уж сговорили вновь два пуда снеди.
* * *
1 марта 1942
Картошку съели, думаем давно:
Не прикупить ли нам еще гороха.
Питательный, да варится он плохо.
* * *
9 июня 1942
Опять с обменом площади ношусь
И комнату на большую меняю
При чем, естественно, удобств лишусь.
* * *
10 июня 1942
Сижу в телеге -- к Туле погоняю.
* * *
11 июня 1942
Стал бодрячок и очень петушусь,
Без дела маюсь и весьма скучаю,
Питанье очень ничего собой.
Ну, кормят хорошо -- как будто в бой.
* * *
23 июня 1942
Хорошее расположенье духа
Меня не покидает никогда.
Я полагал, что в Туле голодуха,
Но кормят как... не знаю и куда!
Во фляге постоянно медовуха,
Но я не прилагаю губ туда,
Или почти, -- ждем генеральной пробы,
А представленье скоро -- и добро бы.
* * *
8 июля 1942
Покинув милые мне берега,
Торчу в полях, прислушиваясь к грому
Со стороны заклятого врага,
И жду приказа приступить к разгрому.
* * *
11 июля 1942
Нечищенные оба сапога -
От лености, ни по чему другому.
Привет от Сени. Водку я не пью,
Я Сене все до капли отдаю.
* * *
16 июля 1942
Мотался трое суток на машине
И видел множество красивых мест
И много сел, пустых и черных ныне.
От каменных домов торчат окрест
Стена -- не больше, а от изб стены не
Останется, но, где с дороги съезд,
Стоят одни приземистые кубы
Печей потухших и печные трубы.
Поля засеяны, густая рожь,
Высокая, ее волнуют ветры,
По ней бежит, как водяная, дрожь -
И никого вокруг -- на километры.
Все в огородах есть, и никого ж.
Грибов и ягод масса -- кубометры.
А рыб в озерах -- ведрами носи,
И ловятся лещи и караси.
Пойду искать водицу со скотами,
Когда с дежурства будем мы сняты.
В полях цветы. Я упоен цветами
И даже вам вот шлю теперь цветы,
А ягодки -- все мне. И за постами,
Тревогами дорожной маяты,
Всем виденным счастливо ошарашен,
Я духом бодр и даже бесшабашен.
* * *
20 июля 1942
Как я могу и там, и здесь успеть!
Жаль, что несладно жизнь пойдет у сына.
Как и до моего отьезда, впрочем, ведь.
А лелин Свекр -- известная скотина,
Меня он никогда не мог терпеть.
Пусть обо мне она молчит, Ирина.
Пускай молчит! А дело не пойдет -
Пускай к своим родителям пойдет!
* * *
23 июля 1942
Цветы я посылал вам без значенья.
Не к "осени уборочной" сняты
И к вам отправлены без порученья -
А просто так: красивые цветы.
И сорваны они для развлеченья,
И если рву цветы средь суеты,
То значит есть и время, и стремленье,
И неотбитое поползновенье.
Мы, вместе с Сеней, ездим по грибы
И выполняем рекогносцировки
Под музыку далекой "молотьбы",
И рвем цветы с опушек, а не с бровки,
И ловим рыбу -- вам той рыбы бы,
Но вы далеко, в том и остановки.
Ну вот и Сеня говорит сейчас -
Имеем рыбу, не имея вас!
Я Леле, было, написал вначале,
Чтобы она осталась там, где есть,
Да побоялся, чтоб не заскучали.
Когда известка начинает лезть
И плакать -- кирпичи, как бы в печали,
И чей объект становится -- бог весть,
Там оставаться доле не годится:
Как говорится: жиз смерти боится.
В потоке же не гоже уходить,
Опасно, да и плохо со снабженьем.
Так стало быть -- не стоит и годить,
А лучше уезжать с учережденьем.
А вот в потоке лучше не ходить..
* * *
31 июля 1942
Пишу, если хотите, с убежденьем,
Что близится, по климату тех мест,
Обязывающий ее отъезд.
И совершать его совсем не лишне
И в срок, и сразу, а не по частям,
И ехать в гости к Анне Фоминишне.
А в беспорядке ездить по гостям
Не следует и нас спасай Всевышний.
Как знать, где мы подвергнемся страстям
Из-за меня ее на старом месте
Ждут неприятности -- и это взвесьте.
* * *
26 августа 1942
Все спрашивает, как ей быть, да пусть
Как хочет, а не хочет -- остаются.
А положенье знаем наизусть -
Где стены, а где печи остаются.
Что до меня, то может и вернусь...
* * *
27 августа 1942
Уходим в бой. Минуты остаются.
* * *
1 сентября 1942
Вчера из боя вышел. Жив, здоров.
И Сеня тоже.
* * *
5 сентября 1942
Как всегда, готов
Вперед, на Запад. Все ваши посланья
Как из другого мира, так далек
Бываю точкой моего сознанья.
Но средь моих забот мне не бил срок.
* * *
10 сентября 1942
Замаранной открытки содержанье -
Душевный мрак. Чтоб избежать морок
И потоптать скептическое зелье,
Залил какой-то доброхот, с похмелья.
Да так, чтоб не иметь тому следов,
Чтоб братец ваш невзрослый не дал маху
И не смутил веселья бедных вдов.
Возьмет да невзначай нагонит страху.
И, кажется, портрет его таков:
Всем недоволен, а подайте пряху
Да тититешечко!
* * *
14 сентября 1942
Да, есть кино...
А мы тут видим... Впрочем, все равно.
* * *
25 июля 1943
Для писем время нахожу насилу.
Молчаньем не тревожьтесь -- я здоров.
Бьем немца, так как сила ломит силу -
И очень жалко угнанных коров.
* * *
2 сентября 1943
Бои особенно жестоки. Был у
Каких-то очень милых хуторов,
И, занимаясь прочими вещами,
Мы вволю угощались овощами.
* * *
7 сентября 1943
И рыбку надо пригласить к столу,
Зеркальные карпуши ходят строем
В струях -- ни к городу и ни к селу,
И мы на днях порядок их расстроим.
* * *
8 октября 1943
Н.М. убит? Так тягой к ремеслу
Бессмысленно себе могилу роем.
Убит солдат, но мог бы жить З/К,
Жестка неволя, а земля мягка.
* * *
11/14 октября 1943
На нашем берегу на белых хатах
Начертан лозунг: Командир, спеши
На правый берег! Там, в полях, в раскатах
Идет кровавый бой, а здесь, в глуши,
Проверим мы затворы в автоматах.
Ну, что бы нам ни выпало -- пиши!
Не падай духом, думай без истерик.
А я пошел. Пошел на правый берег.
Голос третий. МЫ КРЕСТ ВАШ ДО ПОСЛЕДУ
* * *
2 октября 1941
Здравствуйте, Ирина
Михайловна и мама! Шлем привет
С недоуменьем нашим -- в чем причина,
Что Ваше, писанное нам в ответ,
Полно тревоги о здоровье сына.
Антон здоров и сыт. Обут. Одет.
Он весел искренно и беспричинно.
Но думаем, что просите невинно.
В счет топлива теперь я хлопочу
Об угле, попрошу всего полтонны -
Положенную тонну не хочу,
Поскольку дорого и нерезонно
(Почти что 80 р. плачу) -
Мне и дровец подбросят благосклонно -
По пятьдесят рублей за кубометр.
Мы и берем с ним ровно кубометр.
Дала полсотни на покупку масла
Топленого -- стремится дорожать,
А мы его два фунта купим на зло.
За ним хочу родителей послать -
Отстаивать в хвостах желанье сгасло.
Антон здоров, да и заболевать
Не думал -- словом, это как хотите,
А мы не жалуемся. Все. Пишите.
* * *
13 октября 1941
Спасибо за собрание вещей
Отсталых и разбросанных по следу -
Я верю, нет занятия нищей,
Да мы, как видно, крест ваш до последу.
Прошу Вас -- для прикрытия мощей -
Послать мне шубу старую по следу,
Висевшую в Никольском на стене,
И чесанки, и нитки мулине.
Еще, как помнится, лежат в корзине,
Где чесанки найдете вы легко,
Калоши, купленные в магазине,
И теплое зеленое трико.
Здесь мостовых, конечно, нет в помине
И грязь невылазная далеко,
И если сына в руки подбираю,
То шубу новую себе мараю.
Здесь снег идет и холод, и дрова
Пока в лесу, но Карасевы топят,
И если дверь открыть часа на два,
То кухонным теплом тебя затопят.
В Никольском дров же с кубометра два,
Небось, соседи все теперь истопят!
Все понимаю -- без дальнейших слов
Не беспокою Вас посылкой дров.
Живу в тепле и в чистоте, и в холе,
А я всю жизнь так, правду, не жила,
И жаль, что Павел не со мной, а в школе -
Какая жизнь у нас теперь была!
Дай бог, чтобы его не взяли в поле -
Ведь сослуживцев чаша обошла
И только мне семью перепахала -
Иль, может, я не правильно слыхала?
Жаль, временно, не постоянно тут
Живем мы, но не передать словами!
Вы знаете, какой сизифов труд
Таскать ребенка через город к маме?
Трамваи переполненные ждут,
А после в гору шлепать за дождями -
Меж тем, когда вернусь, прилавок пуст -
Ваш разговор об этом вовсе пуст.
Вы понимаете -- я не двужильна!
К тому ж я мать и знаю все c' est сa -
Что если я выматываюсь сильно,
То выстоять всего лишь два часа
В каком-то там хвосте ему посильно, -
А стало быть -- оставьте чудеса.
В ненастье оставляю, и отлично
Справляется один -- ему привычно.
А Павел в деньгах рассуждает так -
Раз где-то четверо живут на триста,
То мне трехсот уж хватит как-никак,
И высылает мне без лишних, чисто -
Какой предусмотрительный, однак!
Всегда бы так он мыслил впредь и ввысь-то!
Целуем с мамой Вас. Антоша спит,
Поскольку не уложишь днем -- не спит.
* * *
19 октября 1941
В чем дело -- почему от Вас нет писем?
Где Павел -- не могу понять ни зги!
Зачем от нас он больно независим?
Зачем он пишет: "Сына сбереги"?
Зачем все циркулирует: "Займись им!"?
У сына кашель -- из дому беги,
Коклюш какой-то, больно горло, свербь им,
И четверо недель мы это терпим.
А сверху постоянно слышим стон -
Девчонка там от скарлатины млеет.
Как можно тут ручаться, что Антон
И скарлатиною не заболеет.
Девчонка та против него бутон.
Он носится и ног он не жалеет.
Прошу его -- за ним не уследить -
Туда под страхом смерти не ходить.
Но то, что наверху, ведь сплошь и рядом,
И сделать тут не можно ничего.
Меж тем со мной он сух, примеры я дам.
Он пишет: "Гардероба твоего
Толику перебрали к Ире на дом", -
А что, в Никольском нет вещей его?
Там разве лишь мои, не наши вещи?
Боюсь, чтоб не обмолвиться бы резче.
А странное: "целую малыша"!
Но никогда, поверьте -- "вас обоих"! -
Ах вон чего я пожелала-ша!
Отвык, отвык в скитаньях и забоях!
Но я живая все-таки душа,
А поцелуи -- пусть возьмет с собой их
С указами своими -- про запас.
Пишите нам, а мы целуем Вас.
* * *
18 ноября 1941
Исплакалась, душою изболелась,
Ни строчки не имея от него,
Все, что имелось, все куда-то делось,
И не видать мне счастья моего.
Когда б не лепеталось и не пелось
Ребенку моему, то естество
Мое давно бы корчилось от боли.
И одолели головные боли.
И ночью мучает тупая боль.
Скорее бы родить. Так надоело
Таскаться. Как письмо дойдет -- дотоль,
Возможно, уж рожу. И то и дело
Мне лезет в голову наше Николь
ское. Ах, как мне надоело
Никольское! Как хорошо-то ведь
Так по-людски хоть временно пожить!
Меня родители зовут на горы,
Но комната так хороша, что с ней
Жаль расставаться! С некоторых пор и
С удобством, с печкой. Сяду перед ней -
Все Павла жду, что он окончит сборы,
Приедет в отпуск... до скончанья дней
Вот и пожили бы мы с ним, как люди -
У мамы и не повернуться буде.
Хоть я не понимаю, почему
Он думает увидеться? Так странно
Вы пишете... Как рады мы ему
Все были бы. И только несказанно
Меня расходы мучат. Моему
Устройству здесь зимой напостоянно
Обязаны мы тратой на дрова.
У мамы трат бы меньше раза в два.
Но иногда... ах, иногда слабенек
Бывает дух, и думаю сам-друг -
А вдруг он больше не пришлет мне денег -
Нет, по чужой вине... а все же -- вдруг?
И вот смотрю: продуктов стол реденек -
И закупаю все впятеро рук -
Чтоб зубы класть нам не пришлось на полку -
Картошку впрок и мясо на засолку.
У нас уж с месяц как стоит зима,
И собирали деньги -- взнос на просо -
Я не успела и схожу с ума -
Ведь мне сказали, что не примут взноса,
Раз после времени, и я сама
Ходила по начальству для разноса,
И обещали -- впредь не обойдут -
И даже с мясом прибегали тут.
* * *
20 декабря 1941
Привет Вам, наши родные Ирина
Михайловна и мама, а к тому ж
И пожеланья от меня и сына.
За Павла я спокоилась. Мой муж
Нас извещает, не пиша нам длинно,
Что он благополучен, здрав и дюж -
И "верен взваленной ему задаче".
Со мной, о господи, совсем иначе!
В семь тридцать утром третьего числа
Я брюхом наконец-то оттаскалась
И недоношенную родила.
Создание ужасно исстрадалось
Пред тем, как умереть, и без числа
Лицом от сильной боли искажалось,
И чуть дыша последние три дня
Тишайшим стоном казнило меня.
Что было поводом ее мучений -
Я, собственно, не знаю до сих пор.
Тринадцатый как исполнялся день ей,
То без четверти час смежила взор.
Я не могла то видеть без мучений,
Тем боле, что она с начальных пор
Была лицом прекрасным отрешенна
И груди не сосала совершенно.
Ей сестры делали изрядный встряс
И ужимали даже шею сзади,
И открывала свой роток тотчас -
Но чтобы плакать -- лишней боли ради.
Ей в рот вливали молочка припас
Через накладочку -- дабы пила де.
Она не возражала и пила -
Зачем обречена она была!
Зачем не сын! Она ничуть не хуже
Была его! Судите ж сами вот:
Ладошка моего мизинца уже,
Как бы пастелью вычерченный рот
Был бледно ал и холоден снаружи,
О господи, снутри наоборот
И тепл пронзительно и жадно красен,
А голос был поистине ужасен!
Какое горлышко ей дал господь,
Какие чистые глаза явил он,
Тем только горше сделав мой ломоть.
Меня такою мукой одарил он,
Что ни заесть ее, ни обороть,
Зачем лишил и разума и сил он
Меня, несчастную, не дал уйти
Из худых мест, отрезав все пути.
Мы, взрослые, и то там все исстылись.
Где было ей, неопытной, стерпеть.
Пеленочки с нее всегда валились,
А нянечкам все было не успеть -
И так уж, поправляя, с ног все сбились.
И вот как начала она коснеть -
Они смолчали, что она кончалась,
Но я сама у детской оказалась.
Мне не хотели мертвую ее
Показывать, все отогнать пытались.
Возьми меня от скорби колотье -
Они б еще со мной тут намотались.
И все ж я видела дитя мое,
Пока они туда-сюда мотались,
И как взглянула -- поняла я всем -
Да ведь она доношена совсем!
И вовсе совершенна, хоть малютка
И хоть истравлена вконец иглой.
Дежурная сестра с ворчаньем "ну-тка"
Сплелась своей ногой с моей ногой,
Но я, сказав ей звонко: Проститутка!
Ее отвадила ходить за мной.
В конце концов ее ли это дело -
Моей дочурки золотое тело.
Она была прекрасна, как луна
На только что завечеревшем своде -
Глазами и мутна и холодна,
А ногти -- семячка льняного вроде -
Чуть голубее были полотна
На желтом одеяльцевом исподе,
Напоминала предзакатный снег
Фиалковая бледность нежных век.
Едва смогла я выписки добиться,
Я кинулась в покойницкую. Там
Лежала смерзшаяся в ком девица,
Припаянная холодом к листам.
Все помню -- как ушла назад больница,
Не помню -- кто шел сзади по пятам,
Все бормотал, чудной такой оболтус:
"Без выписки нельзя, вернуть извольте-с! "
Как мне велел мой материнский долг,
Ее я вымыла и нарядила
В сиреневый атлас и алый шелк,
Из бархата я туфельки ей сшила.
А голосок ее все не умолк,
Она смеялась рядом и гулила,
Я вскидывала к ней глаза, и вот
В улыбке склабился дочуркин рот.
Опять поймите -- тлен ее не трогал,
Хотя в печи огонь всю ночь горел.
Ее задумчиво ребенок трогал
И личико подолгу ей смотрел,
И этот взгляд меня, признаюсь, трогал,
И я взяла сказала: Ай, пострел,
Что так глядишь ты -- видно что заметил... -
Он на меня взглянул и не ответил.
Уж видно так -- решил не отвечать
Чтоб не сугубить материнской боли.
Да, видимо, письмо пора кончать -
Не знаю дале, что писать Вам боле
Чтоб жалобами вас не отягчать, -
У Вас ведь и свои найдутся боли, -
Так что Вам даст невесткино нытье!
Увы, Иринушка, дитя мое!
Земля пусть будет пухом, память вечной
Иринушке моей -- она на Вас
Была похожа: тот же нежный млечный
Блеск кожного покрова, то же глаз
Небесных выраженье, бесконечной
Разлука с ней мне предстоит сейчас,
Но как-нибудь уж вытерплю, конечно.
Простите, же меня простосердешно
За то, что так бесхитростно печаль
Мою открыла Вам и утомила.
Вам не рожавшей, думаю, едва ль
Представится, как я себя томила
Отчаяньем, Вам будет меня жаль.
А мне самой-то так все это мило,
Что еле-еле продержусь до тьмы.
Не омрачайтесь же! Целуем. Мы.
* * *
23 декабря 1941
Вы получили ль верх моих терзаний?
Вы правы насчет Павла -- от него
Мне не дождаться страстных излияний,
Да я не ожидаю ничего.
Его ж я знаю. И моих познаний
Как раз достаточно мне для того
Чтоб не сердиться. Но и умиленья
Былого нет. Привет и поздравленья.
* * *
31 января 1942
У нас тепло. Едва ль за десять лет
В таких условьях разу зимовала:
Днем вечно кутаюсь бывало в плед,
А ночью в глубине полуподвала
На стеклах расцветает бересклет
И воду в чайнике околдовало.
Жаль одного -- по стишии войны
Очистить будем комнатку должны.
И вновь в Никольском! И о стекла лбом бой!
И думаю -- в огне оно гори б
Или шарахни в эту дачу бомбой,
И расползись, как ядовитый гриб,
По швам она -- пускай бы с богом, с помпой, -
Как отлились бы слезы им мои б!
Нет, Вы меня не поняли: в Москву я
Не жажду снова -- не Москвой живу я.
А мыслью, что закончится война -
Куда мы денемся? Приткнемся где мы?
А то что нынче ж кончится она -
Не представляет для меня проблемы.
Силенка-то зело истощена
У нас и немцев. О ее конце мы
Куда подвинемся? Где ждать угла -
Тем боле, что после войны дела
С жильем и пищей станут много плоше,
Чем нынче -- вот что следует учесть.
Уже картошки нет и мяса тоже,
Есть молоко, да не про нашу честь -
По четвертному литр, да и дороже,
Раз в месяц керосин на складе есть,
И разливаю по тазам покуда -
Поскольку вышла вся стеклопосуда.
Как жаль, что Вы не шлете мне вещей:
Мужской пиджак без пуговиц на рынке
Весьма идет за семьдесят рублей,
Калоши старые -- в 60, ботинки
Коньковые с дырами от гвоздей -
За 80, то же по починке
Идет за двести -- ясно отчего -
Ведь в магазинах нету ничего -
Ни пудры нет, ни порошка зубного -
Молчу про нитки и одеколон,
За мылом очереди с полшестого,
Пока не станет пегим небосклон,
И снова -- до восхода золотого
Красавца Феба, ну а нынче он
Сильнехонько натягивает вожжи
И появляется намного позже.
Вы пишете, чтоб избежать нытья,
А может, для цензурных умилений -
О прекращенье жалкого житья,
О временности черноты явлений.
Скажу Вам попросту: не верю я
В неясную возможность удивлений,
Поскольку за пять лет еще раз пять
Нас смогут в ящик пнуть или распять.
Кто может -- нас тут грабит понемногу,
Поскольку наш защитник на войне,
То сослуживцы, помоляся богу,
Отыгрываются с лихвой на мне,
Беря лихву за каждую подмогу,
И чрезвычайно нетверды в цене,
Когда с закупкой ездят четвергами.
И исчезают. Навсегда. С деньгами.
* * *
29 апреля 1942
Все реже голосок он подает,
Все чаще со складной скамейкой бьется -
И чудо сколько радости дает
Ему скамейка! Мигом соберется -
Мигом разложится. Сколько хлопот!
Их двадцать штук досчатого народца
Всего-то было в кассовом плену,
А взяли мы за десять р. одну,
Последнюю -- и ликовали много.
Во-первых, высидели длинный хвост
За постным маслом и купили много,
А во-вторых, мы заключили пост
Покупкой ливера, да и дорога
Потом вела домой при свете звезд -
Веселым добродушием долимы,
С тремя покупками домой брели мы.
* * *
21 мая 1942
У мамы до сих пор болит нога -
Все началось с пустячного ушиба,
Хирург на днях сказала, что цинга
И витамины были хороши ба,
И я тотчас ударилась в бега -
В бега за квашеной капустой -- ибо
Прекрасный овощ, а не суррогат
И дивно витаминами богат.
И целых два достала килограмма
И до смерти обрадовала мать -
Я ей взяла и луку. Мама, мама!
Все думают отсюда уезжать -
Мужья давно в Москве! А мы упрямо
Решили здесь уж мужа дожидать -
Когда б мы так его не заждались бы,
То были счастливы и здесь всю жизнь бы.
Ведь вызова не шлют нам, хоть в Москве
Теперь, должно быть, много лишних комнат.
А как же Надя Д. и Капа В. -
Им вызов не пришлют? О них не помнят...
Как неприятно быть теперь вдове -
Как та ошпаренная кипятком, над
Квартирой Вашей. Далеко сошлют.
А муж убит. И вызова не шлют.
И нам вот славно было б жить всем вместе.
Что ж Павел? Возвращался бы скорей!
Сперва в Москву -- чтоб показаться в тресте -
Уж мы бы потерпели пять-шесть дней -
А после уж за нами -- вот бы чести!
Но мало что-то шлет он новостей.
Постыл, постыл мне этот город клятов -
Мне никогда не обойти Саратов,
Он вечно на моем пути стоит
Моей судьбой -- сейчас пишу, а рядом
Соседка с кем-то громко говорит,
Поворотясь ко мне изрядным задом
У примуса, а примусок шумит,
Но мне все льется в уши словопадом:
Когда же это кончится война,
Чтоб съехала скорее сатана.
Мириться с подселеньем не желают
И мальчику прохода не дают,
Уйду -- по голове его щелкают
И бритвенные лезвия суют,
Вернусь -- меня на сына наущают,
Но я молчу -- до мелочей ли тут.
Все это им с лихвою отольется,
Как только из окопов муж вернется.
Копаем огороды во дворе
И садим огурцы, укроп, редиску,
Судом грозим несчастной детворе
Чтоб не подвергнуться блатному риску.
Мы чалим воду из ручья в ведре.
И вдруг редиска всходит, то-то писку!
Но налетает тучка: дождик, град,
И смыт в канаву весь зеленоград!
Где чернозем! В земле одни промойки -
И только мой почти не пострадал -
Он на отшибе, около помойки -
Таков итог всех тех, кто страдовал,
Но огородари, известно, стойки -
Опять копателей и поливал
Полно торчащих в зеленях на грядах,
Их парит дождь, жжет полдень, сечет град их.
* * *
25 июня 1942
Зачем он все не шлет мне аттестат?
Ведь деньги телеграфным переводом
Идут по месяцу, не числя трат,
Но мучаюсь не только обзаводом,
А тем, что и к столовой не крепят.
Но пусть, как шло, идет все своим ходом,
И больше я о том не напишу -
Авось без аттестата продышу.
* * *
24 июля 1942
Что до ребенка нашего -- его мир
Растет и аттестации не ждет.
Когда мы ждем трамвая -- скажет номер
И непременно в точку попадет.
Он пишет буквы -- влево колесом "р",
В нем зренье рука об руку идет
С хорошей памятью, что мне, обратно,
И памятно в себе, и в нем приятно.
Он дома не блудит, а так сидит,
Не трогая продуктов, образцово.
В столовой же за кассою сидит
Знакомая Галина Ф. Клещева,
С ее Нинуськой мать моя сидит-
И нам с того компотно да борщево.
Поев борща, поговорив с самой,
Мы в полдень отправляемся домой.
* * *
5 сентября 1942
Не сетуйте на то, что пишем редко,
Да ведь и Вы не щедры на слова.
Уехала последняя соседка,
От радости ни мертва, ни жива,
А наш приход -- несчастьице да бедка,
От дум вот-вот опухнет голова,
И рада бы не думать ни о чем я,
Но думы на душе лежат, что комья.
Все говорят, что следует и мне
Теперь в Москву податься со своими -
Как бы по вызову и наравне,
И тянет ехать... но не ехать с ними...
И я запуталась наедине
С собою и несчастьями своими.
Решила так остаться, как живу,
И по течению одна плыву.
Душа вся выболела. Тоска тиснет
И день, и ночь и ноет, и стучит.
Да временами и ребенок киснет;
Играет днем, а по ночам кричит
И головой в жару с подушки виснет,
А камфоры пущу ему -- молчит,
А час спустя опять тихонько молит:
"Пусти мне камфору!" -- боль в ушке долит.
* * *
18 октября 1942
Последнее и прежних два письма
С советами о выезде буквально
Меня сводили и свели с ума -
Как ехать мне одной да и так дально?
Риск чересчур велик, и я сама
Поехать не решусь, как ни печально -
Нужны продукты, ведь всего верней
Проедем месяц, а не пять-шесть дней.
Но Вы иначе пишете в открытке,
Свалившейся теперь на нас, как снег -
И я тотчас же собрала пожитки
И жду: когда прибудет человек -
Ведь, выехав, не будем же в убытке,
Сюда ведь ехали мы не на век?
А жить где есть там -- будем не под небом.
Но как потом с пропискою и хлебом?
А Вы не пишете о том, но вот
Как раз сейчас пришло письмо от Вали,
И я все поняла! В ближайший год
Мы бы теперь в совхозе страдовали,
И это замечательно. Ну вот.
Да и родители мне покивали.
От неожиданных вестей едва
Не побежала кругом голова.
И нынче ж с удовольствием, с подъемом
Я собрала монатки, здесь страшно
Остаться нам. Но что с Вашим знакомым?
А он не подведет? Ну, все равно -
Там видно будет... Может уж давно, мам,
Он приходил? Ведь послана давно
Открытка эта... Не заставши, мама,
Не мог он позже не вернуться к нам, а?
* * *
23 октября 1942
Пять дней сидим с Антошей на узлах,
Багаж весьма громоздким получился:
Два места жизненных нужнейших благ,
В одном -- постель, баул бельем набился,
Две сумки продуктовые -- итак
Всего шесть мест, но нужно чтоб явился
За нами человек и... напослед
Приходится не взять велосипед.
Антон уж взрослый, он не станет клянчить,
Я думаю, он, пережив, поймет,
Что нам назад в Москву его не снянчить.
В каких же числах человек придет?
И долго ли еще нам позаранчить?
А то меня сомнение берет -
Не дома ль он давно, а так -- так мне бы
Пора в уборщицы пойти -- из хлеба.
* * *
27 октября 1942
Наскучивши томленьем на узлах,
Сегодня я, по зрелом размышленьи,
Решилась вновь подумать о делах
И отнесла в контору заявленье
С горячим попеченьем о полах -
Ведь нам до тов. Курындина явленья
Жить как-то надобно -- и тут примат
Взяла лаборатория строймат.
Теперь я буду с карточкой рабочей,
И ежели что завезут -- дадут
Не "ради Бога", не как "всякой прочей",
А так, как всем положено им тут, -
Без разночтений всяких и отточий.
Работа -- не работа, тяжкий труд:
Протапливать, стирать, скрести до гина,
Холодная вода, песок, да глина.
А Вы... от Вас ни слова больше нет,
Подробностей к Вам о моем приезде
Вы никаких не пишете, где след
Остановиться мне, и точно ль есть где
Устроиться? Не шлете мне ни смет,
Ни мест, решим мы все на месте здесь-де?
Но как с пропиской будет? И вообще,
Как стану жить -- и это не вотще.
* * *
1 ноября 1942
Открытка от десятого туманна
Была по содержанью своему.
Я собрала узлы и бесталанно
На них промучилась -- и к моему
Большому сожаленью, так как рано
Нам, видимо, съезжать и ни к чему!
Но жареный петух нас крепко клюнул,
А тов. Курындин, пораскинув, плюнул.
Тут я узнала, что в наш Ю.-В. трест
Нужна уборщица, и заявила,
Завлаборат согласовал с начтрест,
И я уже почти к ним поступила,
Но главбухтрест на мне поставил крест,
Так как лимита к ним не поступило:
Мне не с чего зарплату начислять -
Так я одна во всем дворе опять.
И я сижу теперь возле корыта
Разбитого. Должно быть, есть окрест
Еще места, но то для нас закрыто:
В сад сына не взяли -- там нету мест,
А как его весь день держать закрыто:
Сиденье под замком ведь надоест.
Нет, не могу в другом работать месте,
А тут в соседнем было бы подъезде.
А главное не в том: трестовику
С завозом отпускают все продукты;
Пшено, картошку, мясо да муку,
А я хожу и клянчу -- сколько мук-то!
А делят по ночам молчком, ку-ку.
Пшено делили -- не дали, и фрукты
Делили -- не дали, вчера как раз
Баранину делили, все без нас.
Три дня я по начальникам ходила -
Здесь тьма начальников -- не помогло,
И все три дня слезами исходила,
На что начальники смотрели зло,
А будь сотрудницей их -- убедила!
Но сорвалось, а сердце залегло,
И на носу зима, и нет надежды,
Как только продавать что из одежды.
* * *
19 ноября 1942
Вы пишете: поездка сорвалась.
И я об этом очень сожалею:
По слухам, жизнь наладилась у Вас,
Я ж на зиму продуктов не имею
И, сидя на узлах, не запаслась.
Со всеми деньгами, что я имею,
Здесь ничего не сделаешь. Тряпье
Придется загонять теперь (свое).
Мы каждый день с Антошей на базаре,
Но ничего не продали пока -
Насчет продажи все теперь в ударе,
Но покупать -- мошна у всех тонка,
Просилась на работу в их виварий -
Завтрестом обещал мне с кондака,
Но главбух отказал -- от неименья
Лимита на уборку помещенья.
Лимита нет, но женам есть лимит -
И жены все пристроены сюда же,
И их термитничек шумит-гремит
В самоснабженческом веселом раже.
И как Павлуша жил среди термит -
Что может быть такой работы гаже,
Где каждому важней его успех,
А он там отдувается за всех.
Зима легла с морозом и метелью
В ночь на 7-е по сухой земле,
А то тянулось тонкой канителью
Тепло сухое -- скоро ль быть в тепле
Еще нам? За какою канителью
Мужнин приезд с форейтором в седле?
Да, видимо, не близок этот выезд.
Еще до солнца роса очи выест.
И плохи старики, и к ним ходить
Изнервничаешься. И свет неблизкой.
Антоша устает колобродить,
Но надобно ходить -- за перепиской.
От Павла писем нет -- но как судить -
Он думает, что я в Москве, с пропиской,
А я все здесь. В одном письме своем
Он пишет, что мечтает вновь в ЦОСТРОМ.
ЦОСТРОМ, конечно, неплохое место,
Но люди бьют в нем всяческий рекорд
По сволочизму мимики и жеста.
Иль не противно видеть гнусных морд
Коровкина и Мазина день весь-то?
Да и не только их, а всех их черт
Побрал бы -- созерцать их целый день же,
Да и зарплата у него всех меньше.
Совсем, совсем несчастным надо быть,
Чтобы мечтать всерьез в ЦОСТРОМ вернуться,
И как легко так было позабыть
О кражах из карман. А как толкутся
Вслед за начальством, жаждущим убыть!
Из-за галош его передерутся.
А впрочем... что сказать мне на сей счет -
Ему видней. Как хочет. Пусть идет.
Жаль Павла. И Антошу жаль. Ребенок
Ни сладкого не видит, ни жиров.
Все сердце кровью изошло -- так тонок.
А аппетит нечаянно здоров,
И только что глаза продрав спросонок,
Кричит баском: Мама, обед готов?
И в пот меня, конечно, сразу кинет.
Ему теперь без малого пяти нет.
А третьего -- триста шестьдсят пять дней
Со дня рожденья доченьки Ирины,
Я к ней совсем не стала холодней,
Недавно были у ее купины
И новый холм насыпали над ней.
А ночи холодны и длинны-длинны,
Пока утра, бессонная, дождешь,
То вся дотла слезами изойдешь.
Пойду в лабораторию проситься,
Им нужен человек, они возьмут.
Туда жена замглавбуха стремится,
Но ей уйти с работы не дают.
У них служащие, как говорится,
Чужие редки -- ходу не дадут.
У них и с барского стола объедки -
Очередной свояченицы детке.
* * *
29 ноября 1942
У завлабор слетело с языка,
Что если в Ю.-В. тресте беспокоит
Меня работа на предмет пайка -
Идти в лабораторию не стоит,
А просто станут сообщать, пока
Подходят взносы и что сколько стоит,
И нас тотчас же известит она
О поступленье мяса и пшена.
И так, благодаря ее заботам,
Пять сотен я внесла на то и то.
Ходила все на рынок по субботам
И ликвидировала се да то
Из барахлишка, нажитого потом.
Но деньги приняли мои. И то,
Что я впаялась в долю к ним без права,
На всех подействовало как отрава.
И вызвало припадки злобных слез,
И кто-то из ходивших по базару
В комендатуру на меня донес,
И комендант устроил мне базару,
Мне выдавая карточки -- разнос
И склоку, безобразнейшую свару -
Сомненье, видите ль взяло его
В источниках дохода моего.
А эта сволочь, эти ихи "дамы",
С мужьями влезшие в цостромский штат -
Они теперь-то как бы вне программы:
Мужьям дают, им -- нет, вот и шипят
На нас за мизерные килограммы,
Что нам уделят (уделить хотят).
Но я надеюсь выжить вопреки им,
На зло уму, наперекор стихиям.
* * *
21 января 1943
Вносила на пшено и поросят.
Купили поросят, но толку мало -
И те пока, не знаем, где гостят -
Начальство знает где, но толку мало
От знанья их всем тем, кто в аппарат,
Увы, не входит, и таких не мало.
Сын говорит мне: Дай тебе бока
Поглажу -- больно стала ты тонка!
* * *
7 апреля 1943
Вновь в вихре огородных наслаждений!
Вчера таскали ведрами навоз
И, чтоб отмежеваться от хождений
И к нам прыжков с перрона под откос,
Просили проволочных заграждений
С шипами и столбов, и удалось.
Мне этот год участок дан хороший -
А прошлой осенью у нас с Антошей
Все воровали с пограничных гряд,
Что были при дороге у помойки.
Но трестовцы меня спихнуть глядят,
Куда глядят глаза, хоть в этом стойки.
Тотчас судьбу и возблагодарят,
Как только не замру над ними в стойке.
Но мне податься некуда -- навряд
Они теперь меня куда скостят.
* * *
9 апреля 1943
Теперь сижу над вышивкой платочной
В закрай батистового полотна,
Орнамент мелкий, пестрый да цветочный,
Пойдет, как думаю, на семена.
Платки здесь ходят по цене не точной
Пяти стаканов ярого пшена,
А в рубликах с полста до девяноста -
И хорошо. Последнее ж не просто.
Родители кукуют на пайке
В 400 грамм хлеба и кашица,
Отец изнылся ржою в наждаке,
Что он голодный, стонет и томится.
Накидки загнала им на толчке
За 5 кг пшена, еще разжиться
Деньгами удалось, все им снесла.
Пшено взяла, а денег не взяла.
За строченое полотенце дали
2 к. пшеницы, полтора -- пшена.
Все это мы с Антошей проедали.
А литру молока -- 100 р. цена.
К. мяса -- 200 р., 600 и дале.
Пшено -- с 280-ти на
250, пшеница -- 150 р.
Картошка 100 р/к -- таков театр!
Хлеб -- 100 р., керосин теперь 60 -
Зимой был до 80 р/л -
Ни табака, ни водки не хотят
Теперь давать нам -- чудеса! Л.Кэррол!
Бывало трикотаж был. Нет! Отпад!
Нет масла! 1000 р. на рынке! Перл!
Но цены могут снизиться чудок,
Когда на Волге тронется ледок.
Приехать к вам в Москву? Что за резон-то?
Попробуем освоить огород,
А нет -- тут и уйдем за горизонт-то.
Коль с огородом дело не пойдет
И выяснится приближенье фронта -
Тогда черед отъезда и придет.
А так -- ропща -- как раз осердишь Бога.
Углом своим довольны мы премного.
Антоша нынче, в общем, ничего,
Немного худ, совсем немного зелен.
Находят малокровье у него.
В диетстоловой ныне он пристрелян.
Мне, правда, не понятно одного -
Что за названьем этот пункт наделен:
Повсюду грязь, в тарелках дрянь, бурда -
Но все ж приходится ходить туда.
Час на дорогу, очередь два часа
И час обратно -- в общем пять часов.
Конечно же, нет и в помине мяса,
Но на 16 тысяч детских ртов
Всего две тыщи мест -- вот в чем весь сказ, а
Бездушие, злодейский вид чинов
Военкоматских! Боги, мои боги!
Какое счастье обивать пороги!
* * *
22 апреля 1943
Увы, столь осложнилась жизнь моя,
Что и на предложенье Ю.-В. треста
Почти тотчас же согласилась я,
С 16-го поступив на место
Чернорабочей. Жалования
150 рублей, однако вес-то
Не в нем, а в карточке на 800
Грамм хлеба, ведь оклад теперь не в счет.
Кирпич, известку, разный хлам таскаю,
Белю и мою. К 1-му числу
Я продларек от треста открываю
И тут же посвящаюсь ремеслу
Ответственного продавца. Не знаю
Я ремесла. Боюсь я. Но несть злу.
Не лезть же нашей гибели во злу пасть!
Коль отказаться -- то была бы глупость.
А сына, видимо, отдам в детсад,
Хоть ох как он туда идти не хочет!
Свести бы к маме -- но какой с ней слад!
Она, как раньше, об одном хлопочет
Чтобы усилить промеж нас разлад -
Но чем ребенок им глаза песочит?
Ей-богу, не понять мне никогда.
Но это горе вовсе не беда.
* * *
25 апреля 1943
Вот так я окончательно примкнула
К Юго-В. тресту. И не обойдут
Теперь при дележе. Зимой мелькнула
Мука. Мне не дали. А целый пуд.
Пшено -- сама не знаю как сморгнула -
Пуд был пшена. Цепляемся и тут
За жизнь и как -- обеими руками,
И тоже огороды все дворами.
Взошла лишь редька -- больше ничего:
Погода все холодная стояла.
На окнах в банках долее всего
Рассада помидора проростала.
Недели через три бы в грунт его...
Не повезло в ларьке мне для начала:
Мешки велели выбить, да из-за
Тотчас разъело руки и глаза.
* * *
3 мая 1943
Работы навалилось вдруг без счету:
Я отоваривала за квартал -
Селедка, масло, соль, крупа -- до поту -
И сахар (в виде пряников) смотал.
Товару мало -- более отчету.
Да огородарный сезон подстал,
И нас уже кружит, влечет злой гений
Плодово-овощных увеселений.
* * *
17 мая 1943
Мне очень, очень тяжело во всех
Житейских отношениях -- вот имя!
Но Вы не знаете, какой орех
Родители, советуя жить с ними.
Пишу и вспоминаю, как на грех,
Как в сорок первом в августе с моими
Я встретилась, как мама без конца
Безмолвно излучала мрак с лица
И повернулась -- и пошла с перрона,
Не озаботясь, где же наш ночлег,
А я осталась около вагона
С ребенком, животом и кучей всех
Семи тюков тяжелых. Я не склонна
Ведь и теперь понять ее побег,
Хотя об этом ей не вспоминаю.
Но перейти к ним жить? Теперь? Не знаю.
Нет, этот вариант не подойдет -
Она не примется "варить бульон" нам.
Тридцать седьмой хотя бы вспомнить год,
Когда пришла я к ней с новорожденным -
Тогда ведь было все еще! Но вот
Что было -- даже супом толоконным
Она меня не покормила, и
Шесть месяцев в кормления мои
Я чувство голода в себе таскала
И выглядела плохо -- как мертвец.
Нет, нет! Я все давно обмозговала!
Здесь что ни день является отец
И ноет, ноет, как бы ни рычала,
Пока ни изведет меня вконец,
И дам продуктов и разгон устрою,
А через день он тут с мошной пустою.
Помочь не дозовешься их, а жрать
Всегда готовы -- и просить не надо.
Отец не стал дрова перебирать
И забирать ребенка из детсада -
Оно и лучше -- надо полагать -
Сама управлюсь, только вот досада,
Что вымещают тяготы на мне -
И это тяжко сознавать вдвойне.
* * *
28 мая 1943
Мысль о родителях меня источит:
Живут они неладно, поперек.
Мать наотрез со мною жить не хочет
И ухитрилась прозевать паек.
Крупу по карточкам и все -- просрочит!
Все говорят, что час их недалек,
Работать не хотят и не выходят,
И так на нет они покамест сходят.
А с сыном тоже хлопоты одне,
Галоши потерял, и вдоль по лужам
Его несла я в садик на спине -
Не быть возврату временам досужим
И нет ни краю, ни конца войне,
И, сколь без мужа и отца протужим -
Кто знает. И тоскую. И как знать
Доколе этот "таз" еще ковать.
Отец меня срамит -- пошел с рукою -
За хлебом. Удивительная стать -
Быть с этой жилкою мастеровою -
И так, ни за понюху, пропадать -
Из чистого протеста. Из покою
Душевного не хочет выпадать.
Стоит на паперти. А лето знойно.
Все суетно вокруг. Ему покойно.
* * *
24 июля 1943
Большущее спасибо за костюм -
Такого у меня и не бывало.
Сознайтесь, что послали наобум!
Я Ваши письма часто получала,
Но тут же заходил за разум ум -
Простите, я на них не отвечала -
Из-за беды, постигнувшей меня.
Четвертый час сорокового дня
Со дня кончины мамы. Двадцать девять
Со смерти старика. И так хочу
Сказать им что-то нужное, да где ведь!
И оглянусь, и тут уж промолчу.
Не плачу. Слезы -- этакая невидь!
Да заплатила уж! Но все плачу
Своей душой, усталой и больною,
По карточкам, просроченным не мною.
А Вы? Как Вы-то там? Наверняка -
Худеете? Костюмы Вам невпору,
И ни портного нет, ни скорняка,
Чтоб переделать на руку нескору.
Да где теперь найдете Вы бока,
Чтоб им в костюме не было простору!
Их нет. Вот вероятие -- их нет.
Вот Вам неприблизительный ответ.
* * *
6 сентября 1943
А тут еще с Антошею несчастье -
Ему в саду прошибли камнем лоб,
Пришел завязанный, что за напасть! Я
К заведующей: "Не хватало, чтоб
Раскалывали черепа на части
Они друг другу!" А она потоп
Устроила мне мерзостей с присловьем:
Следите сами за его здоровьем!
С работы прихожу -- темно уже -
В дверь вталкиваю сына -- и на гряду,
Нарыла мешок свеклы и ниже
Могла его поднять, влачила с саду.
А ныне огород мой в неглиже,
А там еще картошка! Но нет сладу:
Домой придешь -- уж ночь, но все невсчет:
Садись -- талоны клей, пиши отчет!
* * *
Ноябрь 1943
Погиб! Мой муж погиб -- вот это новость!
Я курица. Но не смешите кур!
Судьба питает к нам одну суровость -
Но же ведь должен быть и перекур,
Ведь даже молота многопудовость
Должна промахиваться. Чур нас! Чур!
Ты, новость, сгинь во тьму -- исчадье песье!
Довольно! В жизни будет равновесье!
Я отдала соседям огород
И комнату вернула в ЖАКТ -- под справку, -
И, отойдя с ребенком от ворот,
С узлом в вагонную полезла давку.
Но как накурено-то, отворот!
Меж тем дежурный проорал отправку,
И загремел железами состав,
И воздух брызнул, жесткий, как состав.
Голос четвертый. МОИ ЗАПИСИ ПО НАСТРОЕНИЮ
* * *
14 апреля 1940
Какие подлые клеветники
Вводят теперь в обман суд пролетарский.
Как объясненья с нами коротки!
Добро б еще страдать в неволе царской...
Ты не виновен -- что за пустяки!
Решением коллегии январской
Тебе, ты пишешь, вменена статья
193-17-а.
Ее я проглядела в удивленьи -
Что все же приписать тебе могли,
В чем обвинили -- в злоупотребленьи?
Во власти превышении? Или
В небрежном и халатном отношеньи?
Могу ль я равнодушна быть к петли,
Тебя терзающей, и не помочь -- но,
В чем ты виновен, -- поясни мне точно.
Тебя я знаю вот уж двадцать лет
Как комиссара и как человека.
Все это, разумеется, навет...
(У Тетушки, конечно, картотека
На самый неожиданный предмет -
Выкройкотека и клеветатека.
Кухонные рецепты, рифм набор,
Счета, записки, наблюденья-сор).
* * *
2 августа 1940
Наркому Вну/Дел (Имярек) прошенье
О пересмотре (но когда? но кем?)
Судейской В/коллегии решенья
По поводу Максимова Н.М.
-- Меня не трогают его лишенья,
И я пишу Вам вовсе не затем,
Чтоб Вы мольбе жены несчастной вняли
И, оправдав его, судимость сняли.
Все так -- я числилась его женой,
Хоть мы душой друг другу были чужды, -
Делился радостями не со мной
И написал из лагерей из нужды.
Итак, здесь повод, видимо, иной,
Чем если б мне он нужен был как муж, да
И сам он, видя это, прошлый год
Просил меня оформить с ним развод.
Безжалостна к нему, как перед Богом,
Его я, разумеется, кляну,
Но я могла бы рассказать о многом,
Что отрицало бы за ним вину, -
Затем, что я, являясь педагогом,
Подметила за ним черту одну,
Что он, хотя и вследствие сиротства,
Достаточно имеет благородства,
И человек он честный -- не пустой,
Хоть малограмотный, но убежденный.
Родился он у матери простой,
Законным браком вовсе обойденной,
Мечтавшей с Вам понятной теплотой,
Чтоб сын ее, вне статуса рожденный,
(как и другие три) были с одной
Фамилией -- стать матерью-женой.
Увы! Предмет насмешек и издевок,
Узнал он рано подневольный труд,
Все прелести побоев, голодовок
И пьяных мастеров тяжелый суд,
Все выгоды таких командировок,
Когда тебя с письмом любовным шлют
Или дают пустую флягу в руки -
Все испытал он, он прошел все муки.
Контуженный на бойне мировой,
Изведавший позор и угнетенье,
Он избран в комитет был полковой
Во дни Октябрьского возмущенья.
С большевиками телом и душой,
Он Зимний брал, он получал раненья
На Финском фронте -- и с тех пор с одним
Мой путь был неразрывно связан с ним.
Он всюду был, где только в нем нуждались,
Ему не свойствен аристократизм.
Мы часто в те районы посылались,
Где неискоренен был бандитизм.
На жизнь его нередко покушались.
В нем есть неистощимый альтруизм -
Он раздает всегда что только можно,
Его купить деньгами невозможно.
Он бескорыстен, нечестолюбив,
Он говорил мне: "Есть шинель, и будет".
Где жил он -- там мой кооператив -
Тринадцать метров с половиной будет -
А нас там трое, то есть есть мотив
Для улучшенья -- он иначе судит.
Велосипед да вечное перо,
По описи, -- вот все его добро.
Два года он провел в Монгольском Гоби -
Рис, мясо да соленая вода,
И превратился в некое подобье
Ходячего скелета, и тогда
Просил внимания к своей особе.
Из центра отвечали: Не беда,
Что там у Вас? Поносик или рвотка?
Максимов, Вы -- казанская сиротка.
А у Максимова была цинга,
Опухли десны и шатались зубы,
Заныла простреленная нога
И стали боли в животе сугубы.
Монголы замечали: "Плох дарга!
На родина! В большой аймак ему бы!"
Но уланбаторское Сов-ино
Решило иначе лечить его
И переслало... ампулу стрихнина!
И где бы был Максимов мой сейчас,
Когда б от поглощенья "витамина"
Его сам "отравитель" не упас,
Раскрывшийся Максимову с повинной, -
Он переводчиком служил у нас.
Вот редкостное отношенье к кадрам!
Чтоб избежать других наверняка драм,
Максимов запросился от всего,
Минуя Сов-ино, туда, где мило.
Он попросту просил спасти его.
Меня письмо порядком удивило -
Он и не жаловался до того.
Но он не ныл, отнюдь, а ясно было,
Что человека допекла беда.
И, что могла, я сделала тогда.
Командировка не была удачной:
В Москве в Ино он так и не попал,
Не мог понять он в форме однозначной,
В какую переделку все влипал.
И снова выехал он, незадачный,
Туда, где перед тем чуть не пропал, -
В Монголию, край столь к нему суровый.
Страна все та же, но аймак был новый.
Его старались обойти во всем -
Во-первых, переводчика лишали,
На совещанья, бывшие при нем,
Ни разу, во-вторых, не приглашали.
Его старались обойти хоть в чем,
В работе и признании мешали.
И так третировал его отдел,
Что осенью Максимов заболел.
Врач констатировал отечность легких,
Заныла вскоре плечевая кость,
Стал руку поднимать труд не из легких,
Явилась слабость сердца, частый гость,
А с грудью что творилось -- что ни вздох -- кых!
Давленье невозможно поднялось.
Что делать, как помочь его здоровью?
К тому ж, он вскоре начал харкать кровью.
Он запросился в центр на рентген,
Ему, понятно, что не разрешили.
Он уланбаторцами был забвен,
Они высокомерием грешили,
Хоть заезжали часто в наш домен,
Поскольку все пути тут проходили
И ночевали в аймаке у нас,
Но, съехав, забывали нас тотчас.
Спустя полгода прибыл переводчик,
Он плоховато русский понимал,
Монгольского же знал всего кусочек,
Он жаловался часто, что был мал
Курс языков у них -- еще б годочек,
А письменность он так перелыгал,
Что часто из монгол к нам кто подходит
И говорит -- не так мол переводит.
Сам за собою сознавал он грех.
Нет-нет и на вопрос в беседе штатской,
Какой язык он знает лучше всех,
Он живо отвечал: Моя -- бурятской! -
Он был рассеян, словно майский снег,
И часто в невнимательности адской
Такого наворотит, что весьма
Казался нам лишившимся ума.
Максимов на виду был в Цецерлике,
И уважали все вокруг -- его,
И только в Центре злобные языки
Опять не признавали ничего
И собирали против нас улики,
Ему грозил арест -- и от всего,
Измученный душой, разбитый телом,
Понятно, что на родину хотел он.
Он знал, что Партия оценит труд,
Что будут зачтены ему условья,
В которых он трудился, как верблюд,
Что сможет он восстановить здоровье.
И на тебе -- арест, а после -- суд!
Могу ль найти достаточно здесь слов я,
Чтоб описать -- какой все это стыд,
Как человек унижен -- он убит!
Прошу Вас, человека и наркома,
В чьем веденьи работал мой Н.М.,
Помочь ему явиться вскоре дома,
Поскольку он страдает между тем -
И все невинно. Тягче ж нет ярема,
Чем быть безвинно осужденну, чем
Так мучиться. Максимова... Но это
Письмо осталось как-то без ответа.
* * *
Август 1940
Он написал мне вскоре: "Пропуск есть.
Свидание разрешено. Но вот что:
Снимается колонна -- так что взвесь.
Будь до 20-го". Такая почта.
Решила ехать. Трудностей не счесть.
Билетов по ЖД не взять ни про что.
Мои попытки кончились ничем
И я едва не бросила совсем.
Моя сноха Г.М., смутившись мало,
Идти решила тут уж напролом
И через начНКВД вокзала
Достала мне билет, но дело в том,
Что я Н.М. в отчаянье писала:
"Билетов нет. Откладывай прием".
И муж меня не ждал. А я с поноской
Стояла ночью в очереди броской
В вокзале возле входа на перрон.
Передо мной застыла вереница
Людей, мечтающих попасть в вагон, -
Истерзанные, сумрачные лица
Глядели на чугунный Рубикон,
Табун мешков, кульковая станица -
Но всем хотелось душу отвести
И выяснить, что ждет в конце пути.
И вспыхивали ночью разговоры,
Подобно самокруток костеркам,
Перекочевывали вдаль, неспоры,
И гасли, подпадая ветеркам.
Во мне все замирало. Контролеры
Приглядывались к лицам и мешкам,
Да иногда заливчатым раскатом
Смеялся Павел -- я стояла с братом.
Он знал меня, он понимал без слов
Мое особенное состоянье,
Старался подбодрить меня, толков
Во всем, в чем предлагал свое вниманье,
Раскован и участлив, и рисков.
Вот тронулся вагон -- и расстоянье
Меж нами увеличилось. Сейчас,
Увы, меня теряет он из глаз.
Наш поезд мчится на Восток, не мало
Людей с ним едут, сколько сот судеб!
Ну, а меня судьба и здесь избрала -
Я еду к мужу, он объект судеб
ных надругательств. Мужа не видала
Я целый год -- вот мой насущный хлеб,
И я делюсь с попутчиками благом -
С учительницею и начснаблагом.
Но как живут они? Как разыскать?
Я узнаю, как быть бесправным людям...
-- Да ими каждый может помыкать,
Они -- рабы, как мы о них ни судим,
Эксплуатируемые, подстать
Рабам любого общества, ничуть им
Не лучше, сознавая все умом,
Они живут при праве крепостном.
Образованье, возраст их -- без роли,
Способности, заслуги -- не в учет,
Вот только раньше крепостных пороли,
А нынешних охрана не сечет -
Там интересней, знаете ль, гастроли...
Их обирают... сильничают... вот.
Все это в наших кущах повсеместно -
Да что же-с? Это-то вам не известно?
Безвинно-с гибнет множество людей.
Комкорпуса -- он с Дальнего Востока,
Большая умница -- и тем злодей.
Он держит всех в руках -- катушка тока,
Колодец нескончаемый идей.
Такие там нужны. И... семь лет срока.
Да вот как проволока станет в фас -
Воочью и увидите сейчас.
Та проволока будет загородка,
Где до разбивки их по лагерям
Часами топчутся они зяботко -
Оставленные бурям и дождям,
Страдальцы, коих недругов охотка
И происки мерзавцев гонят к нам.
Средь них один на сотню, может, в зуде -
А в большинстве -- невинные все люди.
Я вышла в Котласе. Куда идти?
Что делать? Как на Ватцу подаваться?
Тут и без тридцати плюс десяти
Кг не весело. И где та Ватца?
Спасибо, женщина -- "нам по пути,
Снесу вам", -- я не стала торговаться -
Весь путь 10 км -- десять рублей.
Связала, вскинула, пошла. Я с ней.
Деревней и убожеством пахнуло.
Шли долго. День был жарким. Тяжела
И неудобна ноша. Платье льнуло.
Шли линией ЖД -- мостами шла,
Взлетала в насыпь, меж холмов тонула.
Но Ватца наконец-то подошла.
Когда не в силах волочить нога гирь,
Внезапно вот тебе и отдых -- лагерь.
Максимова здесь знают. "А, да, да.
Он пограничник, он седой, высокий.
Два дня назад он приезжал сюда.
Они уходят. Нынче же. Вот тока
Не застаете вы его. Беда!
Они снимаются". Струей жестокой
Мне слезы брызнули из глаз. Вот на!
Но я его увижу. Я должна!
"Мы ожидаем паровоз с ремонта.
Когда прибудет -- заберет вас он".
За что же, думаю, ты осужден-то,
Участливый мой мальчик? Осужден
На 3, 5 года так же глупо, с понта
И за компанию -- вот весь резон.
Он -- бывший командир, в сраженьях ранен,
А ныне к тачке приписной крестьянин.
Как жаден интерес к большой земле!
Выспрашивают, слушают пристрастно.
А кипяток и сахар на столе.
Звонят по телефону и участно
Интересуются в своем угле
Насчет Максимова, и ежечасно -
По части паровоза. Суть вещей
Давно уж в прошлом. В памяти моей -
Над лесом солнце и роса в низине,
И зэковая насыпь полотна.
Мы стоя мчим на Ватцу на дрезине.
Свиданье кончено. Муж и жена
Должны расстаться. Навсегда отныне.
Я слишком скоро с ним разлучена.
Лимит на встречу. Нежности по норме.
А вот и Ватца. Вещи на платформе.
С платформы на платформу побросать
Задача двух минут. Дрезина, трогай!
Ты не забудь меня поцеловать...
Она пошла. А ты седой и строгой
Уносишься. Не смей так исчезать!
И слезы душат день еще дорогой.
Разлука -- в этом слове сколько мук -
Такой, казалось бы, ничтожный звук!
Вот в тот-то миг, когда он пропадает
За поворотом с поднятой рукой,
Тоска ему на сердце упадает
И мрак в глаза. И сердце мне рукой
Холодной одиночество сжимает,
И там, где я нечаянно рукой
Доски касалась, -- вдруг он припадает
Губами и -- я знаю -- пропадает.
* * *
19 мая 1941
Николушка! Писала ведь уже,
Что я на демонстрацию ходила
И было распрекрасно на душе.
За нами все правительство следило -
Все в точности, как нынче на клише.
Тов. Сталин тоже был -- в усах бродила
Усталая усмешка -- но в себе
Он все такой же, как и при тебе.
Теперь по поводу все заявленья -
Не надо беллетристики, мой друг!
Пиши по существу опроверженья
Всех обвиняющих тебя потуг,
Их гордое, прямое отверженье.
Не надобно описывать всех мук,
Как то ты делал раньше -- сил убудет,
А мук равно читать никто не будет.
А только основное и возьмут.
Я тоже над черновичком тут маюсь -
Как думаешь -- и от меня возьмут?
Я от себя ведь тоже -- попытаюсь?
Меня -- уверена я -- не возьмут,
А я ради тебя и постараюсь.
Я хлопотать хочу, а не бросать.
Ответь мне сразу -- стоит мне писать?
* * *
25 ноября 1941
...за это время в ' 920-м
Я вышла замуж. Он был военком.
По всяким кочевали с ним пенатам:
Омск, Крым, Чернигов. А в 26-м,
27, 28--30-м
В Москве я проживала, быв при том -
На основанье знаний, убеждений -
Зав воспитательных учереждений.
Затем -- Коломна, Райпотребсоюз -
Я выступаю здесь экономистом,
Затем -- Лопасня, Венюки -- тружусь
На ниве Наробраза -- методистом.
Затем, сознаться в этом не боюсь,
Помбух уж я, свожу баланс с юристом -
Т.е. баланс свожу -- юрист меж скоб -
В конторе ПЛОДООВОЩИ ЛенОП.
А в 35-м нервами снедужа,
Я весь 36-й, 37-й
Жила на иждивении б/мужа,
Уехавшего с новою женой
В Монголию. В 37-м вновь мужа
Туда же шлют, и едет он со мной.
В Монголии я собираюсь с духом
И в ГОСТОРГОБЩЕСТВЕ сижу помбухом.
В 39-м не работаю,
Опять живу на иждивеньи мужа:
В июне месяце я узнаю,
Что у него жена и дочь, к тому же.
Прошу освободить площадь мою,
Не говорим и держимся с ним вчуже.
26-го августа ушел
На службу он и больше не пришел.
И в тот же день -- в час с чем-то будет допуск -
Явились двое из НКВД
И предъявили мне мандат на обыск
Его вещей, предметов и т. д.,
Обмолвившись, что мне возможен допуск
К любой работе, хоть в КВЖД,
Что всякий даже взять меня обязан
И что мужнин арест со мной не связан.
Я, по образованью, педагог
И вот преподавать пойти решилась,
Но связки слабые -- мой давний рок,
И горла в три недели я лишилась.
А тут со мною в Хлебном бок-о-бок
В Райплане вдруг вакансия открылась,
И там без оформленья, а в азарт,
Служила я три месяца по март, -
На счетной, хоть и временной, работе.
Я исполнительна, честна, точна -
Ошибок я не допускаю в счете,
И, с высшими, и с низшими ровна -
И это подтвердят все на работе.
Что до Н.М. -- ему я не жена:
Он муж той женщины, кем он одолжен
Ребенком, коего растить он должен.
* * *
3 октября 1942
...вот что о вас он пишет: "Леля зря
Не выезжает, так как будет сложно
В той ситуации, что с октября
В ее районе, кажется, возможна".
Вы, Лелечка, неправы, говоря,
Что все всегда я путала безбожно -
Действительно, вас Нюра на Урал
К себе зовет, коль подойдет аврал.
Возможен и приезд в Москву, но дело
С пропиской здесь неважно обстоит,
А без прописки хлебного надела
Вы не получите, а общепит
Без карточек -- весьма худое дело,
У нас запасов нет, никто не сыт,
Мы и самих себя не обеспечим,
И поддержать двоих вас будет нечем.
На рынке цены не про наш карман:
Хлеб черный сто рублей, картофель сорок,
По сорок молоко -- обрат, обман,
Сливмасло 800 руб., сахар дорог.
У тов. Курындина теперь роман
С Саратовом, и он без оговорок
Готов везти в Москву вас на себе -
Думайте сами о своей судьбе.
Всех наркоматы вызывают сольно,
И с вызовом вписаться к нам пустяк,
Но кто в Москву приехал самовольно -
Живут без карточек и кое-как
И за год так дойдут, что видеть больно,
А малое заболеванье -- так
И умирают без причин и следствий.
Зимой ждем голода и прочих бедствий.
Мрем словно мухи, трудим как волы,
Ежевечерне топливо сгружаем,
Всем наплевать, что силы в нас хилы,
Жизнь человеческая нуль, когда им
И миллионы на фронтах -- малы.
Решайте сами -- мы не понукаем -
Покончим ли со страхом и тугой -
Уехавши из города в другой?
Куда же ехать? И до куда ехать?
Минуем голода ли и руин
В Москве и Курске, да на Колыме хоть?
У Вали комната, но нет дровин.
А с холодом овладевает нехоть,
И неотложных множество причин
Является к нам при таком куверте,
Чтоб преподать нас немощи и смерти.
Как от уюта вам искать приют,
Я посоветую? Терпеть в дороге,
Бежать от голода сюда и тут
И страх, и голод обрести в итоге.
А люди... не заметят и пройдут,
От них не следует нам ждать подмоги:
Сердца нуждою ожесточены -
Итак, вы, следственно, решать вольны.
Конечно, ужас впереди немалый.
Поговори с Курындиным, как он
Тебя в совхоз устроит прилежалый -
Тогда, конечно, ехать с ним резон:
Тебя пропишут под Москвой, пожалуй.
Покамест с нами поживет Антон -
Курындин лично знает всех начпродов,
Он ведает хозяйствами заводов.
Он повезет в Москву в вагонах скот,
Взять скарб ваш ничего ему не стоит,
В совхозах жизнь наладится вот-вот,
Саратов нынче очень беспокоит -
Его черед, должно быть, подойдет.
Отъезд же ваш родителей расстроит,
Забросив их на гибель. Может быть -
Их тоже следовало б сговорить?
* * *
24 апреля 1943
Живем мы так же. В воздухе теплеет.
Себя в порядок стали приводить.
Все чистим, моем. Газ на кухне тлеет,
И можем постирать, себя помыть.
Близ бань хвосты, народ в них не редеет,
А в ванной нашей трубы все забить
Пришлось, поскольку в сильные морозы
Вода коленца распустила в розы.
С весной растет желание поесть -
И стали прикупать немного хлеба
По рыночным ценам -- пришлось известь
На это тряпки -- такова потреба,
А доживем до лучших дней? -- Бог весть!
* * *
26 мая 1943
Письмо твое -- как солнышко, как небо
Весеннее, как травушка полей -
Я получила. И 600 рублей.
Спасибо. Но прошу тебя -- не надо,
Не присылай! Я продаю с себя -
И в этом есть, пусть слабая, отрада.
И точно, верь мне, прихожу в себя...
А эти деньги... граммы рафинада...
600 грамм масла... Не лишай себя
Необходимого. Продам. Мне просто.
Тем более, что все мне -- больше роста.
О чем ты там начальство попросил?
Все эти хлопоты по мне напрасны -
Не надо тратить понапрасно сил -
Ведь мы живем покамест безопасны,
Опеки ж над собой, по мере сил,
Я не терпела никогда -- согласны
Еще терпеть ее от близких бы,
А от чужих мы не возьмем хлебы.
До просьб не унижайся ты николи
И ради гибнущих нас -- не проси,
Имей довольно принципа и воли
И высоко достоинство неси,
Останься человеком и в недоле,
А лбом дверей, пожалуй, не сноси -
И смысла никакого нет, и ранишь
Мне сердце тем, что воздух лбом таранишь.
Что до Москвы -- то город наш большой,
В нем люди разные и мыслят разно:
Одни гуляют и живут душой,
Другие трудятся однообразно,
Рабочий день у них всегда большой
И с выходными тоже несуразно.
Кто не работает -- тот сыт, одет,
Не устает и ездит на балет.
Я ж ничего не вижу и не знаю,
И времени свободного нейму,
По выходным землицу ковыряю
И к осени на трудодень возьму
Немного овощей. А что читаю -
Читаю мало -- иногда возьму
С собою в очередь какую книжу,
Но быстро устаю и плохо вижу.
* * *
25 сентября 1943
Устала! И хотела б отдохнуть -
Не все ж трудиться -- я ведь не машина.
Ешь только, чтобы в зуб ногой толкнуть.
Слабеет, разрушается Ирина
И хочет прежние года вернуть,
Что прожиты с чужого, видно, чина,
По сказанному смыслу, при худом
Вмешательстве, сторонним мне умом.
Жизнь вспоминается, и хочешь плакать -
Так жутко искалечена она.
На всем серятина и одинакоть,
И много лет назад жизнь вручена
Тому, кто сам был сер, как эта слякоть,
Кто и не знал, какая мне цена,
И мною торговал, и без разбору
Мной помыкал с любой, какая впору.
И вот теперь я остаюсь одна,
И горечь прошлого меня обстала,
И с настоящим я разрешена.
Где будущее? -- жду его устало,
Не понимая, для чего должна.
И так вчера из ящика достала
Листок от липы и прочла у лип:
"Ваш муж Максимов, капитан, погиб".
Всю ночь по улице бродила вьюга,
Порывы ветра были так сильны,
Что даже стекла плакали с испуга
И двери хлопали, возмущены.
Вокруг ходила ходуном округа,
И стены двухметровой толщины,
Не озаботясь, пропускали воздух -
Так мрак сочится сквозь стекло при звездах.
Всю нашу дверь издергало струей,
И комната, гранича с коридором,
Была в нем только утлою ладьей,
Высасываемой в ветра простором.
Носились поверху -- Бог им судьей -
Там крыша с вороном, тут дверь с запором.
В ночь на двадцать четвертое число
Мне злую весть к порогу намело.
Погиб Н.М. Пал смертью... смертью храбрых.
Спасая родину. Вот две строки!
И скачут в песьих головах при швабрах
Убийцы счастья моего -- легки
На поминанье... Он пал смертью храбрых.
Он пал... не сволочи... не пошляки...
Мой муж. Н.М.Максимов. Мой Максимыч!
Опомнись же! Вернись домой, Максимыч!
* * *
30 сентября 1943
Любимый -- верю! Верю, что ты жив!
И в этот день, день моего рожденья,
Я собрала наш маленький актив
Друзей старинных, и тебе мой день я
Весь отдала, тоску мою не скрыв,
И пролетел весь вечер, как мгновенье,
В беседе о тебе... Погиб мой муж -
И счастье, и страданье -- к одному ж.
Двадцать три года им одним жила я
И горя много за него снесла.
На что надеялась? Чего ждала я?
И годы утекли водой с весла,
Поваленного около сарая.
Бездонно глубока любовь была.
Бездонна только мать земля сырая -
Друзья ушли -- опять одна, одна я.
Одна -- но как всегда! И он -- один
В той стороне! Как в стороне! Как прежде!
Не праздновали пышных именин
С ним никогда. А общество! Ну где ж де
Собрать его нам у себя! Один
Он пропадает где-то вечно. Где ж? Где?
Компании имел на стороне.
Ирина оставалась в стороне,
Он где-то пьет вино, целует женщин.
Я в стороне. Без шума. Без вина.
Я дома. Он -- в гостях. Балует женщин.
Пред ним чужая женщина. Она
С ним говорит. Судьба балует женщин,
Но если женщина -- твоя жена,
То ищешь ласок женщины ты кроме
Нее везде, но не у ней, не в доме!
Друзья разлили горькое вино -
Но тост один нам в душу был заронен -
Пить за твое здоровье. Ах, одно
Проклятое -- "погиб и похоронен" -
Встречаю всюду. Нет, не верю, но
Конец твой был, должно быть, подшпионен!
Пожалуй, тут руками разведешь,
Но не объедешь и не обойдешь!
Лишь у людей ошибки в извещенье,
А у меня -- с походом! На весах!
Был взят, как враг. Ждала освобожденья.
Ошибка, думала, напрасный страх.
Все выяснится... Ссылка! Разлученье!
Другим приходит извещенье. Трах!
Мертвец является к ним преназойно!
Но твой не оживет -- ты будь покойна.
Что ж делать-то? Пишу ему письмо:
Николушка! Родной! Что ж снова бросил!
Кому покинул? Грядеши камо?
Наобещал и опростоволосил,
Как будто это так -- собой само,
Как убежать воде с постылых весел.
Покуда рвался -- не жалел чернил.
Уехал, позабыл. И изменил.
Какие приняли тебя -- стать недры?
Где ты поял последний свой покой?
Быть может, косточки размыли ветры,
Быть может, перстью поросли сырой -
И ни родной души на километры -
Овыть исход из жизни молодой.
Я ж ощущаю знойно, зябкотело
Все твое нежное, большое тело,
Прекрасные конечности твои,
Упругость мышц и крепость сухожилий.
И что все ласки, все слезы мои,
Когда ты их минуешь без усилий!
Что за тебя с судьбой мои бои,
Когда ты в вышних в белизне воскрылий -
Я же в долинах скорби подлежу -
Что мертвому тебе принадлежу.
Будет искать и не найдет покоя
Измученная тусклая душа
С ее тлетворной боязной тоскою -
И как была юна, и как свежа -
И ты, один ты знал ее такою,
Пока не поделила нас межа -
Ее же не заступишь, как ни рыскай...
Прощай, мой лучший, мой прекрасный близкий!
* * *
25 октября 1943
Я говорила ей: Не умирай!
Тебя проводит Павел на Ваганки -
Не я! Не я! Не смей! Не забывай!
Не хочешь ты избыть волшбу цыганки!
Не знаю, помогло ль, но невзначай
Она почти уж бренные останки
Свои смахнула с одра и сейчас
Забегала, морщинками лучась.
Устала я от перенапряженья,
Одна моя "молочная сестра"
Бесчувственна и самоуваженья
Исполнена до перелей нутра -
Она как бы из дерева растенье,
Или -- чурбан, иль -- манекен -- хитра
Тяжелой хитростью куста мясного.
"Что вам меня завить бы -- право слово!"
Холодным мастером сапожных дел
Я стала -- в проволоку шью подметки
На туфле ношеной -- таков удел,
И нам сапожники идут в подметки.
Наш гардероб изрядно похудел,
И кое-что в нем смазало подметки -
В обмен на масло или молоко -
И без вещей носильных нам легко!
* * *
5 ноября 1943
Уж матушка совсем восстала с одра,
Предерзостно становится за печь
И, бегая трусцой на кухню бодро,
Грозится шаньги к празднику испечь,
А я промазываю стекла в ведро.
Купили вин и ожидаем встреч.
Без вас -- тоска на сердце, а не праздник,
И даже самый праздник нам не в праздник.
Соседи завалили коридор
Весьма материальными дровами,
А мы чего-то ждем -- зима на двор -
А мы все ждем чего-то. Кто-то нами
Займется? Батареи с коих пор
Лежат у нас на кухне штабелями.
Но вам-то пылко, вам-то не с руки
Болеть, чем заняты тыловики.
* * *
10 ноября 194З
Наш дорогой, наш миленький малыш! Ишь -
Как только перешел ты Днепр-реку,
Ты загордился и теперь не пишешь,
А нам тоска подносит табачку,
Когда не спрашивают, чем ты дышишь.
А скука -- так, ей-богу, начеку,
Не дремлет, да и мысли не зевают,
Когда нас родственники забывают.
Живем скучнее скучного, зато
Соседам весело, а мы скучаем
От этого еще сильней -- и то:
Мы писем никаких не получаем -
И это нам, конечно же, ничто,
Но письма получать мы все же чаем.
Мать верит в возвращенье сыновей.
А это все. Что делать. Хоть убей.
* * *
14 ноября 1943
Паршивое какое состоянье -
Тоска, тоска, тоска. Покоя нет.
Во всем нервозность. Хлопоты, стоянье -
Все раздражает. В мыслях -- винегрет.
Что ни начну -- напрасное старанье.
И нет душе моей покоя, нет.
Что как задумаю -- все выйдет худо.
Все люди надоели. И не чудо.
Война все продолжается. Давно
Не получаю писем ни от Саши,
Ни от Павлуши. Братья мне равно
Тот и другой. Где-то они, все наши?
Увидеть их мне больше не дано.
И я одна... одна... одна -- при чаше.
Кругом чужие. Ненависть. Грызня.
Собаки. Душно. Душит все меня.
Я, как в осаде, в собственной квартире.
Соседи ходят, шепчутся и... ждут!
Как при аресте мужа! Как четыре
Года назад! Таятся! И прядут
Паучью шерсть и, сети растопыря,
Подкопы всюду под меня ведут.
И сплетни, сплетни -- с каждым днем все гаже -
Меня пятнают. Ты, Ирина, в саже!
* * *
18 ноября 1943
Павлуша! Как ты на руку нескор!
Все медлишь отвечать, томишь молчаньем!
Прошло немало времени с тех пор,
Когда ты нас обрадовал посланьем -
А мы все с ящика не сводим взор -
Все ждем. Все ждем. Что делать с обещаньем
Писать, пусть даже занят, пару слов,?
"Ужасно занят" -- или: "Жив. Здоров".
Но этих-то двух слов и нет. Их нету!
И беспрестанно в пустоту трубя,
И чувствуем, и знаем мы, что это,
Должно быть, не зависит от тебя.
Но хочется двух слов, а без ответа
Хоть в двух словах -- нам будет жаль себя.
Поэтому надеемся и снова
Расчитываем на письмо в два слова.
Твоей сестре кухмейстером служить
Теперь приходится (впервые!), ибо
Стараюсь родной маме услужить,
И, заради кухарского пошиба,
Я начала эпитеты сносить
Что "некрасивая" я и что "рыба".
Но больше обвинений никаких
Не слышу от соседушек моих.
* * *
29 ноября 1942
От братьев писем нет. Ужель убиты?
Нет никого в живых. Одна! Одна!
Нет больше Ники. Нет -- и хоть кричи ты!
Смотрю его портрет. Волос волна,
Открытый нежный взгляд. О, не молчи ты!
Он жив! Он жив! Я снова им полна.
Павлушу жаль безумно. Не хотелось
Ему... но, видимо, пришлось... так делось.
Писал тогда же, что уходит в бой,
Добавив, что "гадалки врут, должно быть".
Несчастные, не можем быть собой -
И нас толкают, как слепых, чтоб гробыть.
Нутро твое кричит наперебой,
Но ты насилуешь себя -- що робыть?
Нет личности -- остался имярек
И раб условий, а не человек.
Спать нераздетым. Жить в земле под прахом
И наблюдать страданья, кровь и смерть
С гадливым ужасом и смертным страхом.
Не мочь в земной траве себя простерть
И кольчатым червям и хрупким птахам
Завидовать мучительно. Не твердь
Небесную, не глаз сиянье видеть,
А ненависть одну и ненавидеть.
* * *
9 декабря 1943
Павлуша, милый! Что же ты молчишь?
Какой же ты, наш мальчик, терпеливый!
А мы внимаем всякой ночью тишь,
Глаз не смыкая в муке боязливой,
Не спим, все думаем -- как ты гостишь,
Как можешь там, где ты гостишь. Счастливый!
Пиши. Мы ждем. Мы ждем. И будем ждать.
Сестра Ирина. И старушка мать.
* * *
12 декабря 1943
Тоска! Тоска в душе! Кругом нас горе.
Жизнь серая. Ни в чем просвета нет.
Ужели Ника не придет -- ни вскоре,
Ни вкоротке. Ни через сколько лет.
Не будет никогда. На зимнем море,
На Севере, в лесу -- в шинель одет -
Лежит. Над ним насыпана могила.
В ней все, чем я жила, что я любила.
Никто его очей не закрывал,
Не целовал последним целованьем
Его уста. Вдали от всех! Он знал!
Проклятие мое впивал сознаньем.
Я говорила: Ты, что растоптал
Мне счастие, окончишь жизнь изгнаньем.
Попросишь помощи -- но не спасут,
И будешь звать в тоске -- и не придут.
И не пришли и не спасли. Зарыли.
Где Саша? Где Павлуша? Умерли.
Их разнесло на части. Разве были?
Нет. Не были. Не жили. Не могли.
Страдали, да. И зло переносили.
А жизни не было. Теперь в земли.
Там осознали истину простую.
Я не желаю знать! Я протестую!
Хочу, чтоб были живы! Я хочу,
Чтобы они вернулись! Чтоб их лица
Я видела веселыми. Кричу:
Ужели я одна из них жилица!
Ужели из Жидковых повлачу
Одна существованье! Нет! Не длиться
Ему! Не теплиться! Не снесть все зло -
Моих родных на части разнесло.
Мы не живем -- мы только длим сознанье,
На ящик смотрим с жалобой мольбы,
В нем -- пустота, без грамма основанья.
Не верим ей! Мы, жалкие рабы
Привычки, спорим, мы ведем дознанье,
О пустоту раскалываем лбы!
Нет писем! Нет родных. Ушли. Без срока.
Без просьб. Без жалобы. Одни. Жестоко.
Кому исплачу сердце я свое,
Кто мне вернет утраченное с ними.
Сгибло, потеряно счастье мое -
Мы пели с ним когда-то молодыми,
Счастливыми. И счастье все мое
В нем было. Я его любила. С ним и
Ушла за реки в дальние края
Любовь моя и молодость моя.
* * *
16 декабря 1943
Лежу больная гриппом. В доме хаос,
И так же вывернуто все в душе.
Мое письмо два месяца шаталось,
Вернулось с записью в карандаше -
Взглянула -- и сейчас же сердце сжалось.
Ну так и есть -- знакомое клише,
И почерк, точно детский, кругл и честен -
"Адресат выбыл. Адрес не известен".
Куда мог выбыть человек в бою?
Все ясно, если он еще, к тому же,
Два месяца не пишет. Узнаю
Мою судьбу! Как по убитом муже!
Но кто-то жив остался там в строю
Чтоб написать родным возможно уже,
Как именно он выбыл. Странный полк!
Нет человека нас навесть на толк.
Павлуша! Бедный брат мой! Где, Жидкове!
"Врут все гадания ворожеих" -
Тебя мне никогда не видеть внове,
Я чувствую -- тебя уж нет в живых.
Одна, одна. Без близких мне по крови.
Мой муж убит. И братьев нет моих.
А рядом мать с душою полной веры
И гордости -- ведь "дети-инженеры"!
* * *
17 декабря 1943
Какой тяжелый год переживать
Приходится семье. Семья? Но где же.
Семьи осталось только я да мать.
Павлуша в октябре погиб. В Днепре же,
На части разлетелся. Труп лежать
Остался. На войне -- как на войне же.
Любовь, страданья, знания, тоска -
Всосались в одурь белого песка.
Уехал, выбыл. "Адрес неизвестен".
Да нет, известен. Вечность и земля.
Убили. То есть миг настал. Торжестен
Для убиваемого, лестен для
Начальства и родных. Весьма уместен,
Необходим. Для тех, кто румпеля
Пасет и кто, как "дети-инженеры",
Сидит на веслах по бортам галеры.
"Ирина, не хочу я умирать".
Но умереть велят. Отдай игрушку.
И нет суда виновных покарать.
Да их и не к чему вязать на пушку,
Раз человека не переиграть.
Списался с корабля. Ушел в усушку.
И словно так сложилося само -
Назад приходит за письмом письмо.
И Родина моя -- большая лодка,
Плывущая от раннего толчка
В зыбях и снах морского околотка
С гребцами, выдохшимись с волочка,
Идет не валко и не споро -- ходко.
Гребцы гребут, вздымаемы с ничка
Тяжелым дышлом весел, сон их цепок,
Как чистое позвякиванье цепок.
Их сон певуч. Во сне они поют
О жизни сытой. О любви победной.
Но тоны их соврать им не дают.
И радостные всхлипы песни бедной
Смокают, отмолкают, отстают,
Слиясь в воде с луною захребетной,
Якшаясь с ней под перебор лопат,
Уключин скрип и дыхов перепад.